Поклонись как умеешь

Рассказ опубликован в независимом международном литературном журнале «Литературный ковчег».

***
Наверное, у каждого в жизни случается момент, когда вдруг хочется вернуться в свое прошлое. Но если бы это и могло случиться, нет никаких гарантий, что тебя там будут ждать. А кому-то ведь приходит в голову организовать встречу выпускников школы или вуза. Из этого на самом деле получается сказка о потерянном времени или театр абсурда.

***
Одни хвастаются ведомственными медалями, а другие — порохом в пороховницах и ягодами в ягодицах. Движущая направляющая сила того времени лишала их свободы выбора. Только обещанная комсомолом молодость оказалась просто фарсом, как и сама направляющая сила.

Те, кто собирались на такие мероприятия, с большой долей вероятности уже стали отличными бабушками и дедушками, такими же, какими были отличными студентами, подававшими собой пример и заражавшие романтизмом строительства нового светлого будущего. Но вот, что досадно: именно отличники больше всех состарились. И состарились как-то по-особенному. Как офицеры Трофимовы из культового фильма В. Рогового. Но тяготы и горести героев давнишнего прошлого можно было понять, ведь многие из них сначала присягали царю-батюшке, потом Временному правительству, то есть Керенскому, а третий раз — уже товарищу Троцкому.

Я не был убежденным комсомольцем, и учился так себе, чтобы просто выучиться. Наверное, потому так сильно и не постарел. Для меня узнаваемой на этой встрече была, наверное, только Маринка, которая, вопреки комсомольской этике, давала мне списать. При этом обязательно поучала, чтобы я не отрывался от коллектива.
А у сокурсников-отличников водка за столом как-то быстро кончилась, и они стали думать, где бы еще взять. Ведь из всех проблем на Руси, кроме «кто виноват» и «что делать», есть еще и «где взять».

Я посчитал — без меня их было десять, таких, с холестерином и сахаром, и я заказал им за свой счет еще 10 бутылок. Когда их поставили на стол, бывшие активисты и отличники, а ныне — дедушки, возвели руки к небесам, думая, что это дары. Мое студенческое прошлое стало для меня скучным, и я ушел. Добравшись до ближайшего кафе, я сел за стойку и заказал себе коньяка.

***
Ночью плохо спалось: сначала кто-то бубнил под окном, выясняя, кто и кого уважает. Они не нарушали общественный порядок, просто нудно бубнили. Потом начали ныть старые вывихи, а потом начал сниться какой-то треш. Как-то вдруг за окном зачирикали воробьи, и вдалеке зазвучала песня: «вы нас простите, но нам в Атлантик-сити».

Наступило теплое весеннее утро. Это было совсем обычное будничное утро со своими обстоятельствами и проблемами. Сегодня должна была состояться какая-то мутная встреча с пустыми разговорами, но вставать все равно надо было. У меня в конторе все как-то медленно разгонялось: женщины только закончили с макияжем, а мужчины успели выпить по бутылочке пивка. Но тут вдруг появилось обстоятельство: оно стояло за дверью с деревянной кружкой в руке и просило подаяния. Из окон конторы было видно, что проходящие мимо граждане никак на него не реагировали. И я решил нарушить это безразличие: приготовил купюру, на которую можно было купить две булки хлеба, и вышел на улицу, держа руку в кармане, сжимая там символ моего милосердия.

Просящим был юноша лет пятнадцати, в одной руке он держал посох совершенно экзотического вида. Это была необструганная ветвь какого-то дерева, и казалось, она вот-вот прорастет листьями. А в другой руке он держал ту самую берестяную кружку. На груди его, поверх одежды, висел восьмиконечный деревянный крест. Лицом он был светел, а одеждой — совершенно оборванный. Было впечатление, что он обошел половину мира и собрал с этой половины всю грязь. Он, похоже, почувствовал мое намерение, но я его осуществить не успел. Он назвался Аввакумом и поклонился до земли. Когда он это сделал, я увидел за его спиной рогожный мешок. Потом он глянул на меня такими синими глазами, что у меня не осталось сомнений, что он пришел именно ко мне.

