День греха

… Зачем он тут?

Виктор покатал вопрос на языке, но так и не решился задать его вслух. Здесь, на границе с прошлым, это казалось кощунственным. Здесь начиналось и здесь закончилось его детство – за поблекшей, тронутой ржавчиной табличкой, на которой еще угадывалось название - «д. Еремино». 

- Что ты хочешь там увидеть? – спрашивала его жена, когда он собирался уезжать. – Пепелище? Ты там ничего не найдешь. Не надо тебе возвращаться…

Он поцеловал ее на прощание, погладил легонько по щеке, задержался взглядом на лице, вбирая, впитывая каждую черточку, каждую морщинку, как моряк, который уходит в дальнее плавание и не знает, вернется ли или нет. Тихонько притворил за собой дверь. Он обязательно вернется.

Ведь так?

В Еремино вела узкая проселочная дорога, колеистая, заросшая чахлой, бурой травой. По обочинам тянулся иссохший пустырь, загаженный мусором. Кажется, раньше тут были луга… Перед глазами возникла сочная, напитанная солнцем трава, где паслись коровы и овцы, где ребятишки, развалившись рядышком, цедили взглядом небеса, где в сонной истоме гудели шмели и где полуденная нега, взволнованная было редким перестуком молотков, смыкала, наконец, веки.

Где теперь это все? Куда подевались те поля и те детишки? Будто злой великан одним вдохом вытянул, иссушил жизнь, испил все соки, отравил край зловонным духом.

Никто не встретил Виктора, не перемолвился с ним словечком. Кругом – ни души. Только тени былого. Он шел по улице, украшенной воспоминаниями. Но даже память – эта могущественная чародейка, бросившая вызов самому времени – не смогла оживить то, что умерло давным-давно. По несчастью или к счастью он сюда вернулся?

Улицы поросли травой и репейником, на обочине виднелся крупный скелет – коровы или лошади и маленький череп, похожий на человеческий. Виктор с трудом заставил себя отвернуться. Ему стало нехорошо, холодный озноб пробежал по коже, забрался в грудь, затаился там, затрясся, будто напуганный маленький щенок, который прячется хозяину за пазуху. 

- Зачем тебе туда? – спросил дедок, который подвез его на стареньких - себе под стать - расхлябанных «Жигулях». – Там уж и людей почитай не осталось. Дурное место.

Дурное… Именно дурное. Почему так? Раньше оно таким не было. Что же тут произошло? Виктору захотелось развернуться и пуститься прочь отсюда, прочь от этого одуряющего безмолвия. Он пожалел, что приехал, что не послушал жену. Как писал один поэт: «не надо возвращаться в прежние места»; и, правда, не надо было.

Брошенные, обветшалые дома, провожали его недобрыми взорами. Там, где когда-то жил Женька – полузабытый друг (Где он теперь? Жив ли?) – из дверного проема, точно кишки из распластанного чрева, тянулись выцветшие вещи, точно кто-то добил измученное строение. Где же тот дон Кихот, что покончив с мельницами, обратился к  несчастным развалинам?

Вот и Володькино обиталище – халупа без окон, без дверей. Нынче там пробавляется лишь ветер. Где теперь этот Володька? Жив ли? Промозглый, сырой сквозняк донес запах мертвечины. Нет уже давно Володьки… Но что за запах? Откуда? Виктор прибавил шаг. Тревога нарастала. Она проникла в самую душу и сковала ее холодным страхом.

Вот изба бабы Мани. Она ушла, когда он был совсем маленьким – добрая, улыбчивая старушка, которая с утра до ночи сидела на лавочке перед оградкой и наблюдала за миром голубыми, ребяческими глазками. Изба теперь просела, перекосилась на один бок. Свет туда больше не заглядывал, и в ней скопилась чернота, рвалась наружу, струилась призрачным туманом и казалось, это не пролом в стене, а чье-то гигантское око, исходящее едва заметной дымкой. 

