Хроники господина географа - 1. Абитуриент

Ближе к полудню на барже началось оживление. Стоящий на носу лоцман принялся выкрикивать названия городков, мимо которых проходила баржа, пассажиры суетились: одни бросались увязывать пожитки, другие, напротив, выстраивались у борта, глазея на уплывающие назад домики, церквушки, рыбачьи лодки, сады, поля и снова дома. Подходили к столице.

«Конной тягой от Усть-Тирны до Леррена – пять дней, – торопливо записывал в дневник Густав. – В среднем, в день покрывается расстоя…»

Карандаш неаккуратно черкнул по странице, оставив четкий серый след. Густав обернулся.

Толкнувшая его и совершенно этого не заметившая толстуха загодя пробиралась к трапу, чтобы на берег сойти первой. Она тащила на себе сразу три узла, и бренчание, с которым она свалила их на палубу, слышно было, наверное, даже на берегу. К толстухе тут же подскочил шкипер.

Перебранку Густав слушать не стал. Да и к записям суета все-таки не располагала. Он сунул карандаш в корешок записной книжки, убрал ее в карман, облокотился о планшир, подпер ладонями подбородок и принялся, как прочие, рассматривать берег.

Мерно ступали флегматичные тяжеловозы, тащившие баржу. Зелени становилось все меньше, дома теснились плотнее и начали вытягиваться вверх. И движение на реке тоже делалось оживленнее: помимо рыбацких лодок, невозмутимо покачивающихся на воде, шмыгали туда-сюда перевозчики, чаще стали попадаться встречные баржи, с которыми нужно было расходиться, не столкнувшись и не перепутав буксировочные канаты. А еще грузовые барки, а еще лес, который плотами гнали с верховий… впрочем, он встречался и раньше. Вода в реке тоже изменилась: стала мутнее, грязнее и пахла неприятно.

На самом деле путешествие по реке заняло не пять дней, а неделю. Сначала баржа наткнулась на мель, именно после этого на борт взяли лоцмана. Потом долго простояли под погрузкой в Лекке. Потом у лошади отвалились сразу две подковы, где же это было… а, под Неминой, и ее пришлось спешно ковать в первой же встречной кузнице. Так и сложились два дня задержки.

Толстуха проиграла спор (против бывалого речника у нее почти не было шансов) и теперь с кислой миной отодвигала с прохода свои узлы. На нее мало кто обращал внимание – баржа вошла в Причальную протоку. Лошадей отпрягли, команда взялась за шесты, и шкипер хищно рыскал взглядом по пристани, выискивая место повыигрышней. Те, кто любовался видами, вспомнили про багаж, те, кто уже уложился, вытаскивали на палубу сумки, узлы, дорожные сундуки, галдели дети, в загоне на корме начали блеять овцы. Столпотворение, одним словом.

Густав не торопился. Большую часть вещей он уложил в сумку еще утром, а оставшееся займет не дольше пары минут. Протискиваться в первые ряды он не стремился. Лучше пропустить эту толпу вперед и сойти на берег спокойно.
Баржа ползла вдоль пристани, нехотя замедляя ход. Упираемые в дно шесты уже не подталкивали, а тормозили тяжелую деревянную тушу. Наконец шкипер прыгнул на дощатый настил и ловко обмотал вокруг толстой колоды-кнехта причальный конец. Канат натянулся, баржа дрогнула и сдала назад, мгновенно стреноженная еще и кормовым швартовым. Прибыли.

Уже на берегу, сойдя с пристани, Густав спохватился и спросил у прохожего речника, где здесь Рыбный рынок. Кряжистый парень повернулся спиной к воде и махнул влево:

– Видишь вон ту колокольню? Вот на нее и правь.

Леррен произвел на Густава именно то впечатление, которое столица и должна производить на провинциала, пусть даже и выросшего в веселом и шумном портовом городе. Леррен был огромен, богат и деловит, но самым первым и сильным ощущением было – «жарко!» На реке было прохладнее, да и ветер поддувал, а на извилистых городских улицах зной застаивался, как вода в канаве.

Что представляется при словах «Рыбный рынок»? Прохладная вода блестит на солнце. На прибрежный песок вытащены лодки и рыбаки продают с них недавний улов, судаков, лещей, жерехов, мокрая чешуя отливает то сталью, то старой бронзой. Торгуется женщина в полотняном чепце, ловко взвешивая на сильной руке тугое рыбье тело, живучий сом ворочается на мокрых досках настила, примеряются к безнадзорной корзине с окуньками нахальные кошки, а справа наплывает дразнящий запах рыночной коптильни… Примерно таким был Нижний рынок Регвика, только рыбу там продавали морскую, все больше треску и селедку, и на солнце сверкала не река, а бухта.

В Леррене рыночную площадь со всех сторон замыкали старинные дома, узкие, высокие, с фигурными коваными скрепами между этажами, плотно слепленные боками. Улицы между ними походили на горные расселины. О лежащей в нескольких кварталах реке напоминало только название.

Неуемное любопытство оказалось сильнее жары. Густав обошел площадь по краю, поглядывая то на дома, то на крытые торговые ряды, где так обыденно шумела толпа, то на маленькую, очень легкую и изящную церковь, чья колокольня помогла ему добраться сюда, то на питьевой фонтанчик, украшенный сверху бронзовой цаплей. Не следовало забывать о карманных воришках, но Бог миловал. Очень хотелось зайти еще и на рынок, потолкаться по рядам, посмотреть, чем здесь торгуют и почем, но дела были важнее. Густав нашел описанный в письме проулок (второй справа от фонтана) и с сожалением повернулся спиной к разноголосому рыночному гомону.

Рыбный рынок был просто ориентиром – в письме, которое Густав вез с собой заложенным в записную книжку, подробно рассказывалось, как добраться от него до банка Мейстеров, с которыми дед вел дела. Не везти же с собой мешок золота; денег Густав взял только на дорогу, а остальное дед перевел в столичное отделение Мейстеров. Должно хватить на все четыре года учебы.