Я пригласил его в контору, к понятному неудовольствию тех, кто ее населял. Вообще, тут была торговая зона, а в таких местах всегда свои нравы и порядки. Я распорядился позвать мне главного в одежных рядах. Он пришел, и на глазок обмерив юношу, вскоре вернулся с двумя пакетами. Я хотел переодеть путника, но кассирша, пытаясь придать своему лицу благопристойный вид, что ей плохо удавалось, заметила, что человеку неплохо было бы помыться.
 
***
И я его повез к себе. По дороге все пытался вспомнить, что знаю о таких людях –скитальцах-старообрядцах. Получалось, что ничего. А то, что помнил, приходилось на времена первых Романовых — царедворцев. И то, что Аввакум был главным оппонентом реформатору церкви Никону. Аввакум объединил вокруг себя сотни верующих, которые сжигали себя, протестуя против введения греческих церковных традиций. В итоге сам он в Москве был сожжен заживо. Да еще мне вспомнилась картина Сурикова «Боярыня Морозова», которая почитается старообрядцами как святая мученица за то, что не отказалась от веры отцов, а предпочла смерть лютую.
Я остановился на светофоре. Машину качнуло, и сидевший сзади юноша заговорил, как бы угадав мои мысли. Он сказал, что он — потомок Евдокии Прокофьевны Урусовой, русской княжны, младшей сестры Феодосии Прокофьевны Морозовой. Женщины так и не отреклись от веры и были заморены голодом в земляной яме в граде Боровск, что стоит на холмах по обоим берегам реки Протвы. Оттуда он и путь свой держит.
Все, что сейчас происходило со мной, было похоже на сказку. Но я слышал это своими ушами, и человек, который говорил это, сидел рядом!

Он пешком пришел навестить в нашем регионе своих единоверцев. А сейчас в пешем порядке собирается на святую землю к Гробу Господнему, от того и просит милостыню. Своим единоверцам же он принес благую весть.

Консьержка, то есть дежурная по подъезду, длинное имя которой, как я ни силился, запомнить не мог, посмотрела на нас совсем неодобрительно. Про нее говорили, что она когда-то служила в НКВД, потому бдительность была ее главным профессиональным рудиментом и собственным достоинством.

Юноша как был, так и зашел в ванную вместе с кружкой, посохом и в своих грязных монках с тонким ремешком и пряжкой. Я сел в кресло и пытался включить телевизор, чтобы как-то разбавить свои впечатления, но он никак не включался: вероятно, в пульте села батарейка. Кроме как шума воды в ванной комнате больше ничего не было слышно.

Мне как-то беспричинно вспомнилась вчерашняя встреча с однокурсниками, которые присягали на верность идолам и учились отлично в стремлении стать новой элитой страны, где было и бесплатное образование, и бесплатная медицина, и еще много чего доступного. Но только все это при условии, что ты будешь приверженцем того, что учение Маркса и Ленина всесильно, потому что оно верно. Теперь вчерашние активисты доживают на нищенские пенсии и размышляют, где бы еще взять. Они уже не мечтают о карьере в комсомоле, ибо такового и не существует. Но при всем этом они внутренне оставались верными все тем же идолам, и обвиняли только самих себя, что где-то недоработали и не дослужили, потому и не дослужились.

Молодой Аввакум вышел из ванной комнаты в том же самом обличии, ничего не надев из предложенного. Я не стал задавать вопросы. В моих планах было пойти куда-то поблизости и накормить его хорошенько. Но так не получилось. Он блеснул глазами, сел напротив меня, развязал свою рогожную торбу и достал свой белый платяной сверток, в котором оказался круглый хлеб с каким-то особым запахом.

Он оторвал от него кусок, остатки завернул в тряпицу и спрятал назад в мешок. Кусок, опять же, сломал пополам и протянул мне одну из половинок. Вот так мы с ним и потрапезничали, даже без воды и чая. Он попросил его не провожать, поклонился в пол, и последнее, что от него я услышал, были слова «Помните святителей и молитесь, как умеете». Я встал у окна и стал ждать, когда он выйдет из подъезда, но, простояв почти полчаса, так и не дождался. И конечно, забеспокоился, ведь просмотреть никак не мог.

