Третий яд

Трясу решетку клетки руками, которые лишь совсем недавно оплели розовые и голубоватые кровеносные сосуды.
— Прекрати, — шипит колдун. — Чего ты добиваешься? Знаешь же, что, если не послушаешься, приведу сюда твою мать и ей же будет хуже.
Я этого не хочу и послушно сплевываю ядовитую слюну в пробирку, которую он ставит передо мной. Чёрные капли пачкают стенки пробирки, сползают на дно, образуя лужицу. Мой яд разъедает мертвое и околдовывает живое, если знать, как его правильно применить. Для колдуна мой яд на вес золота.
На секунду наши с колдуном взгляды пересекаются. Что-то невыносимо знакомое в его лице. Словно бы я знал его когда-то раньше, ещё до подземелья. 
В памяти всплывают строчки, «Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья, белый яд для возвращенья». Откуда они взялись в моей памяти?
Колдун уходит, и я облегченно вздыхаю. По крайней мере несколько дней мать он не тронет. Иногда он приводит ее просто так, чтобы она убедилась, что я жив, и чтобы залилась слезами. Он не может не причинять страдания.
Первое, что он сделал, когда притащил нас с матерью в своё подземелье, — это сорвал с меня балахон из мягкой ткани, который матушка сшила для меня. Этот балахон скрывал мое уродство и не раздражал нарастающую плоть. А я ведь уже нахожусь в той стадии, когда моя новая плоть подергивается и прорастает сеткой артерий и вен. Вот-вот появится кожа. Без балахона я страдаю от холода. К этому добавляется боль, когда вижу страх в глазах матери. Но все-таки это страх, а не отвращение. Хоть это успокаивает.
Я не должен знать собственные стадии развития, я еще очень юн по меркам моего нового рода, но знания приходят вместе с плотью, откуда-то из глубин. Нет, своей прежней человеческой жизни до смерти я так и не вспомнил, хотя должен бы, но зато я немного помню свою жизнь насекомым. Медленно-плоскую, быстро-переливчатую, игриво-беззаботную. Кто я теперь? Полу мертвец — полу насекомое — полу развившийся нечистый.
Нечистый. Новый - старый сын своей матери.
Поторопись, говорю я себе. Разболтался. Как ни мало у меня остается яда после колдуна, все же капля есть, чтобы окончательно истончить у основания один из прутьев. С каждым днём яда всё меньше, если не убегу сегодня, завтра шанса не будет. Я трудился над истончением немало дней, а теперь момент выдавить прут плечом настал.
Выбираюсь из клетки и бреду по коридору, раскачиваясь на своих ещё не очень человеческих ногах. Шаг, другой. Тело, много дней лишенное движения, с трудом держит равновесие. С удивлением обнаруживаю, что в некоторых местах, где потолок коридора ниже, я касаюсь его головой. Неужели я так вырос? Наконец, добираюсь до двери, за которой слышатся шаги. Лёгкие, нервные шаги моей матушки.
К счастью, на её двери всего лишь щеколда. Не до конца развившиеся пальцы слушаются хуже, чем хотелось бы, но я справляюсь и открываю дверь. Матушка всплескивает руками, когда меня видит, срывает с себя шерстяной плащ и укутывает меня с головы до ног.
— Ты вырос, — бормочет. — В клетке было не так заметно.
Но не обнимает, нет. Едва дотрагивается. А ведь я помню, как она качала меня на коленях, запеленав как младенца, и пела мне колыбельные. Всего четыре месяца назад. Шерстяной плащ терзает мою плоть, но я терплю, чтобы не обидеть ее.
Мы идём долго-долго мимо клеток и камер, и везде что-то стонет и шевелится. В одной камере с окошком, большой, не такой клетке как моя, где сидеть приходилось в три погибели, на столе догорает свеча. Стол заставлен пробирками, и я узнаю их. Это мой яд, он и пахнет мной. Так вот где колдун им занимается.