Для развлечения он представлял, шагая по незнакомым улицам с письмом в кармане, что прокладывает курс к Островам пряностей, и приметные дома и вывески – это гавани и острова, к которым корабль подходит, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. А встречные прохожие – это другие корабли, которые идут… ну, например, из Гаухолта в Версану. Или из Реу – в Конти. А этот солидный господин, что вразвалку вышагивает впереди, – тоже за пряностями. Но Густав сейчас его обгонит и придет на Острова первым.

Он никогда еще не уходил далеко в море. Приходилось плавать с рыбаками вдоль берега и на Сельдяную банку, или Освальд звал друзей пройтись на лодке, которую три года назад подарил ему отец, но так, чтобы по-настоящему, чтобы земля вовсе скрылась из глаз и вокруг были только волны и небо… такого не доводилось. Разве что как сейчас, мысленно. Путешествие в столицу оказалось самым длинным в его жизни.

Все-таки неожиданно жарко. Густав привык к прохладному приморскому лету Регвика, где даже в июле не пекло так, как сейчас в столице. К тому же дома в эту пору деревья только-только одевались листвой, а в Леррене белое весеннее цветение уже отбушевало.

Нужный дом оказался очень солидным. Шесть окон по фасаду, три этажа, большая кованая вывеска у крыльца – туго набитый и завязанный кошелек. На черном железе ярко блестела позолота. Густав медленно поднялся по ступенькам, нашарил в кармане записную книжку, нащупал краешек письма и вдруг загадал: если здесь все пройдет благополучно, значит, и в университете дела сложатся как надо.

Тугая дверь негромко, с достоинством, скрипнула.

Большую квадратную комнату делила надвое дубовая конторка. По сю сторону вдоль стен стояли длинные скамьи, до блеска отполированные поколениями посетителей. На них и сейчас порознь сидели двое горожан. Они мельком взглянули на вошедшего и снова уставились на конторку. По ту сторону листали какие-то бумаги три клерка, один из них едва ли старше Густава, а всю дальнюю стену закрывали высокие, под потолок, шкафы, заполненные гроссбухами и папками. Стены на высоту человеческого роста обтянуты зеленоватым коленкором, пол выложен черно-белой плиткой, словно стоишь на половинке огромной шахматной доски.

– Чем могу служить? – спросил самый младший клерк, когда Густав подошел к конторке и поздоровался.

В его голосе не было ни подобострастия, на которое небогато одетому юноше-провинциалу с дорожной сумкой на плече рассчитывать и не приходилось, ни, что удивительно, этакого столичного высокомерия, которое Густав ожидал встретить. От подобного, как позже выяснилось, Карл Мейстер своих людей отучал сразу, а тех, кто не отучался, попросту выставлял за порог. Терять клиентов из-за глупого гонора подчиненных он не собирался.

Возможно, именно поэтому отделения банка Мейстеров можно было найти почти во всех провинциях Западного предела. Включая Приморье и Регвик.

– Вот, здесь все написано.

Густав протянул письмо. Он не любил объяснять в таких случаях, что ему нужно. Быстро пробежав глазами бумагу, клерк сказал:

– Подождите немного, можете сесть, – и скрылся за малозаметной дверью в углу.

Под неодобрительными взглядами других посетителей Густав отошел к скамье. Ждать действительно пришлось недолго – вскоре из-за малозаметной двери появился еще один служащий, откинул часть столешницы и открыл дверцу в конторке.

– Проходите. Следуйте за мной.

Он привел слегка нервничающего Густава в маленький кабинет: стол, несколько стульев, бюро и угловой книжный шкаф с пыльным бюстом какого-то бородатого старика наверху. Клиента опять пригласили сесть и даже придвинули к нему поднос с бутылкой вина и двумя бокалами. Сам служащий вытянул из бюро гроссбух и сел напротив.

– Итак, я имею честь разговаривать с господином Густавом Галлем?

До чего же непривычно оказалось слышать в свой адрес «господин». Это же банк, напомнил юноша себе, они ко всем клиентам так обращаются…

– Да.

Служащий полистал свой гроссбух.

– Так, все верно. На ваше имя есть счет, открытый в регвикском отделении господином Коссоном, главой рыбацкой гильдии… кстати, кем он вам приходится?

– Дед.

«И мне с ним несказанно повезло. И пусть нрав у деда крутой до крайности, и вытерпеть от него в детстве пришлось немало, но если бы не он – я бы тут сейчас не сидел».

– На счету сейчас находится четыреста двадцать восемь золотых. Предпочтете получить всю сумму или частями?

– Частями, наверное… Сколько здесь в месяц на жизнь уходит?

– Тогда рекомендую преобразовать трансферный счет в процентный. Таким образом…

Густав внимательно выслушал о процентах годовых, способах вложения, доходности и пенях за досрочное снятие, после чего они со служащим сошлись на том, что на процентный счет будет переведена только половина суммы – сроком на два года. Выгода выгодой, но и жить на что-то надо. Пришлось составлять и подписывать новый договор, потом служащий ходил в кассу за наличностью – и из банка Густав вышел далеко за полдень.

Карман приятно потяжелел, а в записную книжку теперь был заложен листок с названиями трех гостиниц поприличнее в окрестностях университета. Густав купил у лоточницы пару пирожков с яблоками.

– Приятного аппетиту, господин хороший, – широко и щербато улыбаясь, пожелала торговка, крепкая и румяная, как ее пироги, бок о бок уложенные в деревянном лотке и прикрытые от мух замасленной рединкой.

– Спасибо, матушка, – сквозь пирожок ответил Густав.

Он стоял, жевал и разглядывал улицу. Телеги, экипажи, верховые… люди. Очень много людей, привычно огибают друг друга и уворачиваются от повозок. Как… как на улице Святого Николая, соединяющей порт с Ратушной площадью. Только Святониколаевская была главной улицей Регвика, а тут все то же самое творилось на вполне обычной и рядовой.

– Ну как, вкусно? – подмигнула юноше торговка, ненадолго оторвавшись от подсчета мелочи. – А то купите еще. Дешевле отдам. Вот, с бараниной есть, последний остался, тоже объеденье!

– Да нет, я наелся уже. А скажите, матушка, как мне к университету попасть?

