Сашка ч. 3 гл26-30

                26

   Карантинщиков раскидали по разным отрядам. Процедура простая – в баню, а потом – кого куда. Сентель уморил шутками воспитателя, чтобы оказаться с Сашкой. Помогло ещё и то, что воспитателем был  добродушный очкарик.
   Второй отряд, куда направили Сашку и Сентеля, находился в середине прочих похожих бараков; здание  его напоминало угол, рядом с остриём которого встроено было деревянное крыльцо. Здесь располагалась дверь. Она с шумом распахнулась, и из неё в горизонтальном положении, скользя животом по  полу, выпорхнул  мальчик. Сев на пол и приподняв штанину, он стал вытаскивать из колена занозу. Первое впечатление от прибытия в отряд друзья получили. Сентель, порывшись в карманах, нашёл булавку и протянул её малышу. Тот, посмотрев на Сентеля глазами, полными слёз, вскочил и нырнул за дверь. Туда же вошёл молодой воспитатель, пальцем позвав за собой приятелей. И привёл их по коридору в комнату воспитателей. В ней стоял сумрак от табачного дыма. За столом вальяжно восседал знакомый Сашке сероглазый. Сашка испугался, узнав  его. Это был Мишаня, который, как музыканты говорили, дружит с Молчаном.
   - Теперь давайте знакомимся, - сказал молодой воспитатель. - Меня зовите Юрием Пантелеевичем, а  его, - он ткнул пальцем, - Михаилом Фёдоровичем,  он старший воспитатель, сам был раньше колонистом.
   - И что, змеёныш, кусаться будешь? - Посмотрел Мишаня на Сашку.
   - Нет,- мотнул головой Сашка.
   - Конечно, потому что зубы я тебе выбью.
   На этом со знакомством предполагалось, видимо, закончить, но Сентиль скорчил уморительную рожу. Увидев её, Мишаня рассмеялся.
   - Где ты, Юра, эту обезьянку отыскал? - спросил он, смеясь. - Курить хочешь? - Он подал Сентелю горящую папиросу.
   Улыбаясь, Сентель потянулся за ней; пощёчина прозвучала громко, на окнах даже от звука её зазвенели стёкла. Сентель уставился на Мишаню  распахнутыми глазами.
   - Чего смотришь? - прошипел Мишаня.
   - Шустрый ты, Мишаня Федя,- кривя улыбку, ответил Сентель.               
   Почувствовав в тоне сказанного издёвку, Мишаня выскочил из-за стола, как ужаленный, и, подскочив к Сентелю, рубанул его по спине ладонью. Сентель согнулся, но выпрямился и, продолжая рот кривить в улыбке и глядя в глаза Мишани, крикнул:
   - Бей, Мишаня Федя, бей, может, ручку  отобьёшь.      
   - Тьфу! - плюнул в лицо ему Мишаня. - Гони их, Юра, в  седьмую секцию, после я ими займусь.
   Мальчишки пошли вслед за Юрием Пантелеевичем. По обе стороны коридора сквозь стёкла, что над дверьми, просачивался мутный свет, бликами ложась на стены. Запахло туалетом.
   - Это помещение всегда должно быть чистым, -  ехидно улыбнулся воспитатель, - иначе попадёте в немилость Михаилу Фёдоровичу. Занимаются его уборкой обычно нарушители, так что думайте.
   Он остановился у крайней слева двери и открыл её со словами:
   - Ваша группа. Самая отпетая. И командира нет;  скоро выберем.
   Ряды коек стояли в комнате не ровно. Откуда-то из  глубины  её вышел подросток.
   - Почему не докладываешь, дежурный? - строго спросил воспитатель.
   Подросток лениво подошёл ближе. Заспанное лицо его изобразило улыбку. Сашка обратил внимание, что ноги у него обуты в большие  ботинки. Воспитатель повторил вопрос. Подросток потянулся и, зевнув, отвечал:
   - Ну, чё, нормально всё, никого нету, - он залез рукой под рубаху и почесал спину.
   - Акулов, - не повышая голоса, спросил воспитатель, - разве так докладывают?
   Подросток опустил руки по швам и промямлил:   
   - Дежурный по секции Акулов. Происшествий нет. Группа в школе.
   - Ну, ведь мог же, -  похвалил  воспитатель. -  Теперь  постели  прибери. И хватит кимарить –  царство небесное проспишь, Акулов.
   Подросток, не слушая его, уставился на Сентеля, у которого скорчилась уморительная рожица, отражая внутреннее восприятие происходящего.
   - Чё уставился? - прошепелявил Сентель. – Слушай, чего говорят.
   Акулов, громко смеясь, пошёл заправлять постели. Воспитатель вслед ему крикнул, чтобы он показал новеньким их места, и вышел за дверь. Сентель подошёл ближе к дежурному.
   - И чё смеялся? По носу хочешь?
   Он даже поднял руку, но в неё вцепился подбежавший Сашка:
   - Не задирайся! Придут другие, навешают.
   - Вот, вот, получишь по хребту, - выкрикнул Акулов.
   Сентель отошёл. Акулов оказался не злопамятным. Он шустро поменял  рваные простыни на грязные, но целые, вытянув их из других постелей,  и поправил одеяла.
   - Бельё сменено, можете койки занимать, - доложил. - Сказав это, засмеялся. – Пойдёмте, что-то покажу.
   Он вышел из комнаты и открыл дверь, что напротив.
   - Смотрите, какой порядок!
   Сказав это, он вошёл в комнату, пригласив туда остальных. Пол в комнате блестел, будто натёртый воском, ряды кроватей были выровнены - по струнке, постели заправлены аккуратно.
   - Видали! - воскликнул Акулов.
   - Тебе чего, Акула? Кыш! – От  окна  отошёл  дежурный  группы с книгой в руке.
   - Мы только глянуть, - буркнул Акулов, поспешно отступая к двери. - У них тепло: все окна в  порядке. - С завистью сказал он уже в коридоре.
   Возвратившись в свою секцию, Сашка, внимательнее глянув на окна,  понял зависть Акулы: в их спальне все стёкла были из кусков, иные куски  отклеились, и в дыры сквозило. Акула, – дать кличку с такой фамилией запросто, - сел на кровать и вынул из-под рубашки чистое полотенце. Потом, покопавшись в кармане штанов, достал ножик, переделанный из ножовочного полотна, и, взяв в зубы край полотенца,  искромсал его.
   - Зачем полотенце испортил? - удивлённо спросил Сашка.
   - Было полотенце, теперь портянки, - весело сказал Акула и, вытащив из ботинок грязные ноги, начал их заворачивать. - Теперь тепло и мягко. А  полотенце это чужое: я стыбрил у тех. – Он ткнул пальцем в сторону соседней секции.
   - Когда успел? - удивился Сашка.
   - Хочешь жить, вертись. Мишаня говорит: « Когда ходите в  баню,  пополняйте бельё, у чужих воровать можно». И мы пополняем. И за счёт нас пополняют. Вот так. Давай покурим, пока тихо. Поскребём в карманах. У меня  газета и спички есть.
   Предложение понравилось; все потрясли карманы,  махорки  набрали  на закрутку. Акула первый затянулся  и, передав цигарку Сентелю, подошёл к двери.
   - Буду на атасе, - пояснил. - Мишаня меня раз застукал, так заставил непотушенный бычок проглотить. Я щёку себе сжёг.
   - Ого, надымили. А если зайдёт кто? -  Сашка,  перестав  курить, стал ладошкой разгонять дым.
   - Всегда бояться будешь? Докуривай, - ухмыльнулся Акула. – Но пора идти в столовку. Бежите  за мной! - Он, махнув  рукой, вылетел за дверь.