Матушка дергает меня за рукав, а я вдруг замечаю, что за пробирками что-то навалено грудой. Что-то сухое, похожее на свитки. Но это не свитки. Это все мертвые насекомые, крупные. Богомолы, угасшие, расставшиеся с солнечной, задумчивой, бархатной жизнью. Я знаю таких богомолов, с ладонь, не чета обычным. Вызывающих дрожь ужаса у человека. Живущих на Нечистых Болотах.
А ещё я помню, что такое быть богомолом самому и следить богомольими глазами за рябью на воде и игрой света и тени. И шуршание стебельков о мою оболочку, прогретую солнцем.
Вздрагиваю, натыкаясь на живой взгляд. Рядом со столом тумбочка, на ней глубокая тарелка с моим ядом, а в ней сидит богомол розоватого цвета. Живой. Мать тянет меня уже настойчивее, а я не могу, утонул во взгляде странного существа. Существо дергается, и я понимаю: оно мутирует, начиная превращаться в человека. С помощью моего яда. Маленькие, прижатые к груди лапки вдруг протягиваются ко мне. В момент рождения нового нечистого рядом должна быть добрая душа, которая позаботится о младенце. Как обо мне позаботилась моя матушка. Но розовому чудовищу некому помочь. А ведь нечистые растут быстро, месяц-другой, и это уже человек. Точнее, нечистый, который проживет с вызвавшим его родственником положенную ему жизнь, а потом уйдет на болота, растворится в вечных туманах, пронизанных лучами солнца. Но розовый богомол обречён погибнуть от одиночества и тоски в этом пустом и бессолнечном месте, никакой яд его спасет.
Все, медлить больше нельзя. Вдали слышатся шаги. В последний момент просовываю в окошко руку и хватаю пробирку с собственным ядом. Пригодится. Чем больше я превращаюсь в человека, тем меньше у меня ядовитой слюны. Я бы и богомола прихватил, но до него не дотянуться.
Мы забиваемся в нишу по ходу коридора, в темноте стража проходит мимо. Повезло. Не думаю, что из этих подземелий кто-то когда-то сбегал, стража у входа и вовсе спит, потому мы уходим незамеченными.
— Куда теперь? — шепчет матушка, как будто не ведает, что я отвечу. Есть только один путь, который мне известен.
— На Нечистые Болота.
Мой голос больше не похож на лиственное шуршание, как когда я был младенцем. Тогда матушка едва меня понимала. Теперь мой голос как гулкий колокол в деревенской церквушке, где по выходным из прихожан изгоняют дурные мысли о том, что чистый и нечистый миры связаны теснее чем кажется.
— Но сначала заберём бабушку, — шепчет матушка, горячо. — Одна она без нас погибнет.
Бабушка меня не любит, это я знаю точно, но отказать матушке не могу. Мы идём в деревню, домой, две тени среди домов с замшевыми на ощупь стенами. Одна тень странная, качается и горбится. Это моя тень.
Много ли в деревне таких как я? А в других деревнях? В нашем княжестве деревни в основном по лесам разбросаны. Наша деревня от всех остальных в стороне — у болот.  Замок колдуна тоже у болот, от нас неподалеку. Колдун покупает в деревне провизию и нанимает людей в замок. 
В нашей деревне люди к диковинному привычны. К странным огням и голосам с болот. К залетающим с болот богомолам, которые любят теплые крыши домов. «Человечки» кличут их дети. Тут даже к кикиморам привычны. Если заметят тень, закутанную в тряпичный балахон в углу дома, покачают головой и отвернутся.
«У них мальчик был. Но заболел и, видно, умер. Они его душу на кикимору обменяли, чтобы от тоски не помереть». Так про меня однажды сказали дети, когда заглянули в наше окошко и увидели меня под столом, укутанного в тряпку. Я тогда уже начал понимать речь и эти слова запомнил.