– К верситету – это дооолгонько будет. Это тебе, голубчик, надо сейчас прямо, вон туда, а как до площади дойдешь – повернуть влево, под вывеску с красным ключом, и снова прямо, а там уж дальше спросишь. Учиться приехал, да? На тогда, возьми на удачу.

Тут уж от всунутого в руку пирожка было не отказаться, не обидев говорливую женщину. Густав на ходу осторожно откусил от бока, принюхался к начинке. Нет, вроде ничего. Понятно, почему по такой жаре торговка их старается сбыть поскорее: чем ближе к вечеру, тем меньше на мясной пирог найдется охотников.

Вывеска с красным ключом оказалась на месте, дорогу дальше подсказали, и в конце концов, слегка поплутав напоследок, взмокший Густав оказался у цели.

Университет был основан почти сто шестьдесят лет назад королем Эдуардом Хромоногим и строился с пышностью и размахом того времени. Огромное четырехэтажное здание занимало целую сторону площади. Высокие застекленные окна, вереница белых пилястров в центральной части розовато-серого, словно мраморного, фасада, двустворчатые входные двери – как портал старинного собора, а над ними – четыре статуи, каждая со своим атрибутом: Юстиция, Теология, Философия и Искусство.

Внизу широкой лестницы, обернувшись к ступеням, каменные львы чинно придерживали передними лапами мраморные шары.

На замершего соляным столпом Густава никто не обращал внимания. Мало их, что ли, стоит каждый год перед университетом и таращится? Сразу все понятно с таким. Постоит-постоит – и очнется. Осторожно поднимется по лестнице, прочитает у входа объявление, что запись на сдачу экзамена происходит с десятого по пятнадцатое число июня в канцелярии, потрогает вытертую до золотого блеска латунную ручку, да и пойдет восвояси – в дом столичных родственников или гостиницу.


Старый господин Коссон, глава рыбацкой гильдии Регвика и патриарх обширного семейства, был из тех людей, которые признают над собой лишь Бога да короля. Не один десяток лет он уверенно правил и гильдией, и семейным делом, и не единожды случалось так, что взрослые сыновья, уже сами почти деды, стояли перед ним с пылающими ушами, комкая в руке шапку и не осмеливаясь возразить. Что уж говорить о полудюжине зятьев и паре десятков внуков, с которыми Коссон церемонился еще меньше, справедливо полагая, что уважать нужно того, кто сумел это уважение заслужить.

В начале весны, сырым и промозглым мартовским днем, когда Коссоны, Галли, Сверинги и Берры, сыновья, дочери, невестки, зятья и внуки, словом, все, кто жил в приходе Святого Петра Верхней части в Регвике и потому вынужден был посещать ту же церковь, что и сам глава семьи, выходили после воскресной службы, Коссон огляделся:

– А, вот ты где, – проворчал он и поманил Густава узловатым пальцем. – Пойдешь сейчас со мной, разговор есть.

Густав невольно замешкался и оглянулся на отца. Петер Галль раздраженно пожал плечами и показал жестом: «Иди». Последние дни он почти не разговаривал с сыном – после той ссоры, когда Густав в итоге хлопнул дверью и три дня вовсе не приходил домой, ночуя в лодочном сарае у Освальда. Тогда их помирила мать, но сколько еще таких ссор впереди?

«Вот попрошусь у деда, – сердито подумал Густав, пробираясь через толпу родственников к Коссонам, – и уйду на все лето с рыбаками. Все лучше, чем в мастерской сидеть… хоть ругаться не будем».

– Постарайся успеть к обеду, – пряча за ласковым тоном беспокойство, сказала вдогонку мать.

Анна Галль, урожденная Коссон, хоть и согласна была с мужем, все-таки жалела своего среднего сына. Очень уж сильно она боялась, что рано или поздно Густав из одного только упрямства сбежит от них насовсем, а там… долго ли в таком юном возрасте связаться с дурными людьми, да и пропасть окончательно?

Старый Коссон нахмурился.

– Поест у нас. Чай, не обеднею, если накормлю одним бездельником больше.

Густав вспыхнул, но промолчал.

Дом Коссонов стоял в хорошем месте: тремя улицами ниже, чем жили Галли, всего в двух кварталах от Соборной площади. Узкий, как все дома в Регвике, где пригодная для строительства земля стоила дорого, он вытягивался вверх на целых четыре этажа. Большую часть первого занимала гильдейская контора Коссона. Туда-то он и повел внука, крепко ухватив его за плечо.

Большая комната тонула в темноте, едва освещаемая тоненькими лучами света, падавшими от крохотных вырезов в крепких дубовых ставнях. Когда-то давно здесь была лавка… или аптека, старожилы рассказывали разное, потому что сами уже не помнили. Мудрено ли: почти полвека прошло с тех пор, как отец нынешнего господина Коссона, прадед Густава, стало быть, купил этот дом у прежних владельцев и перестроил нижний этаж. Теперь в передней части дома находилась контора, а в задней, пристроенной к скале и потому темной, кухня и кладовые.

Господину Коссону для того, чтобы дойти до кресла, свет был не слишком нужен, он и так знал, что где стоит, а вот Густав, отправленный дедом открыть на одном окне ставень, все-таки ударился плечом об угол конторки. Безотчетно потирая ушибленное место, парень закрыл дверь в прихожую и встал перед дедом, сцепив за спиной руки и высоко подняв голову.

Несколько минут Коссон сверлил внука суровым взглядом, не торопясь начинать разговор. Густав догадывался, почему: хочет вывести из равновесия. Этот фокус он знал, знал и средство против него. Густав принялся повторять в уме латинские числительные. Unus, duo, tres… нет, это слишком просто, лучше второй десяток…undecim, duodecim, tredecim, quattuordecim, quinque… нет, не так. Вечно он сбивается на пятнадцати, ведь знает же. Quindecim, sedecim, septe…ndecim, внимательно, сейчас… duodeviginti, да, undeviginti, viginti… интересно, почему двадцать так странно называется… и почему в конце десятка вдруг идет вычитание? Учебник это никак не объяснял, учитель тоже не смог ответить. Допустим, девятнадцать в римских цифрах тоже обозначается через вычитание, но восемнадцать-то…

Резкий голос деда прервал его размышления.

– Так ты, говорят, в науку хочешь податься?