                27

   Выбежав из коридора на воздух, Сашка  догнал  пацанов. Здание столовой примыкало к клубу, где проводили время подростки-музыканты: оттуда слышались протяжные звуки трубы. Сентель направился к двери столовой, но увидев, что Акула побежал за угол кирпичного здания, направился за ним. Чуть отдышавшись, Акула объяснил, что они опоздали, скоро Мишаня выведет отряд из столовой, и если их заметит, то может присоединить к отряду, а за опоздание лишит обеда. Подкравшись к окну, он заглянул в столовую.
   - Пожрали, выйдут сейчас; Мишаня бракует.
   - Кого бракует? - спросил Сентель.
   - Посмотри сам.
   Сентель, высунув в окошко половину лица, увидел, как Мишаня сваливает кашу в миску с супом.
   - Нетронутые порции бракует, - пояснил Акула. - Придётся вам в столовку идти: я – дежурный, он мой обед   не тронет, а ваш забракует.
   Новички пробились сквозь толпу выходящих из столовой и предстали перед глазами Мишани; тот, усмехнувшись, пригласил их сесть.
   - С аппетитом покушайте. - Ещё раз глянул  на  новичков.
   Сашка, чувствуя голод, придвинул к себе  тарелку, в которой  из  супа выглядывала  каша. Сентель  сделал то же.
   - Что вы, что вы! Не вздумайте! -  перед ними  вырос Акула. – Он же забраковал.
   - И что? - спросил Сашка.
   - Не понимаете? Если кто-нибудь съест забракованное, даже насильно, его звать будут Помойкой. Нет ничего хуже. Над Помойками  издеваются. Ещё если хлеб упадёт на пол, его поднимать нельзя, а кто поднимет, Помойкой станет.
   Сашка внимательно слушал, постигая  тонкости  новой жизни.  Когда вышли из столовой, чувствуя голод, Акула, сославшись на то, что он дежурный, покинул их. Друзья решили до ужина походить. Прошли мимо школы, мельком глянув по очереди в окно. Увидели аккуратно стоящие парты.
   - Учиться погонят... - вздохнул  Сентель. -  Меня  во  второй  класс.  А тебя? -   обратился к Сашке.
   - В четвёртый.       
   - Мне тоже в четвёртый бы, но я сказал, что во второй: здесь за двойки наказывают. Понял, Сашок?
   Побродив по территории, они подошли к бане, что располагалась у забора. К торцу её была приставлена лестница, которая вела на чердак. А чердак – это интересно. Сентель начал обследовать стропила и балку. И не зря! Через какое-то время в его руках оказалась чья-то заначка – спички и полпачки махорки. Закрутили две цигарки. Звуки со стороны входа на чердак заставили насторожиться. В проёме показался черноволосый, мускулистый подросток. Он тоже увидел их и, вдруг, повисев на стропиле и раскачавшись, как обезьяна, перепрыгнул на вторую стропилу, потом, так же, и на третью. И вот добрался до приятелей и спрыгнул около них. Обращали на себя внимание его руки с незажившими ранами. Паренёк, глянув на друзей  злыми,  смоляными  глазами, спросил:
   - Нравится чужой табак курить?   
   Сентель протянул ему остатки махорки:
   - Возьми. Мы не знали, чья махорка. Прости.
   - Ладно, пацаны, - подросток улыбнулся. - Я вас не видел в колонии.
   - Мы новенькие, - тяжело вздохнул Сашка.
   Подросток скользнул  понимающе взглядом по Сашке и остановил его на Сентеле. Тот скорчил гримасу, подросток рассмеялся.   
   -  Давай знакомиться, - он протянул Сашке  ладонь. -  Меня звать Ланок.
   - Сашка.
   Ланок  глянул  на Сентеля. Тот растерялся.
   - Сентелем  его зови, - за него ответил Сашка.
   Познакомившись и усевшись, кто где, малолетние узники принялись раскуривать цигарки и болтать на тему, как кто сюда попал. Ланок находился здесь год. Отец его - молдаванин, мать – румынка. Детство его прошло в Кишинёве, потом он бродяжничал с родителями, а после смерти отца попал в детский приёмник, а затем - сюда после отказа матери от него. Без утайки рассказал о себе и Сашка. До Сентеля очередь не дошла, так как пора было уже идти на ужин.
 
                28

   Ланок имел крутой нрав. Если решался он на что-то, то не мучился сомнениями, как это бывало с Сашкой. За свой характер нередко расплачивался карцером или побоями, но всё равно мог оскорбить хоть кого, даже самого начальника колонии. Из-за этого однажды пролежал в санчасти  неделю с трещиной в черепе. В последнее время Сентель и Сашка с ним сдружились, хоть последний был из другого отряда. Место встреч их - чердак бани, потом чердак второго отряда, где кровля была без щелей.   
   Проблема с табаком была привязана в колонии к трудовому воспитанию: за осьмушку махорки в  станочном цехе надо было обточить восемьдесят плит, а за пачку папирос – очистить часть формовочного цеха от литья. Крючкам из толстой проволоки приятели часами перетаскивали литьё в наждачный цех. Когда троица встречалась на чердаке бани, то разговаривали о побеге. Ланок вспоминал попытки, заканчивающиеся побоями и карцером. Теперь решили бежать втроём. Ланок предлагал различные варианты. Сентель соглашался на любой.
   Однажды Ланок вбежал в секцию с новой  идеей. Идея простая: у столовой стоит автомобиль, только что разгруженный. Так вот – пока шофёр обедает в столовой, надо, по мнению Ланка, себя чем-нибудь привязать под кузовом, и таким путём выехать за территорию. Сашка назвал план опасным, а Сентель  сказал, что он от Сашки ни на шаг.
   Ланок психанул и отправился бежать один.  Залез под автомобиль, но тот долго стоял, и Ланок, не вытерпев, выбрался из-под него и попал в руки водителя. Отсидев неделю в карцере, вышел оттуда с обидой на дружков и перевязанной тряпкой рукой. Встречи их прекратились. Когда же Сашка, наконец, увидел его и спросил, что это у него с рукой, он поморщился и, спрятав руку в карман телогрейки, сказал, что обморозил её под машиной. После этой встречи к друзьям  возвратились  прежние их отношения, однако разговоры о побеге были пока отложены.

