Записки лишнего человека Продолжение 6

Продолжение

      Странно дело! Ведь в высшей степени идиотский обряд: забивать в покойника кол, а на душе стало спокойнее: теперь он не придёт. Хм, а ведь если бы это сделать с Ленском… А может быть, ещё не поздно? Шутка, конечно. Не пойду я в него кол забивать. Да и не забить всем моим призракам кольев. С ними надо как-то по-другому…

24 мая

       Бабы шепчутся, что пасха в этом году была не правильная, оттого и чёрные грозы, потому и русальная неделя будет лютая. Вечером вокруг Анисьи собрались молодые девки и ребятишки, и она наставляла их:

«А если русалка тебя спросит: «Что растёт без кореньев?» - отвечать надо «Камень». Если спросит: «А что цветёт без семени?» - отвечайте: «Папоротник», а если спросит: «Что бежит без поводьев?» - отвечайте…» Что нужно отвечать, я не расслышал, а Анисья уже начала шептать заговор.
      
     К счастью, у меня была под рукой тетрадь – последние дни я постоянно таскаю её с собой – и я успел записать: «Если услышишь шум в камышах, шепчи (и Анисья шептала, выпучив глаза): – полынь в очи, железный прут в бочи! Иди туда, где росла, где тебя мать родила. Меня не замай, мимо пробегай. А уж если попалась тебе русалка на пути, то не беги от неё, страха не показывай, а очертись округ себя и громко говори:

  - Святой железный тын, замкнись вокруг меня, рабы божией Анисьи.
    Не подступись ко мне, водяница-чертовка, ни с суши, ни с воды.
    Земля заклята, железо свято.
    Аминь.

Полынь тоже при себе надо на русальной носить. В карманы натолкать, за пазуху, на шею пучочек повесить. Русалки страх как полынь не любят! Вот если русалка тебя спросит: «Петрушка или полынь?», что ты ответишь? Анисья упёрлась взглядом в битого за сметану мальчика. «Петрушка», - ответил тот после колебания. «Ага! – тогда русалка скажет: ты моя душка! – и начнёт тебя щекотить. Вот так».
И Анисья стала мальчишку щекотить. Все засмеялись.

- Повтори заклинание, бабушка, - робким голосом попросила стройная, белокурая девочка. Видно было, рассказ Анисьи она восприняла всерьёз. Анисья повторила, и дети шептали за ней следом.

- Бабушка, а почему русалки щекотят? Зачем им эта потеха?, - спросил дворовый мальчик.

- Дак это у них не потеха, это злоба их девичья так наружу исходит. Они ведь кто? Девки невенчанные, любви земной не узнавшие, либо девицы, от тоски в омут сгинувшие. Внутри у них, почитай, окромя холодной воды ничего не осталось. А живой человек – он же тёплый, в нём кровь играет, в нём душа дышит!

Как поймает русалка мужика в поле али у заводи, дак её от нашей живой теплоты корёжить начинает. Руки у неё ледяные, пальцы тонкие, точно прутья ивовые. Начнёт она парня по груди, по рёбрам гладить – не любя, а ластясь, как кошка чужая. А от пальцев её ледяных по коже живой такой озноб идёт, такой зуд нечеловеческий, что у человека дыхание перехватывает.

Оно ведь как: русалка-то смеётся, у неё голос как колокольчик серебряный, морок наводит. И человек супротив воли своей хохотать начинает. Тот хохот не от радости, упаси Бог! Это судорога смертная.

Русалка пальцами по рёбрам водит, самое сердце ищет, измором его берёт, пока у парня дух не займётся и жилы от этого дикого смеха не лопнут. Воздух изо рта выйдет, а вдохнуть обратно водяница не даёт – целует в губы мертвым своим ртом, всю теплоту в себя втягивает. Так и находят их потом – лежат в траве, глаза выпучены, рот разинут, будто всё ещё смеются, пальцы скрючены, а на груди – синие пятна от девичьих пальцев…  Ну всё, теперь спать бегом, пострелята, не то кикимора утащит».

    Пойду, пожалуй, и я спать, а то, хе-хе, кикимора утащит.

    Уже полночь, а я всё никак не усну. Мысли лезут одна другой мрачнее и мерещится разная нечисть. К счастью, в шкафу обнаружилась почти полная бутылка коньяка.

25 мая

       Я стоял на излучине незнакомой широкой реки. Была ночь, но небо светилось мертвенным, фосфорическим светом. У берега росло голое дерево, похожее на дуб. Да это и был дуб, но он был чёрен и без единого листа, и его чёрные ветви шевелились, словно пальцы мертвеца.