Вопрос так точно совпал с тем, о чем Густав думал, что он едва не вздрогнул. Не мысли же дед читает? Затем до Густава дошел смысл сказанного, и парень крепче, почти до боли, сжал за спиной сплетенные пальцы.

Значит, вот так? Интересно, кто из родителей, отец или мать, настолько отчаялся справиться со строптивым отпрыском, что обратился к деду в надежде, что властный старик образумит его наконец. Густав с усилием сглотнул, но глаз не отвел и не опустил.

– Да.

Дед хмуро взглянул на него из-под кустистых темных бровей.

– А чем тебе отцова мастерская нехороша?

Как объяснить? Как об этой необоримой тяге к знанию рассказать тем, кому она не присуща? Все равно что описывать незрячему переменчивые краски моря. Весь последний год он безуспешно пытался убедить родителей, что семейное ремесло не для него, они так и не поверили. Тем более не поверит дед.

– Всем хороша, – упрямо ответил Густав. – Для Тео или Виллема. А я хочу учиться дальше.

Тео был на два года старше, но в учебе Густав обогнал его в первый же год. Зато из мастерской его было не вытащить, и в рот отцу он смотрел преданнее, чем учителю в классе или священнику во время проповеди. Пусть забирает себе мастерскую. Господи, да пусть все себе забирает, Густаву не жалко.

Господин Коссон хмыкнул:

– Говорил я Петеру, что от всей этой латыни никакого прока не будет, только парня с толку собьют. «Ничего, пусть грамотный станет, глядишь, пригодится, по торговой части пойдет». Что, хочешь в Торговую гильдию? Склад сторожить да тюки пересчитывать.

– Нет.

– Точно? А счетные книги вести и письма писать? Могу замолвить за тебя словечко.

Густав стиснул зубы и помотал головой.

– Говорил я Петеру, – с удовольствием повторил Коссон. – Вот пусть бы зятюшка и расхлебывал теперь, раз такой умный.

Он еще несколько мгновений разглядывал Густава, а затем вдруг хлопнул ладонями по коленям и подался вперед:

– Значит, так. Ты, парень, мой внук, и какое-никакое наследство причитается и тебе. Выбирай: или ты после моей смерти получишь сколько-то по завещанию. Или не получишь ничего, но сейчас я тебе оплачу университет.

Густав не поверил своим ушам. Он не ослышался? «Я. Тебе. Оплачу….» Университет? Университет в Леррене? В столице? Не учительскую школу в Регвике? Не Морской корпус в Усть-Тирне? У Густава закружилась голова, он покачнулся. Даже в самых смелых мечтах…

– Так что же? Что выбираешь? – требовательно спросил дед.

– Университет, – счастливо и без малейших сомнений выдохнул Густав.


Позже, уже на пути в столицу, Густав все ломал голову, почему же дед согласился. Да если бы просто согласился! Это же был щедрый, поистине королевский подарок! Ведь как ни крути, а расходы предстояли немалые. Одна только дорога от Регвика до Леррена обошлась почти в два золотых, а ведь Густаву предстояло еще несколько лет жить в столице. Не за упрямство же дед вдруг решил вознаградить внука? Тогда почему?

Старый суровый Коссон был бы плохим главой гильдии, если бы не разбирался в людях. Пока Петер Галль, его зять, пытался образумить своенравного сына, Коссон в полной мере оценил характер внука. Может, из него и вышел бы неплохой мастер со временем: парень-то вырос умным и ответственным. Но с образованием и столичными знакомствами он куда быстрее выбьется в люди, чем сидя годами в отцовых подмастерьях. И господин Линц, городской учитель, очень хвалил ученика, лестно отзываясь о его способностях. Так почему бы не утереть нос зятю, о котором Коссон, как, впрочем, и о большинстве окружающих, был невысокого мнения?


Десятого июня Университет уже не так походил на торжественный и чинный храм науки. В огромном вестибюле толпились абитуриенты и стоял взволнованный гомон, а в узком коридоре, что вел к канцелярии, и вовсе было не повернуться, входящие и выходящие то и дело сталкивались, застревая в тесном проходе.

Минут десять ушло на то, чтобы провинтиться ко входу в канцелярию. Густав вытянул шею и заглянул в открытую дверь. В небольшой прямоугольной комнате так же беспорядочно, как в коридоре, толпились будущие студенты, только переговаривались они уже тише – вполголоса. Этот сдержанный гул заглушал происходящее в дальней части канцелярии.

Перед крытым темной скатертью столом, за которым сидели три сосредоточенных писца, Густав оказался еще через несколько минут. Он шагнул поближе и прочистил горло. Писец даже не поднял взгляда. Привычно положил перед собой чистый лист и макнул перо.

– Имя?

– Густав Галль.

– Возраст?

От волнения Густаву показалось, что он забыл. Сколько же?

– Шестнадцать.

– Сословие?

Сзади волновалась толпа, кто-то пихнул в спину, громко скрипели перья.

– Податное.

– Гильдия?

– Гильдия? Я не состою…

– Отец в какой? – в вопросе проскользнуло привычное терпеливое раздражение. Сколько их таких проходит за день – не сосчитать. И каждый сбивается, мямлит, путается в словах.

– Такелажной.

Писец даже взгляд оторвал от бумаги.

– Это что еще такое? Что делает?

– Ну… канаты… паруса…

Писец вывел: «Канатная».

– Город?

– Регвик.

Провинцию писец внес сам, не спрашивая, и сказал скучным голосом:

– Первый экзамен семнадцатого числа. К половине десятого подходите сюда в канцелярию на распределение. В половине десятого утра, – уточнил он на всякий случай.

Густав облизнул пересохшие губы.

– Что-нибудь с собой брать?

– Ничего не надо, экзамен устный. Специальность будет двадцать четвертого, запись с двадцатого числа. Следующий!


Выбравшись из канцелярии в переполненный коридор, Густав прислонился к вытертой стене и перевел дыхание.

Ни стоя перед дедом в его конторе, ни по пути в столицу, впервые в жизни путешествуя так далеко, ни объясняясь в банке – нигде и никогда он так не волновался, как несколько минут назад, перед клерком университетской канцелярии. Что же будет на экзамене? Густав поборол желание утереть лоб и огляделся.