                29

   Зима в Хакассии суровая. Жизнь за колючкой, наполненная злобой, матом и побоями, не показалась Сашке страшней той, что может оказаться на воле, если, убежав, попасть в тиски холода. Однако случилось событие, поставившее под сомнение такое соображение. Командовать их отрядом поставили верзилу. Он окружил себя, естественно, шестёрками и мог подкинуть ради порядка хоть кому, чем не отличался от прочих командиров. И всё же был весёлым, и напрасно  не угнетал. Это Мишане не нравилось, так как подобное поведение противоречило методам его собственного воспитания. Недружелюбие его проявилось уже скоро: проходя вдоль строя колонистов, он харкнул верзиле в лицо. Не решившись что-то ответить, тот, молча, вытер рукой плевок. Текущая  по лицу слюна вызвала у колонистов смех. Но Сашка глянул зло на Мишаню и неслышно прошептал: «Скотина!» Мишаня, видимо, заметил его взгляд. Подойдя к Сашке, он хлестнул его по лицу. Сашка упал на снег. Поднимаясь и становясь в строй, он с горечью подумал: «Предупреждал же Акула – не портить отношение с Мишаней, его бояться.  Надо убегать».               
   - Эх, Сашок, - загнусавил, головой качая, Акула. - Чуть что -  наряд в туалет.               
   - Пан или пропал, - хмуро отмахнулся  Сашка.
   Но отмахнуться от унылых мыслей было   трудно. Всё равно попадаться на глаза Мишане  придётся. Спасибо ещё, что их воспитатель, очкарик, не был склонен к жестокости.
 
   С тёмными мыслями Сашка воевал  воспоминаниями. У него теплело на душе, когда он представлял себе бабушку Агафью. Когда ему виделось её лицо, он не в силах был удержаться от слёз, закрывался одеялом с головой, страшась расспросов. Его слабые пока мышцы сжимались в комок, точно готовясь к прыжку: «Бежать! Бежать!». Перед глазами его являлись картины свободы, на которых изображены были леса, луга. Увы, реальность  оказывалась другой – заборы и, под ними, покрытая снегом земля.
   После занятий в школе, поев, он направлялся в рабочую зону, что примыкала к жилой. Забор рабочей зоны находился вне обзора охранников, и Сашка каждый день, кроме воскресенья, остриём, заправленным на наждаке, успевал копнуть почву под ним, после чего оставлял в подкопе железку, присыпав её снегом. Со временем лаз был готов, но побег откладывался: было холодно.
 
   Действительно, суровые задули ветра. Сашка,  забегал в литейку, на ходу поприветствовав дядю Колю – рабочего, и принимался за обычное дело – зарабатывал пачку минусинской махорки, перетаскивая крюком к наждаку плиты, тисы и поддувала для печей или потел у наждака, где стачивал края плит и тисов. Махра здесь была подобием валюты: несколько щепоток её можно было обменять на горбушку хлеба или кусочек сахара у работающих при кухне. Сашка пользовался этим, разумно считая, что бежать, не подумав  о еде,  глупо. 
   Он упорно готовился к побегу. План был прост:  с  наступлением тьмы подползти к подкопу до того времени, как загорится прожектор, и пролезть в рабочую зону, закрытую к тому времени, потому  безлюдную. Сашка зажмуривал глаза, представляя свободу. О ней мечтал и Ланок. К побегу готовились  вдвоём, решив не брать слабосильного Сентеля. Но в их план неожиданное вмешалось событие.