А иногда над болотами разражается такая гроза, что старухи говорят: это два мира сошлись на битву – чистый и нечистый. Чистый мир — мир людей, мир рождения и смерти. Нечистый — мир тех, кого сотворили боги лесов и болот с помощью магии.  Сегодня ночь не грозовая, но тучи уже собираются. Ночь до боли чёрная, местами поцарапанная звездами. 
Бабушка на наш стук впускает нас в дом, на столе догорает свеча. Всплескивает руками. Срывает с меня капюшон. В её глазах надежда и радость, которые мгновенно сменяются гневом.
— Кого ты привела? — шипит на матушку. — Это не наш мальчик. Смотри, волосы на голове у него пробиваются черные. А наш мальчик беленьким был. Да и высокий он слишком. Почему не дождалась, пока колдун тебе нашего мальчика вернет?
— Не дождалась? Вернёт? Да ты с ума сошла, — прикрикивает на неё матушка. — Колдун нас в подземелья утащил, убить хотел. Мы еле-еле от него сбежали.
Матушка хоть на бабушку и прикрикнула, но на лице у неё промелькнула тень сомнения. Меня пронзает боль. А что, если бабушка права, и я подменыш? Ведь почему-то я не помню своей прежней жизни. Скорее бы появилась кожа на лице, чтобы они поверили, что я свой.
Матушка рассовывает вещи по мешкам. Старуха тоже что-то тащит, тяжелый сверток. Нам бы только добраться до болот, до лодок. Я проведу лодку по самым глубоким местам, а где мелко перетащу волоком. За болота, в степь колдун за нами не пойдет, там его владения кончаются. Спасу мать. Эти мысли делают меня сильнее, я подхватываю мешок матери, а бабушку мать почти что тащит на себе.
Утро встречает нас на болотах. Я иду впереди и тащу за собой лодку. От дерева к дереву, где не увязнешь. Должно быть, смутная богомолья память меня ведет. Мать и бабушка спят, бреду, сняв с себя капюшон и подставив голову капризному солнцу. Дальше будет цепочка озер среди болот, там поплывём быстрее. На лице за ночь появилась кожа, солнце трогает ее своими пальцами. Теперь-то точно матушка меня узнает, когда проснется. Болота и вода словно по волшебству за одну ночь сделали меня человеком.
Солнце то прячется в тучах, то яростно набрасывается на землю и воду, выгоняя из-под кустов и деревьев туман. В клубах тумана фигура высокого человека, который пристально смотрит на меня. Туман заволакивает его, прежде чем успеваю рассмотреть лицо.  Водный человек? Так в деревне называют хозяина болот, болотного бога, творца нечистых. Что ему может быть от нас нужно? Он что, следит за нами?
— Отнеси водному человеку одежду твоего ребенка, — в памяти всплывает шёпот матушки, которая наставляла подругу, потерявшую дочку. — Моли его вернуть тебе дочь. Он вернёт, только если почувствует, что твое сердце без твоего ребенка разорвётся. Наутро приди на то же место. Он даст тебе существо, завернутое в тряпицу. Сверток не разворачивай, кто там — не смотри, но держи при себе, пой ему и говори с ним. Дня через три существо станет побольше, тогда сшей ему балахон из мягкой ткани. Дай ему волю. Пусть ходит по дому и осматривает своё жилище, вспоминает. Корми водой и хлебными крошками. Расти оно будет быстро. Свое лицо откроет само. Это будет твоя дочь, она всегда будет с тобой, но людей будет избегать, прятаться в доме по углам. Я не верю, что такие дети нечистые, ведь их вернула нам наша любовь.
Я тогда вырос матушке уже по плечо, но говорил еще плохо, бабушки дичился. А на следующий день нас с матушкой увели в подземелья замка люди колдуна. Колдуну был нужен яд, которым пропитана моя слюна. Почему-то я уродился не обыкновенным нечистым, как все остальные порождения болотного человека, а ядовитым.  Колдун про мой яд прознал, и нас с матушкой из дома похитил.
Днём остановились поесть на маленьком островке посреди озера. Матушка готовит, я собираю хворост. Пальцы стали длинными, хваткими, я сжимаю их и разжимаю. Бабушка сидит на своем узелке.