Вокруг все так же бурлило людское море. Впрочем… для моря места здесь было слишком мало. Густав вспомнил узкие, глубоко вдающиеся в берег заливы севернее Регвика, там, где Реймерское нагорье вцеплялось когтистой лапой в побережье. Опасные края, особенно в прилив, когда прибывающая вода, вбиваясь в теснины между гранитных скал, вздымается огромными волнами и швыряет лодку, словно щепку. Даже самые отчаянные контрабандисты обходили их стороной. Густав лишь однажды видел Реймер издали, когда ходил с рыбаками, но рассказов о нем наслушался вдоволь.

Здесь, в темноватом коридоре, освещенном лишь свечами в железных настенных канделябрах, волн и стремнин не было, но толкались и пихались будущие студенты преизрядно. Сколько ссор и вызовов на дуэль последовало бы из-за этой толкучки… но даже самые заядлые задиры здесь были слишком взволнованы поступлением в университет, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Густав присмотрелся. Простолюдинов, вроде него, в толпе было не так уж много, все больше дворянские сыновья из небогатых семей, таких, где нет связей и влияния, да и наследства на всех не хватит для беспечной и безбедной жизни. Неужели больше никто сюда не поступает? А герцогские и графские сыновья и внуки? Отпрыски богатых купцов и ремесленников? Дети королевских чиновников и откупщиков? Да нет, просто им нет необходимости самим являться на запись и протискиваться в толпе к равнодушному писцу. Что ж, интересно будет посмотреть, что окажется сильнее: сословная спесь или дух студенческого братства.

Знакомое течение мысли помогло окончательно успокоиться, и Густав стал выбираться туда, где посвободнее. Ему отчаянно хотелось пройтись по университету, заглядывая в аудитории, найти, где здесь библиотека, посмотреть на коллекцию редкостей и полюбоваться знаменитым глобусом звездного неба, подаренный когда-то университету королем… Карлом Вторым, если Густав правильно помнил. Монарх вовсе не имел пристрастия к науке, но разные диковинки любил, а подобного глобуса тогда не было ни в Версане, ни в Элалии, ни у других соседей. Спешить было никуда, снаружи наливался зноем летний день, а здесь, за толстыми стенами, сохранялась прохлада, и Густав уступил настойчивому желанию. Пробираясь через толпу, парень мало-помалу вышел в вестибюль, огляделся по сторонам и начал подниматься на второй этаж.

Суета и сутолока остались внизу, и университет в очарованных глазах Густава казался все более и более прекрасным. На галерею высокого двусветного вестибюля вела широкая мраморная лестница – хоть дворцу впору, арочный потолок, расписанный синью и золотом, каскадом разбегался к стенам от огромного купола и походил на своды великолепного собора, капители колонн в полумраке сияли позолотой, а цветные плиты пола образовывали строгий выверенный узор. Но нет, это не собор. Белоснежные статуи-аллегории в полукруглых нишах указывали, что здесь храм науки. Вот Философия со свитком в руках и венцом на голове, обутые в сандалии ноги твердо стоят на земном шаре. Вот Грамматика с доской для письма и чернильницей, привешенной к поясу, вот Медицина с жезлом и чашей, вот Астрономия с армиллярной сферой, за ней Геометрия с циркулем и Музыка с лирой – на мраморных лицах играют легкие улыбки, взгляды устремлены поверх суетной толпы, будто напоминая, что и наука должна быть выше земных страстей, хоть это и не всегда ей удается.

Густав медленно добрался до верха лестницы и пошел длинным коридором, заглядывая в приоткрытые двери пустых аудиторий. Надо же, не такие уж большие – примерно как их класс в регвикской школе, только потолки заметно выше. И светлее, потому что окна шире и затянуты не слюдой, а голубоватым стеклом. Печи в углу такие же, тоже выложены изразцами, тоже одна печь на две аудитории. Большая доска на стене, два-три ряда столов и скамей… и правда, как в школе, только вот записи, не вытертые по забывчивости, совсем-совсем другие. Густав подошел посмотреть.

Вместо арифметических действий или спряжения латинских глаголов на шероховатой исчерканной поверхности красовались сложные формулы и чертежи. Начиналось все вроде бы со знакомого вычисления угла, но потом шло что-то совсем уж непонятное.
«Ничего, – подумал Густав. – Я научусь. Я обязательно научусь».

С замирающим сердцем он провел пальцем по доске, как будто не просто к крашеной деревяшке прикасался, а дотронулся до края океана знания, и вышел из аудитории.

Гулкий пустой коридор в конце концов привел к повороту и винтовой лестнице, уже вовсе не такой роскошной, как главная. Густав начал было подниматься наверх, но потом раздумал и спустился обратно на первый этаж. Еще немного поблуждав по пустынным коридорам, не найдя библиотеку, но обнаружив роскошный парадный зал и большую аудиторию с амфитеатром, он наконец толкнул тяжелую приоткрытую дверь и снова оказался в вестибюле.

Народу здесь за время его отсутствия только прибавилось. Густав остановился, соображая, как бы ему пробраться к выходу и не подождать ли еще: а ну как станет посвободнее? Но время уже было обеденное, и есть хотелось все сильнее. Пора уходить.

– Сущее столпотворение, да? – произнес над ухом чей-то голос.

Густав обернулся.

Стоящий рядом белобрысый круглощекий парень дружелюбно улыбался. Висящая у пояса шпага безошибочно выдавала дворянина, а одежда, простая и опрятная, но вовсе не блещущая роскошью, перевязь, расшитая шерстяными нитками, и потертый эфес шпаги, украшенный только серебряной проволокой, вбитой в прорезанный по железу несложный узор, – все вместе указывало на небогатую мелкопоместную семью. Скорее всего, младший сын, из тех, про кого говорят: «Все наследство – шпага да шпоры». И нередко – бешеная фамильная спесь и заносчивость, когда при каждом косом взгляде, при каждом намеке на непочтение хватаются за оружие.

Впрочем, насчет столпотворения он был совершенно прав. Густав поспешно шагнул в сторону, уворачиваясь от какого-то разини, чуть на них не налетевшего, и сам в свою очередь едва не столкнулся с неожиданным собеседником. Тот с готовностью придержал Густава за плечо.