Река подернулась рябью, и из чёрной, как дёготь, воды медленно, одна за другой, появились русалки. Беззвучно, без единого всплеска. Их было десятка три. Белые рубахи без поясов колыхались, длинные зелёные волосы волочились по земле, как речные водоросли. Да это водоросли и были.

Я стал вспоминать, чему учила Анисья, но мысли ворочались вяло, как будто во сне, и я ничего не вспомнил, кроме того, что надо очертиться кругом.

     Но они сами окружили меня плотным, дышащим холодом кольцом и закружились в хороводе. Послышалось мелодичное пение:

Как по лугу, по лугу, по луговому,
Бегут девки по берегу крутому.
Уж вы девки-косатки, вы не стойте,
Вы Евгению заупокойную запойте!

Ой, ты барин наш, барин, холодный дух,
Твоё сердце ослепло, твой разум оглох.
Ты ходил по земле – каблуком стучал,
Ты живую любовь да на дно венчал.

А в Тихом омуте вода чиста,
Там лежит твоя невеста без креста,
Она дитятко баюкает во мгле,
Ему места не сыскалось на земле.

Выходи к нам, Евгений, во ржаное поле,
Мы с тобой поиграем на воле!
Мы совьём тебе венок из трын-травы,
Зацелуем тебя выше головы.

Мы по рёбрышкам твоим пальцем проведём,
Всю тоску твою на дно мы заберём.
Будешь песни с нами петь да хохотать
Будешь в люльке студеной засыпать…

Усни, Евгений, усни…
В воду к нам шагни…

     У меня закружилась голова, а ноги - обмякли. Хоровод закрутился быстрее, и от него отделилась одна фигура. Это была она – моя черноокая белянка. Её лицо было синим, а в руках она держала страшную глазастую куколку размером с мизинец. «Это твой папа», - сказала она, и куколка тоненько захихикала и потянулась ко мне ручонками. С резким криком: «Иди к папочке» она бросила в меня куколкой.

     Куколка не растерялась: она тут же юркнула ко мне за пазуху и начала быстро перемещаться под одеждой, вызывая непереносимый зуд. Я стал ловить её, и поймал бы, но русалка подошла ко мне вплотную и со словами: «Дай я тебя обниму» протянула свои тонкие ледяные руки и коснулась моих рёбер. Её ногти – острые, как зубы щуки, легко распороли мой шёлковый жилет и вошли прямо под кожу.

       Началась настоящая щекотка, против которой зуд, вызванный моим бастардом, вспоминался, как сладкий сон. Вот тогда я и подумал о могильной тишине и приятном запахе сухого дерева. Сейчас бы туда!

       Но покой мне лишь мечтался: я начал смеяться. Но это не был человеческий смех. Из моей гортани вырывался жуткий, лающий, утробный хохот. Каждое прикосновение её ледяных пальцев обжигало тело абсолютным, запредельным холодом. Они рвали мою плоть изнутри, не проливая ни капли крови. Они щекотали мои лёгкие, моё сердце, мои обнажённые нервы.
   
       Я хохотал так, что у меня трещали челюсти и лопались сосуды в глазах: прежде чёрный, мир приобрёл кровавый оттенок; во рту тоже ощущался привкус крови.
    
      Самый ужас был в том, что я не мог умереть. Если раньше я смерти боялся, то сейчас мечтал о ней. И я понял, что нет ничего страшнее смеха.

«Если это кончится, то я никогда больше не буду смеяться» - угасающим маятником пульсировала в мозгу последняя мысль. Русалки ухватили меня и поволокли к воде, как вдруг раздался низкий, на уровне инфразвука, рык.

     Это вызвало у русалок замешательство. Они отпустили меня и заняли круговую
оборону. «Эй вы, тухлые селёдки! Прочь от кума» - услышал я нечеловеческий голос, и даже творения Бетховена не казались мне столь сладкозвучны, как этот звериный рёв.

    Это был Миша. Он гаркнул так, что дрогнула земля, и русалочье кольцо распалось, и они бочком-бочком потянулись к реке, опасливо озираясь на моего избавителя. Их можно было понять: огромный медведь выглядел весьма зловеще.

     Проводив русалок недобрым взглядом, он подошёл ко мне и со словами «Пора вставать!» бесцеремонно взял за грудки и встряхнул. Голова моя дёрнулась, я открыл глаза, и увидел … Зарецкого!

- Пора вставать! Седьмой уж час! Смотри, кого я к тебе привёл!

Продолжение следует