Дома, знакомые и незнакомые одновременно, шли один за другим, все ближе и ближе, смыкаясь боками, нависали, теснились к дороге, окружали, клацали обвисшими дверьми, гнали его вперед, вперед, быстрее, быстрее. Виктор побежал. Все мелькало и кружилось, как в бреду. Ему чудилось, что кто-то топает сзади, тяжко, глухо, отчего земля вздрагивала и стонала, словно каждый чуждый шаг отзывался в ней невероятным мучением.

А потом, в один миг, наваждение развеялось. Все разъяснилось и стихло. Все эти избы, точно шакалы, от которых ускользнула добыча, разбрелись по своим местам и оттуда буравили его запавшими, черными буркалами окон. Не стало того, жуткого, чудовищного исполина. Виктор дошел.

Здесь еще витал запах гари, а почерневшие стены хранили следы губительного пламени; крыша провалилась, дверей, окон – не было – вместо них, зияющие, незаживающие раны. У Виктора подкосились ноги. Внутри все затряслось. Виктор достал нож – тот самый нож, который когда-то подарил ему отец – простенький, перочинный, с деревянной ручкой, украшенной изображением якоря. Нож был прошлым. Все здесь было прошлым. Тем, с чем предстояло покончить ради настоящего. 

Виктор осторожно переступил порог. Черные стены, черный потолок, стекло и пепел под ногами. Мрак и тлен. Кажется, здесь давно никого не было. Ни людей, ни зверей. Все обходили это место стороной. Кроме него. Он прошел в зал.

- Привет! – озорно подмигнула ему сестренка – розовощекая, круглолицая, все растрепанная, босоногая, в простеньком платьишке. Он моргнул и вот – вместо милого, доброго, родного лица – обгорелая, чудовищная маска. В глазах потемнело и он рухнул на колени, едва не ткнулся лицом в пол, а когда смог подняться, никого уже не было. Господи, да что здесь происходит?!

Картина. Взгляд уцепился за нее – красочное пятно на закопченном фоне – совершенно невозможная здесь. Как она уцелела там, где все краски стерло пламя? Виктор приблизился и осторожно коснулся рукой – настоящая… Не подлинник, копия – «Демон сидящий» Врубеля. Отец любил эту картину, часто останавливался, стоял подолгу, неподвижно, рассматривал.

Что-то страшное было в том, что из всего прежнего мира, уцелела только эта картина. И Виктор. Но что-то еще было не так. Виктор стал присматриваться. Кажется, раньше глаза у демона не были такими… живыми? Зрачки тлели алым, как уголья, готовые вот-вот снова вспыхнуть опаляющим огнем.

Виктор попятился, споткнулся и упал, больно накололся о стекло и начал отползать, размазывая кровь по пепельному полу. Ему чудилось, что картина становиться все больше, что оживает, пытается покинуть ее рамки демон. Бежать, бежать!

Кто-то задержал его, оттолкнул обратно, в центр зала. Виктор обернулся. Отец. Черная, изломанная фигура с искривленным, обезображенным ртом, с пустыми глазницами. Мать, сестра встали по бокам – немые, неживые огарки прежнего мира.

- Помни, - шепнули обугленные губы, хрипло, в три глотки, как марионетки, которым задали одну программу.

Он вспомнил. Вспомнил, как маленькие детские ручонки с трудом тащили большущую канистру, а бензин выплескивался толчками, растекался по полу. Вспомнил, как чиркал и никак не мог зажечь спичку. Вспомнил яркую вспышку в ночи. Вспомнил, подпертую ломом входную дверь. Вспомнил отчаянный детский крик, который так никогда не затих у него в ушах, всегда звучал где-то вдалеке.

За спиной бился и ревел демон. Все ближе были опаленные фигуры. Пламя разгоралось в пустых глазницах, в провалах ртов. Виктор развернулся. Демон стоял перед ним – мятежный, мрачный дух.

- Только не снова… - прошептал Виктор за миг до того, как мертвецы заключили его в объятия.

И вспыхнула боль.

…  Зачем он тут?..