– Тоже поступать приехал? – добродушно спросил белобрысый и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Меня Франсуа де Рамбалон зовут, я из Фьере. А ты откуда? С севера откуда-то?

– Из Регвика.

– А-а-а. Есть у меня приятель из Северного братства. Мартин ван Ниссен, может, знаешь такого?

Густав покачал головой:

– Я тут никого пока не знаю. Я совсем недавно приехал.

– Ну и ладно, – беспечно отозвался Рамбалон. – Потом как-нибудь познакомлю. Да, точно, он же из Конти. А ты куда собираешься? Ну, направление какое?

– На естественные науки. География и картография.

– А… А я на теологию.

– А что так?

С этим добродушным парнем было как-то очень легко разговаривать, несмотря на разницу в происхождении.

– Ну, я младший сын, – парень задумчиво почесал щеку. – Наследства не будет, а в армию неохота. А еще у меня дядя – секретарь сейдинского епископа, если что, поможет устроиться. Ты уже знаешь, когда у тебя экзамены?

– Семнадцатого общий, потом, если пройду, через неделю специальность.

– И у меня так же. Да общий – это ерунда, это чтобы совсем уж неграмотных не принимать. Его легко пройти. Если где и засыплют, так на специальности.

– Точно знаешь?

– Ага. Я же второй раз поступаю, в прошлом году как раз специальность не сдал. Экзаменатор вредный попался, спрашивает: в каком городе родился святой Августин? А мне откуда знать, я к нему в метрику не заглядывал. Ничего, в этот раз сдам, зря, что ли, весь год вольнослушателем ходил на первый курс…

– Это как?

Рамбалон слегка удивился.

– Да очень просто. Пишешь прошение на имя декана и ходишь на лекции. Слушай, может, пойдем посидим и поговорим спокойно? Тут рядом хорошее местечко есть.

– Пойдем.

Терять бдительность, хоть новый знакомый и располагал к себе, Густав не собирался. В низовых кварталах Регвика подобное предложение могло обернуться в итоге обчищенными карманами или пробуждением на борту незнакомого корабля уже в открытом море.

Но все обошлось. Спустя час и пару кружек сидра Густав узнал много интересного о студентах, лекциях, учебном расписании на теологическом факультете, преподавателях и даже о том, что ему, как приезжему студенту, полагалась бесплатная койка в университетском дормитории – третьем этаже левого крыла, студентами прозванном «Гребенкой» за узкие комнатки и длинный коридор, куда они выходили торцом.


Для вступительных экзаменов университет отвел сразу несколько аудиторий, вытянувшихся вдоль светлого коридора: по одной стороне высокие окна и портреты ученых мужей в простенках, по другой потемневшие от времени двери, на которых чья-то небрежная рука перед экзаменом вывела мелом крупные буквы: «А – Д», «Ж – Л» и так далее. Значение этих надписей выяснялось сразу: список поступающих в университетской канцелярии поделили на части, чтобы тем, кому не посчастливилось иметь фамилию, начинающуюся на букву «Т», не пришлось ждать своей участи до вечера. Время от времени дверь открывалась, выпуская очередного абитуриента, бледного и взмокшего от волнения, и экзаменационный секретарь, высунувшись в коридор, выкликал следующую по списку жертву.

Когда наконец прозвучало: «Галль, Густав», де Рамбалон, за последние дни ставший просто Франсуа, хлопнул Густава по плечу:

– Ну, удачи! Потом отметим.

Сам он уже успешно сдал свой экзамен, но остался подождать нового приятеля.
Густав кивнул, сглотнул пересохшим ртом и с бешено бьющимся сердцем вошел в аудиторию, каким-то чудом ухитрившись не споткнуться на пороге.


Сегодня почти вся мебель в небольшой комнате: учебные столы, крашенные суриком, длинные скамьи – была сдвинута к задней стене. Посередине аудитории остались лишь два стола, составленных вместе возле доски, да тяжеловесный стул перед ними – для экзаменуемого.

– Садитесь, – мимоходом бросил секретарь, возвращаясь на свое место.

Густав, не чувствуя под собой ног, подошел к стулу, сел и попытался успокоиться.
Экзаменатор был не слишком молод: уже сильно за сорок, может быть, даже и пятьдесят. Темные седеющие волосы высоко отодвинулись по бокам ото лба, прочерченного глубокими морщинами, две резкие складки тянулись от крыльев носа к углам рта. Добродушным он не выглядел, а вчитавшись в исписанный лист, который положил перед ним секретарь, еще и на мгновение плотно сжал губы.

Наконец экзаменатор поднял голову, переплел пальцы поверх бумаг и пронзил сидящего перед ним абитуриента пристальным взглядом.

– Итак. Вы умеете читать?

– Да, сударь, – отозвался Густав с некоторым недоумением. Приехал бы он сюда, если б был неграмотным.

– Профессор, – без улыбки поправил экзаменатор.

– Извините, профессор.

– Считать?

– Умею, профессор.

Экзаменатор откинулся на спинку стула.

– Где вы обучались?

– В школе прихода Святого Петра, в Регвике, профессор. У меня есть аттестационное письмо от господина Линца, нашего учителя.

Весьма лестное письмо, в котором учитель не поскупился на похвалы своему ученику, особо отметив его прилежание, пристрастие к знанию и успехи в учебе. Господин Линц очень воодушевился, узнав, что Густав едет в столицу, и всецело одобрил это намерение.

Однако все это нисколько не заинтересовало профессора. Он слегка качнул головой, словно отбрасывая слова Густава, и продолжил:

– Кто сейчас правит нами?

– Его величество Карл Третий Дюваль.

– Как давно?

Так, сколько же лет назад праздновали юбилей коронации? Тогда еще Петер Стеннер сломал ногу, свалившись с праздничного шеста. Три… нет, два года прошло.

– Двадцать семь лет, профессор.

Экзаменатор разнял руки и слегка побарабанил пальцами по столу.

– Перечислите провинции Западного предела и их главные города.

