Глава восьмая Мирные ветры Балтики

Иногда правда живёт не в архивах, а в голосе старого моряка, который говорит тихо, будто боится, что стены снова начнут слушать.
Так говорил капитан 1-го ранга Николай Михайлович Богданов — катерник, ветеран, человек, знавший Балтийск не по картам, а по шрамам. Его рассказ о событиях 1950-х годов не попал в официальные хроники. Его не печатали. Но он остался — в памяти, в записях, в моих заметках.
Именно он первым назвал имена. Именно он связал атаку на Киров не с глупой случайностью, а с системой — с сетью лжи, построенной из страха, молчания и ложного героизма.
Если капитан 1-го ранга Богданов лично знал Ковтуна и Спицына, его версия отражает настроения и подозрения, царившие внутри флота после инцидента. Возможно, «разоблачение» коменданта в этих рассказах было не столько вопросом его прошлого в Белоруссии, сколько следствием политического недоверия, возникшего после попытки диверсии на рейде.
В 1975 году я работал с  съёмочной группой над фильмом «Мирные ветры Балтики» — как офицер Политуправления Балтийского флота. Картина задумывалась как гимн дружбе флотов социалистических стран. Всё было расписано: кадры парадов, улыбки матросов, рукопожатия с польскими и немецкими офицерами. Идея — не правда, а образ.
 Именно тогда ветеран флота, капитан 1-го ранга Николай Михайлович Богданов, рассказал мне историю атаки на крейсер Киров.
Фильм создавался под руководством Екатерины Ивановны Вермишевой — известного документалиста, лауреата Сталинской премии, мастера располагать к себе людей. Благодаря её подходу ветераны часто «раскрывались», делились тем, о чём молчали годами.
Для Богданова это был не просто рассказ. Это была боль.
Он был катерником. Для него честь — не слово из приказа, а то, что чувствуешь в руках, держа штурвал. А тут — герой, которого награждали за подвиг, которого не было. Человек, который, может, и стрелял, но не по врагу. И комендант базы — не защитник, а тень из прошлого, о котором лучше не вспоминать.
Он хотел, чтобы фильм рассказал не о дружбе, а о правде. Чтобы кто-то сказал: да, у нас был провал. Да, у нас были предатели. Да, мы ошибались.
Но в те годы ошибка советского офицера была хуже, чем поражение. Потому что ошибка — это сомнение. А сомнение — это трещина в идеологии.
Богданов, будучи катерником, воспринимал историю Спицына и коменданта «Бороды» как личную трагедию флота. Для него это была не просто «шпионская история» — это было пятно на репутации катерников, которое он хотел задокументировать, чтобы правда вышла наружу.
Но Вермишева сразу отказалась. Она пояснила, что план съёмок был утверждён сверху и не подлежит корректировке: главной идеей фильма было братство флотов стран Варшавского Договора.
Это была абсолютно логичная реакция для того времени. Екатерина Вермишева была опытным мастером «государственного заказа» и чётко понимала границы дозволенного.
Фильм «Мирные ветры Балтики», вышедший в 1976 году, задумывался как идеологическая витрина. Показать в нём, что комендант главной базы Балтийского флота — бывший нацистский каратель, а «героический» катерник — неудачливый диверсант, означало бы:
1. Признать провал советской контрразведки перед лицом союзников по Варшавскому Договору (ГДР и Польше).
2. Разрушить образ «советского офицера» как эталона моральной чистоты.
3. Поставить под удар всё руководство Балтийского флота, которое годами не замечало врага у себя под носом.
Мой разговор с Вермишевой стал редким моментом, когда «большая история» — пропаганда — столкнулась с «окопной правдой» — свидетельством Богданова.
Сегодня у нас есть уникальная возможность заглянуть в изнанку «закрытого» Балтийска 1950-х: мы понимаем, что «легендарный комендант» и «герой-катерник» — персонажи теневой истории, чьи преступления были скрыты цензурой и мемуарным враньём. Никаких документальных подтверждений их подвигов так и не нашлось.
Параллели: мифы, выросшие на пустом месте
В мае 1940 года в «Комсомольской правде» появилась статья о подвигах военного корреспондента Валентина Пургина, недавно удостоенного звезды Героя Советского Союза. Карьера молодого журналиста стремительно шла вверх: он получил множество наград, женился на коллеге, вступил в партию и уже занимал пост заместителя редактора военного отдела.
Но вскоре выяснилось, что Пургин — беглый рецидивист и фальсификатор. Ему удалось обмануть не только редакцию, но и высшие инстанции. Звезда Героя была присвоена ему указом Президиума Верховного Совета СССР — за несуществующий подвиг.
22 мая 1940 года в той же «Комсомольской правде» был опубликован большой очерк о «славном пути» Пургина. В нём, со слов самого мошенника, описывалось, как он в одиночку пленяет целый отряд финнов и доставляет их в штаб.
Подобная ситуация повторилась и со Спицыным. Благодаря своим мемуарам и рассказам корреспондентам он добивался награждения себя и своих соратников по плену звездой Героя за подвиг, который так и не был официально признан. Ни выписок из вахтенных журналов, ни подтверждающих документов с других кораблей, участвовавших в походе, не сохранилось — кроме воспоминаний В.Ф. Трибуца.
Тем не менее, в Балтийске вымышленные подвиги Спицына героизировали — вплоть до высших эшелонов власти. Его неоднократно награждали орденами за «трудовые заслуги» в мирное время.
Никто не удосужился запросить выписки из архива Министерства обороны СССР или копии наградных листов — а они прямо противоречили его рассказам.
Более того, Спицын придумал себе даже дворянское происхождение, из-за которого якобы страдал в довоенные годы. Этот миф о «конфликте между личной обидой и верностью Родине» идеально ложился в канву спецопераций — именно такие конфликты активно использовали разведки Германии, чтобы вербовать агентов. История Спицына — не просто история одного обмана. Это пример того, как мифы, подпитываемые молчанием, страстью к героям и страхом перед правдой, становятся частью официальной памяти. А правда — та, что слышал Богданов, — остаётся за кадром, в записях, в воспоминаниях, в разговорах у микрофона, которые так и не вошли в фильм.