                30

   Учёбу отменили, колонистов построили на заснеженном стадионе, что примкнул к рабочей зоне. Сашка, стоя близко к подкопу, скосил глаза и отметил, что, присыпанный снегом, он не заметен.
   - Товарищи воспитанники! - между тем, произнёс начальник  Д.Т.В.К., голос его задрожал. Он сжал скулы, выдержал паузу и продолжил, сняв шапку: - Умер вождь, Иосиф Виссарионович Сталин. - По стадиону прошелестел вздох, послышались громкие всхлипы.    
   Колония погрузилась в траур. Вывесили чёрные флаги и окаймлённые черными полосками портреты  вождя. А когда начались занятия в классах,  учащимся предложили рассказать на память стихотворение о Сталине; декламирующие получали пятёрку. Сашка тоже получил пятёрку, процитировав строчки: « Над дубом высоким две птицы летали, один сокол – Ленин, другой сокол – Сталин».
   Пока был траур, о побеге не могло быть и речи: внимание к колонистам со стороны воспитателей было   очень строгим. Но когда сняли траурные флаги, в один из заснеженных вечеров подростки решили бежать. Первым к подкопу подполз Сашка, за ним – Ланок. Молдаванин согласился бежать, несмотря на то, что обещала приехать мать. Как-то он Сашке рассказал, отчего отказалась она от него: он украл дома деньги, которые прокутил. Но, наверное, она простила его. И всё равно он решился на побег.
   - Ну, чё? Я полез,- с волнением в голосе шепнул Сашка. Он уже успел отгрести снег и убрать в сторону железку.
   - Сашёк, подожди. - Ланок замялся и мрачно покосился. -  Я пойду назад. Мать приедет. Она простила меня. Зачем же бежать мне?
   - А что раньше думал? Может, струсил?
   Ланок, промолчав, пополз назад. Сашка понимал, что про трусость сказал с досады: уж в этом Ланка нельзя никак обвинить. Но пока делать было нечего; махнув рукой и заново засыпав подкоп снежком, он пополз обратно.
   Стремление немедленно бежать на волю пришлось преодолеть разумным соображением:  во-первых, бежать  придётся одному, Ланок ждёт  мать – бродяжку;  во – вторых, всё-таки морозно.

   И вновь потянулись медлительные дни за забором. Чтоб их скоротать, Сашка ударился  в  учёбу  и чтение книг. Он читал романы, радуясь, что умом до них дозрел. Пытался найти среди мальчишек кого-нибудь, чтобы поделиться впечатлениями о книге, но нарывался на насмешки. То ли всеобщее слабоумие, то ли бездушность. Правда, это не касалось  Ланка - он  жил  какой-то своей жизнью.
   Как-то Ланок пропустил обед. Сашка увидел его, восседающим в окне недостроенной бани. Проём окна доходил до крыши. Ланок сидел в окне, повернувшись спиной и опустив голову так, что видны были лишь его смоляной затылок и плечи. Сашка позвал друга, но тот  не повернулся. У крыльца школы и у водопроводной башни стояли колонисты. Сашка незаметно шмыгнул в здание бани. Солнечные лучи косо ползли по полу, образуя полосы.
   - Ланок, чего делаешь? -  звонкий  голос  Сашки прокатился  по безлюдному зданию. - Тебя  ищут.
   - Т-с-с, - прошипел Ланок, приложив палец к губам. - Не ори, если хочешь, лезь сюда.
   - А как туда влез?
   - Вот так, - Ланок спустил перекинутую через раму верёвку.
   Упираясь ногами в стену, Сашка поднялся наверх и присел рядом с Ланком.
   - Чего сидишь голодный?
   - Сашка, хана мне – не могу жить в неволе. Не приедет она за  мной, это брехня. - Ланок сжал кулак и ударил себя по груди. - Мне не надо ничего – ни  обед,  ни  школа. Я спрыгну с крыши вниз головой, и прощайте мамаша и брат!
   - Брось, Ланок. Зря не побежали тогда. Но теплей будет – повторим.  Что,  согласен?
   - Спасибо, Сашка, а я подумал, что ты не побежишь уже со мной. И знаешь что? Нечего нам бояться: попки на вышке стрелять не станут – мы малолетки; да и у них в стволах наверняка холостые патроны, чтобы только большой шум был.
   - Я тоже так думаю. А теперь на ужин пойдём.