Черепки

       Говорят, что если человек любит животных, то и людей любить должен. Ничего подобного! Вон старик Чурочкин кошек любил, а людей нет.

       На крутом берегу реки Белой стоял покосившийся бревенчатый дом, последний дом, уцелевший от всей деревни. Дому было триста лет. Там доживал свой век старик Чурочкин. Всех деревенских давно переселили в город, потому что мост через реку начали строить, а деревня мешала. Один дом Чурочкина остался. Этот кремень Чурочкин решил, что умрет вместе с домом. Даже прадед являлся к нему и не дал согласия оставить дом. День и ночь бульдозеры равняли останки деревни с землей. Со всей уничтоженной деревни к старику сбежались брошенные кошки. Куда им было деться? А тут вроде как крыша над головой. Старый, слюнявый кот по кличке Сволочь смотрел на пришельцев равнодушно: мышей на всех хватит.

       На другом, пологом берегу реки тоже кипела работа. Визжали бензопилы, падали деревья. Строители рыли котлован для опоры моста.

       Каждый понедельник к старику из города приезжал чиновник. В дом его не пускали. Он кричал в форточку: «Дед, будь человеком, вали отсюда, освобождай место! Люди мост ждут двадцать лет, а ты уперся! Тебе новую квартиру дают! Ценить должен!»

       Чурочкин хранил молчание. Представитель властей грязно матерился и уезжал.

       Старик оставался один. С трудом встав с кровати, он выпивал стакан самогонки, занюхивал коркой хлеба, разминал кусок глины и садился на чурбак к гончарному кругу. Он каждый день раскручивал ногой маховик и ваял никому не нужные чашки и миски. Пальцы его не гнулись, посуда получалась кособокой, но ему было все равно. В работе и алкоголе он спасался от мыслей. Воспоминания преследовали его.

       Мать.

       Мать он погубил по дурости. После того, как не стало отца, свободу почуял, погулять захотелось, а мать мешала. Она это понимала и решила после нескольких скандалов переехать жить на соседнюю станцию к сестре. Приезжала время от времени, стирала, еду готовила. Сама в поликлинике медсестрой на полторы ставки работала. Однажды утром денег должна была сыну привезти — и не приехала. Сынок было разозлился сначала, а потом, почуяв неладное, искать ее пошел и нашел. Изуродованное тело матери лежало недалеко от железнодорожных путей. Сама она под поезд попала или толкнул кто — поди разберись. Только денег уже при ней не оказалось. Отпели и похоронили. Так не стало матери. Это воспоминание крутилось у Чурочкина в голове, возникая в мелких подробностях весь день, с утра до вечера. Избавиться от него он не мог.

       Вечером перед ужином тщательно отмывал руки — не руки, а кости, обтянутые пигментированной кожей с синими жилами, — смотрел на них и бормотал: «Какой я старый! Неужели это я?» Перед самым сном выпивал еще один стакан самогонки, зажевывал пучком зеленого лука и ложился. Кошки тут же запрыгивали к нему на одеяло и устраивались поудобнее. Кот Василий занимал законное место справа, под мышкой.

       Тетка.

       Ночью, как всегда, приходила к нему покойная тетя Маша, та самая, к которой мать переехала. Старушка тянула к нему руки и умоляла: «Семочка, забери меня отсюда! Постриги, помой, накорми!»

       У тетки хороший дом был — двухэтажный из красного кирпича. Москвичи на него зарились, под дачу хотели купить. Когда тетка совсем плохая стала, наследники вокруг дома, как вороны, закружили. Чурочкин растолкал всех, дом унаследовал и продал быстренько. Однако тетку Машу пришлось к себе забрать и ухаживать за ней, за лежачей. Помучился с месяц и сдал в дом престарелых. Смотрела она тогда на него удивленными, поблекшими глазами: «За что?» — но сказать уже ничего не могла.

       Так и не увидел ее больше до самых похорон, только письмо одно получил.

       «Здравствуй, дорогой Семен Аркадьевич! Я очень благодарна тебе за то, что ты привез меня в это бесподобное место — пансионат «Северное сияние». Директор пансионата Минц Ольга Владимировна — добрейшей души человек. Она очень обходительна и относится ко мне с глубокой душевной любовью. Я всегда сыта, ухожена и одета во все стираное. Ольга Владимировна, несмотря на свою занятость, лично причесывает меня, смазывает болячки на руках и трещины на губах. Она гуляет со мной по парку, где я любуюсь цветами и дышу свежим воздухом. Ольга Владимировна держит меня в курсе политических событий. Она даже ни разу не повысила на меня голос. Наоборот, когда она берет меня за руку, ее глаза сияют и искрятся от душевной любви. Я чувствую себя дорогим гостем, а не пациентом.