Это было легко. «Описание Лераны и сопредельных стран» Монтальяна и Дертона, изданное всего-то девять лет назад, Густав знал едва ли не наизусть. Он представил перед собой карту и без запинки назвал все требуемое, идя с севера на юг и с запада на восток.

Экзаменатор немного нахмурился, взял со стола какую-то книгу, раскрыл на середине и протянул Густаву.

– Читайте.

Принимая потертый томик в темном кожаном переплете, Густав украдкой бросил взгляд на обложку. Theologia rationalis гласили тусклые буквы. Что?

– Читайте, – поторопил его профессор.

Текст был трудный. Очень трудный. Автор словно задался целью блеснуть не только мыслью, но и своим знанием латыни. Две трети слов Густав просто не понимал, в школе им давали чтение гораздо проще, сообразно их уровню. Здесь же…

И это называется: совсем несложный экзамен?! Ну, Франсуа, попадись только! Кое-как Густав продрался через три длинных абзаца, в основном благодаря тому, что грамматику он все-таки знал, спасибо господину учителю.

– Достаточно, – наконец прервал его экзаменатор. – Переведите два последних предложения.

Густав заново пробежался по ним взглядом:

– Я не могу, профессор, – честно признался он.

Ему показалось или на лице экзаменатора впервые промелькнула тень удовлетворения?

– Почему? – спросил тот, снова переплетая пальцы.

– Моего знания латыни для этого недостаточно, профессор, – четко ответил Густав, глядя ему прямо в глаза. Волнение давно прошло, вытесненное крепнущим внутри негодованием.

Теперь удовлетворение на лице экзаменатора было несомненным.

– Чем отличается старый элалийский музыкальный лад от современного?

Элалийский? Там что-то отличается? Густав вообще впервые о нем слышал.

– Не знаю, профессор.

– Кто первым предложил понятие субстанциальной формы в философии?

– Не знаю, профессор.

Экзаменатор подался вперед.

– Как же вы предполагаете учиться здесь, не зная таких вещей?

Густаву уже нечего было терять.

– Как раз для того, чтобы их узнать, я сюда и приехал.

Повисло молчание.

– Иначе зачем нужен университет? – добавил Густав, все так же глядя экзаменатору прямо в лицо.

Профессор выпрямился, выдержал паузу и сухо обронил:

– Не принят. Ступайте.

Густав встал и пошел к выходу. Спину он держал совершенно прямо.

Когда строптивый абитуриент скрылся за дверью, профессор обернулся к секретарю:

– Нет, но каков наглец? Еще от рыбьей чешуи не отмылся, а уже возомнил о себе невесть что.

– И не говорите, – без энтузиазма поддакнул секретарь, рассматривая на просвет стеклянную чернильницу, чтобы понять, много ли там осталось чернил.

– Вот они, королевские потачки. Увеличили число мест для третьего сословия, вот и едут… селедочники, кухаркины дети, лавочники… Нечего им здесь делать! – припечатал профессор.


Когда дверь аудитории стукнула за спиной, закрываясь, Густав вдруг опомнился. Бесшабашное вдохновение схлынуло, и он понял до конца, что произошло. Прощай, Университет, я только что завалил вступительный экзамен.

– Ну, что? – тревожно спросил Франсуа, уже догадываясь по его выражению лица, какой получит ответ.

– Не прошел, – с трудом выдавил Густав через стиснутое горло.

– Черт! – Франсуа поспешно перекрестил рот и пробормотал: – Господи, прости… Как же так?

– А кто принимал? – спросил стоящий рядом парень.

Густав его уже знал. Жан-Пьер Эдер поступал вместе с Франсуа год назад, но в отличие от него прошел оба экзамена и теперь учился на философском.

– Не Карруа, случайно?

– Кажется… Худой такой, с залысинами…

Жан-Пьер присвистнул.

– Дааа, не повезло. Наверняка специально валил, он терпеть не может тех, кто простого рождения.

– Да ты не расстраивайся так, – начал Франсуа неловко. – Может…

Густав мотнул головой, не в силах ни разговаривать, ни слушать слова утешения, и бросился к выходу.

– Жалко, – вздохнул Франсуа ему вслед. – Хороший ведь парень…

– У тебя все хорошие, – фыркнул Жан-Пьер. – Но жалко, да.


Густав быстрым шагом шел по улице, хотя спешить ему сейчас было совершенно некуда. Куда торопиться? Обратно в отцовскую мастерскую? К деду, с жалким лепетом о придирчивом экзаменаторе? Хоть изойди теперь на оправдания, а результат один – в университет он не поступил. Снова в привычный маленький мирок? К знакомым узким и крутым улицам Регвика, к мачтам кораблей в гавани, к рыбачьим лодкам в бухте. К насмешкам родни, к осторожному сочувствию друзей. Мир, распахнувший двери в будущее, поманивший новыми знаниями, лицами, городами, вдруг обманул. Не будет теперь ни мерного голоса преподавателя в университетской аудитории, ни шелеста пожелтевших страниц за длинным столом библиотеки, ни сложных формул на темной доске. Ни сухого запаха мела, зажатого в испачканных пальцах, ни исписанных тетрадей, ни диспутов, ни докладов. Ничего этого не будет.

Густав ссутулился и замедлил шаг. Бьющееся внутри отчаяние сменилось глухой тоской. Не глядя по сторонам, он добрел до гостиницы, где жил, поднялся в свою комнату и остановился посередине. Мысли в голове ворочались неподъемными жерновами. Надо будет что-то решать с деньгами на банковском счету… только что? Перевести обратно в Регвик? Снять?

Густав вытащил из сундука свою сумку, положил на кровать и, двигаясь медленно, словно старик, принялся собирать вещи.

А может, не возвращаться домой? Доехать до Усть-Тирны и попробовать поступить в Морской корпус? Густав никогда не мечтал о службе во флоте, но географии там учат. И математике, и астрономии, раз уж они нужны для навигации. Но после мечты об университете усть-тирненский корпус был, как булыжник рядом с алмазом. Как дерюга рядом с парчой. Как серо-бурая утка рядом с великолепным лебедем.