***
Консьержка на меня посмотрела подозрительно и поведала, что за последний час выходила только женщина с коляской, да собачка со второго этажа. Я начал было возражать, что сам час назад заходил, и не один. И, конечно, эти слова были напрасны. Для нее они были оскорбительны, так как ставили под сомнение ее бдительность. Она сказала, что будет на меня куда-то жаловаться, и закрыла окошко.

Но я не сдавался: во дворе должна была стоять моя машина, ведь я брал ее со стоянки и ездил в контору, где все и началось. Машины во дворе не было. Я помчался на стоянку, где она спокойно стояла в своем отведенном месте. Было понятно, что это наваждение, но я пытался найти этому какое-то объяснение. Ведь когда-то я логику сдал с первой попытки, что многое значило. Вернувшись в квартиру, я начал искать материальные следы, которые подтвердили бы, что я здоров. Но, увы, пакетов с одеждой не было, равно как и в ванной никаких капель воды и тому подобного. 

И тут зазвонил телефон, чему я несказанно обрадовался. Звонил мой давний приятель
и собутыльник — завлаб контроля качества продуктов общественного питания. Он бодро сообщил, что сегодня — Масленица, она требует моего присутствия и, конечно, не за рулем. Он был настойчивым и очень убедительным. Его звонок натолкнул меня на мысль, что если хлеб был, от него должны были остаться и крошки. Благо столешница была стеклянной и гладкой. И я нашел эти крошки и собрал их, как собирают только те, кого приговорили к голодной смерти.

Теперь уже я сам позвонил завлабу. Он был как раз там, где нужно, выдавая разрешение на кормежку блинами, и был со всех сторон окружен ими. Чего-то съестного к себе в квартиру я очень давно не приносил, и потому хлебных крошек быть не должно. Когда я стоял уже в дверях, то почувствовал, что начинаю как-то здраво соображать. Во-первых, вчера была суббота, и точно была встреча с однокурсниками. Во-вторых, если сегодня воскресенье, то я никак не мог быть в конторе. Это, конечно, ничего не объясняло, но вселяло надежду. Похоже, я попал в какую-то параллельную реальность. И сегодня это либо подтвердится, либо я тронулся рассудком.

***
Меня, конечно же, ждали. Весь стол в кабинете был уставлен подношениями. Это были образцы блинов от всех городских производителей. Среди них пыхтел электрический самовар. Кроме моего друга в кабинете была дама, которая всегда участвовала в наших пьяных посиделках.

Она была блондинкой, лет так за сорок, высокая, без всяких намеков на худобу, да при всем этом на высоких каблуках. Она водку всегда пила наравне с нами, но была скора на руку и могла быстро создать уют и порядок без просьб и понуканий. Звали ее Алла Прокопьевна. Должность ее в конторе моего друга и семейное положение мне были неизвестны. Одевалась она по одному и тому же шаблону, но снизу всегда были штаны разных оттенков — от черного до темно-вишневого. И все, что они обтягивали, без преувеличения было чистым мармеладом, и я не без основания переживал за здоровье своего приятеля, когда вокруг него столько сладкого.

Похоже, вид у меня был действительно потерянный, поэтому обошлось без приветствия. Алла Прокопьевна взяла у меня из рук чашку Петри и, вильнув «мармеладом», вышла из кабинета. Но быстро вернулась, сказав, что бумажку с анализами скоро принесут. Приятель мой дотянулся до холодильника и достал оттуда «Змея Горыныча», открыл, а Анна Прокопьевна разлила по хрустальным лафитничкам.
Я же сказал, что пока не принесут результаты, пить не буду. Они настаивать не стали, но явно были не в восторге от моей настырности. Наша статная дама опять ушла, а мы сидели и безмолвствовали, как и блины с икрой, тоже застывшие в ожидании. Алла Прокопьевна начала комментировать бумажку прямо из дверей, с удивлением. Крошки действительно были хлебные, только не влезали в лабораторные эталоны, они на них просто не откликались. Это был хлеб на ржаной закваске, и содержал он в себе муку пшеничную высшего сорта, муку ржаную обдирную, воду питьевую, солод, семена кунжута и кориандра. Для меня это звучало вообще непонятно и ничего не рассказывало. И тут слово взял мой приятель, он сказал, что как только замахнем, он все это расшифрует. Я подчинился. Блин с икрой был выше всяких похвал. Я его прожевал и вопрошающе стал смотреть на приятеля. И он так сказал:

— Аллу Прокопьевну удивило, что в нашей картотеке не нашлось рецепта такого хлеба. Но она имела право удивиться. Я ведь тоже в таких чувствах, но знаю ответ. Я, мой друг, если помните, копался в хлебопечении России середины XVII века. И ваш хлеб — от земли, как и сам человек, которому и было заповедано питаться от земли. Это освященный хлеб, и его рецепт давно утерян.