       Не приглашаю тебя в гости, потому что у нас карантин. Никого не пускают, чтобы вы не занесли заразу.

       Спасибо тебе, Семен Аркадьевич, что привез меня в этот райский уголок. Расскажи про него всем и про директора Минц Ольгу Владимировну.

       Твоя тетя Маруся».

       Буквально через пару дней Чурочкин получил известие о смерти тети Маруси.

       Когда ее отпевали, она лежала в гробу нечесаная, сложив на груди худые руки с кривыми желтыми ногтями. Тетушку закопали, и Чурочкин быстро забыл про нее. А теперь вот стала по ночам приходить.

       Он проснулся от дикой боли: ногу свело. Застонал, но его никто не услышал, кроме кошек. Его бросило в пот. Боль долго не проходила, но потом мышца расслабилась, и наступило облегчение. Долго не мог заснуть. И вот снова сон.

       Мигрантка.

       Унида — так звали мигрантку с юга, которая снимала у него комнату несколько лет. Денег не платила, жила с ним, как жена, а работала в городе на рынке. Унида была некрасивая, кривоногая, но безропотная и работящая женщина. Простояв двенадцать часов на рынке возле овощного прилавка, приезжала домой, убиралась, готовила и покорно забиралась к Чурочкину под одеяло. Ноги у нее всегда были холодные. Минут десять безуспешно пыталась заставить Чурочкина помолодеть, потом говорила: «Спокойной ночи, уважаемый Семен Аркадьевич», — отворачивалась к стенке и засыпала. Чурочкин же до утра не спал, только вздыхал.

       Утром Унида разогревала завтрак и отправлялась в город, на рынок. И вдруг неожиданно уехала домой. Прощалась и плакала. Привязалась к этому угрюмому типу. На родине ее ждали четверо повзрослевших детей, синий траурный платок и свежая могила матери.

       Жена.

       А под самое утро Чурочкину покойная жена приснилась. Болела она часто, сильно раздражала его своей немощью. Мечтала о теплой квартире с удобствами, чтоб печку не топить и к колодцу в морозы за водой не ходить. Да где ж ее взять, квартиру-то? Это сейчас она в руки сама идет, только жены-то и нет уже. Так и прожила в избе до смерти. Потом покашляла лето — и все.

       — Вот дура, — сказал Чурочкин неожиданно вслух. — Все журнальчики про здоровье выписывала, весь дом ими завалила, сколько денег перевела, а все одно померла. Не помогло. Мучайся тут теперь один!

       Сказал он это вслух и проснулся от собственного голоса. Рассвет едва зачинался. До утра придется лежать и в потолок таращиться. Во рту пересохло, все тело болело, как будто и не отдыхал вовсе. С большим трудом медленно приподнялся, влез ногами в чуни и поплелся на кухню воды испить.

       Конец — делу венец.

       Так случилось, что в бригаде строителей моста появился новый рабочий, молодой парень. Недавно вернулся из тюрьмы, где отсидел непомерно жестокий срок по народной 228-й. Попался со спичечным коробком травки.

       Полный радужных надежд начать новую жизнь, он взялся за работу, сел на бульдозер. Но злые работяги, безбашенные пьянчуги подшутили над ним. Сказали, что бригадир, мол, велел ему утром, в понедельник, мешающий строительству дом свалить в реку. Рано утром, ни свет ни заря, сел он за рычаги японского бульдозера и направил машину к дому Чурочкина — на выполнение задания. Старик в это время воду пил из ковша огромными глотками. Он прислушался. Рокот машины становился громче. Чурочкин понял, что это конец. Он помочился в угол, перекрестился и снова лег в кровать.

       Трактор подъехал к дому, уперся отвалом в стену и взревел, напрягая все свои железные мускулы. Дом задрожал, заскрипел, затрещал. Глиняная посуда посыпалась с полок, рухнул шифоньер, забитый журналами о здоровом образе жизни. Кошки в диком ужасе повыпрыгивали в окна. Чурочкин обхватил руками панцирную сетку и вцепился зубами в подушку, чтобы не закричать и не выдать себя. Бульдозер взвыл из последних сил, продрал гусеницами почву до гальки, нашел опору в земной тверди, и дом не выдержал, стал съезжать со склона. Кровать с хозяином покатилась вниз и ударилась о стену. Все полетело вверх тормашками. Столетний дом вместе с нажитым барахлом, разваливаясь на бревна, посыпался в реку. Все, что могло плавать, река подхватила и понесла вниз по течению. Черепки глиняной посуды опустились на дно.

       Тело Чурочкина долго искали, но не нашли. Скорее всего, он выжил, потому что такие люди не тонут.