Густав механически засовывал в сумку сменную сорочку, когда озарившая его внезапная мысль заставила парня резко выпрямиться. Несколько мгновений он стоял, глядя прямо перед собой и ничего не видя, а затем вдруг швырнул сумку на постель, бросился к двери, едва вспомнил ее запереть, поспешно сбежал по лестнице и выскочил на улицу.

Он знал, что теперь делать.


Сквозь голые ветки росшего за окном дуба виднелось пасмурное небо и светло-зеленое здание Эдвардианы – обсерватории, когда-то подаренной университету королем Эдуардом и названной в его честь. Шел дождь, мелкий и затяжной. Погода напоминала родной Регвик. Лишь поздней осенью Леррен стал похож на него – такая же холодная сырость и дожди. Лето в двух городах разительно отличалось.

Мессир Дюбуа, читавший в университете лекции по математике, мерно называл по списку студентов, педантично отмечая присутствующих и отсутствующих. Густав не слушал, засмотревшись в окно. Фамилию «Галль» преподаватель все равно не назовет, можно пока полюбоваться видом – обыденным, не эффектным, но тем не менее с какой-то неброской прелестью ненастного дня. Будь Густав художником, непременно все это написал бы – высокий прямоугольный проем с квадратиками переплета, изломанную черную ветку за ним, два мокрых резных листа цвета темной бронзы и светло-серое дождевое небо. Только тихую дробь капель по стеклу не передашь красками, но ее зритель домыслит сам.

– Итак, господа студенты, – ворвался в его размышления голос преподавателя, – теперь перейдем к делу.

Густав поспешно придвинул поближе тетрадь и снял крышечку с чернильницы. Вот она, польза от высокого роста: даже с заднего ряда он хорошо видел доску – и тригонометрические задачи, которые, скрипя мелом, выписывал на ней мессир Дюбуа. Можно было не сомневаться, по меньшей мере одна из них была с подвохом. Густав прикусил губу, старательно переписал задание и вместе со всей группой погрузился в решение. Мессир Дюбуа, конечно же, не проверяет работы вольнослушателей, но он, к счастью, не столь спесив, как профессор Карруа, и никогда не отказывается после занятия ответить на вопросы.

На лекции по философии, которые читал Карруа, Густав тоже ходил – в немалой степени ради удовольствия увидеть, как мрачнеет при виде его преподаватель. Густав не сомневался: не защищай его подписанное самим ректором ван Эйреком дозволение слушать любые лекции и посещать любые семинары, Карруа выгнал бы его с первого же занятия. Благослови, Господи, Франсуа де Рамбалона и странную планировку университета, благодаря которой канцелярию ректора тогда, в июне, он нашел раньше, чем приемную декана. Секретарь, мэтр Рейнольди, безо всяких пререканий принял у него прошение на имя ректора и через несколько дней выдал… нет, не просто разрешение. Золотой ключ от храма знаний, пропуск в страну грез, не меньше. Тень бесславного возвращения домой, все это время нависавшая над Густавом, без остатка развеялась.

Густав понял, что где-то запутался в решении, перечеркнул его и начал заново. Учиться было куда сложнее, чем в школе, но гораздо, гораздо интереснее. Дорвавшись до знаний, Густав вбирал их, как сухая губка воду, и если бы можно было не есть и не спать, он не отрывался бы от книг вовсе круглосуточно.

Однако, к сожалению, прозаических, но необходимых дел хватало. Как следует поразмыслив, Густав решил приберечь дедовы деньги, насколько возможно, и еще летом съехал из гостиницы и снял угол на окраине – втрое дешевле. Дом вдовы Цевнер стоял у притока Тирны, Минны, которая в этом месте разливалась по болотистой низине. Дома выходили на берег задними дворами. Все оказывались рядом: мальчишки, подначивающие друг друга плавать на тот берег; копающиеся на илистом мелководье гуси и утки; длинные мостки, где женщины стирали и большая часть длины которых приходилась не на воду, а на топкий берег.

Снятый угол представлял собой занавеску, а за ней высокий сундук с матрацем и одеялом, три крючка на стене и табурет. Но дом был чистым, а хозяйка не лезла в дела постояльца, относясь к нему скорее с равнодушием. Тем более, появлялся жилец только на ночь, съедал оставленный на плите тепловатый ужин и валился спать.

Экономией на жилье Густав не удовольствовался. Себастьян Мельен, наемный писец, платил немного, ведь его клиентами были в основном средней руки ремесленники и небогатые торговцы, которым доходы и размер дела не позволяли держать личных секретарей. Однако он был согласен, чтобы нанятый помощник приходил всего на несколько часов в день, так что после учебы Густав до позднего вечера готовил чернила, чинил перья, отмывал от засохших остатков чернильницы – руки до запястья были сплошь серые, словно в перчатках, а мрачные каемки из-под ногтей не вычищались никакими способами.

Впрочем, красота рук Густава мало занимала, хуже было другое – почти не оставалось времени на книги. Он пробовал читать по ночам, но тогда на лекциях глаза безудержно закрывались. Пришлось отказаться от ночного чтения и листать книги урывками: на ходу, за едой, за растиранием сажи или дроблением дубовых орешков. Страницы Густав приспособился переворачивать тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать.

Заплатить за жилье хозяйке, поесть, купить бумаги, чернил, перьев, книг, теплой одежды к зиме, посидеть где-нибудь после занятий с друзьями-студентами – на все это заработка, конечно, не хватало, но наведываться в банк теперь приходилось заметно реже, и деньги на счету таяли куда медленнее. Густав уже осторожно прикидывал, на что можно будет потратить сэкономленное. Лерана ведь так велика, а что он до сих пор видел? Регвик, да Леррен, да несколько городков по пути, и только. Нельзя же изучать страну, безвылазно сидя на одном месте.

Он с удовлетворением выписал последнюю цифру, залихватски закруглив ей хвостик, и полюбовался решением. Может быть не самое короткое и изящное, но он все-таки справился. И ведь задача действительно была сложной, сразу и на тригонометрию, и на неравенство, да еще и составное, попробуй реши такое с налету.

Густав счастливо вздохнул. Ни на какие блага мира, ни на сокровища, ни на королевскую корону не променял бы он свою нынешнюю, трудную и хлопотливую, но такую прекрасную и интересную жизнь.