Наконец-то поняв, что я не сумасшедший, я попросил еще себе налить. После третьей Алла Прокопьевна вдруг сказала, что сегодня еще и Прощеное Воскресенье. Я опять отчего-то вспомнил седые или лысые головы своих сокурсников и морщинистые лица сокурсниц. Они верили свято в свои идеалы и в своих идолов на городских площадях. И никогда не признают себя заблудшими, ибо их учение — единственно верное. Но при том они не считали себя идеологическими фанатиками. Эти мысли приходили ко мне в голову по мере насыщения водкой и блинами. На сладкое я не остался и уехал домой. Консьержка узнала меня в лицо, но не спешила открыть. Наверное, хотела насладиться ощущением, что я буду просить прощения за подозрения в том, что она не бдительна.

***
Ночь опять была беспокойная, но не от плохих снов или внешних раздражителей, просто надулся живот и никак не принимал обычную форму. Фаршированные блины с водочкой, казалось, имели намерение вернуться. Но утро неизбежно наступило, и я долго не решался подняться с постели. Я пытался убедиться, что по всем приметам сегодня понедельник, и я хоть как, но должен доползти до конторы. Погода за окном была, похоже, теплой, но не солнечной, именно по шаблону понедельника. Пока собирался, вылакал из горла две бутылки Боржоми, и вместе с отрыжкой наступило облегчение в животе. Он принимал-таки свою форму и начал чуть-чуть проминаться пальцами.

Сменная консьержка была с ярко накрашенными губами, мила и приветлива. Наверное, одинокая, подумал я. А на стоянке в будке сторожей вообще никого не было, видимо, по нужде отлучились. С похмелья у меня всегда за рулем было ощущение, что каждый участник движения пытается меня или подрезать, или подтолкнуть.
В таком состоянии меня постоянно тянуло влево, но явно не по политическим убеждениям. В похмелье была всегда своя параллельная реальность.

В конторе была кассир, она же бухгалтер, красавица средних лет, которая гордилась тем, что имеет свою особую точку зрения на жизнь, и в первую очередь эта яркая индивидуальность была в одежде: вся она была клетчатой масти. Меня, конечно, удивляли клетчатые ботинки, но клетчатые ногти поразили окончательно. Как ни странно, все это, вместе с бижутерией, ей было к лицу. Однажды она совершила трудовой подвиг, спрятав от проверяющих под юбкой-разлетайкой черную бухгалтерию. В работе она была сметлива и изворотлива. Звали ее Дарьей, а между собой величали Дуняшкой. Сегодня она была ну совсем в шотландском стиле, а в лице ее был какой-то основательный трагизм. Оказалось, что вчера она принимала участие в сотворении чучела зимы, и когда оно загорелось, и все ликовали, ее любимый убежал и больше не показывался. Дуняша и теперь не знала о его местонахождении. А теперь она смотрела на меня в ожидании сочувствия, и вместо того чтобы спросить «что делать», я вдруг произнес фразу, сразившую меня наповал.

— Молись, как умеешь.

Дуняша убежала с круглыми глазами, а я сидел ошарашенный.

Понедельник был как понедельник, и тянулся он очень медленно. Я впал в меланхолию и стал опять думать о своих сокурсниках, но теперь уже с сочувствием. После обеда появилась Дуняшка, но уже с мокрыми от радости глазами. Она поблагодарила меня за участие в ее проблеме, и у меня была полная уверенность, что, если еще нагрянет проверка, она снова спрячет черную бухгалтерию под юбку-разлетайку. Вскоре приехал мой приятель со своим «мармеладом», и мы поехали поправлять здоровье. Жизнь, которая не требовала усилий над собой, продолжалась, а несварение как-то не страшило.