— Подвинься к костру, — говорит мать бабушке. — Дай-ка помогу с узлом. Какой тяжелый он у тебя.
Тесёмка на узле развязывается, и оттуда выпрыгивают быстрые золотые колесики.
— Откуда у тебя столько денег? — всплескивает руками мать.
— Так для тебя же они, — бормочет бабушка. У неё по щекам разливается румянец, словно ей за что-то стыдно.
А я всё пытаюсь понять, видит ли матушка мое лицо. Узнала ли? Нет, отворачивается, отводит глаза. Неужели все-таки я им чужой? Но кто я?
Вечером снова остановка, на полпути к степям. Я доволен, мы далеко ушли. Остров зарос деревьями, будет чем разжечь костер. Иду собирать ветки и натыкаюсь на бабушку, которая привязывает к ветке дерева у самой воды красный лоскут от платья.
Она меня не заметила, ушла, и я сажусь на берег, глядя на лоскут. Зачем она его привязала? Ветка с лоскутом скачет по воде, по розовому отблеску заката. Гроза все ближе, над розово-красным вздымаются грозовые тучи.
Вдруг ветка подпрыгивает особенно сильно, её задела нога высокого человека в капюшоне. Водный человек. Он ведь с самого утра за нами следит. Подошёл ко мне и сел рядом.
— У меня кое-что есть для тебя, — говорит, не снимая капюшона.
— Для меня? Но разве вы меня знаете?
— Твоё? — водный человек протягивает мне маленький пузырек с темно красной жидкостью. Кровь. Пузырек похож на один из предметов из замка колдуна. Запах от пузырька резкий, болезненный. 
— Совсем недавно, с полгода назад, сюда на болота часто приходили двое, — говорит болотный человек. — Колдун из замка, мой старый враг. И его родной брат.
Я напрягаюсь, когда слышу слово «колдун», однако слово «брат колдуна» мне ничего не говорит. Но в памяти начинает брезжить мутный свет, я начинаю догадываться, почему лицо колдуна, когда я видел его в подземелье, казалось мне знакомым.
— Колдун приходил за богомолами, которых он считает заколдованными, раз я из них сотворяю людей. Тех, которых кличут нечистыми. Колдун мудрует над богомолами, ищет секрет бессмертия. А бессмертия в них нет, есть только странное сходство с людьми. Брат колдуна приходил за другим. Он приносил из замка мертвых богомолов, собирал травы, готовил снадобья, оживлял насекомых и отпускал на волю, сам не подозревая, что не травы возвращали богомолам жизнь, а его собственное волшебство. Следя издали за юным лекарем, я радовался, потому что у меня на глазах рождался новый водный человек, способный вдыхать в богомолов жизнь. Оставался один шаг — научить его вдыхать в них еще и человеческие память и душу, чтобы они могли превращаться в людей и возвращаться в свои семьи. Но все получилось не так, как я рассчитывал.
Водный человек замолкает, а меня вдруг охватывает дрожь. Мне кажется, я знаю, что он скажет дальше. Дальним громом вторгается в меня его голос.
— Месяца четыре назад эти двое исчезли с болот. Похоже, убил колдун своего брата. Он не мог оставить в живых того, кому отчаянно завидовал. Тому, кто умел воскрешать. Надо было мне, старому, не таиться в кустах и за деревьями, а поговорить с юношей, предупредить его об опасности.
Водный человек поворачивает голову, и я, наконец, вижу его глаза, в которых тлеет закат.
— А потом, где-то в то же время одна просительница вернуть душу сына принесла мне одежду ребенка, а в кармане вот этот пузырек.
Водный человек вертит пузырек в пальцах. Последний красный луч заката отзывается в стекле яркой кровяной точкой.
— Запах памяти был от этого пузырька смутно знакомым и очень сильным, хоть я и не понял тогда, отчего его знал. Когда я вкладывал душу в богомола, я вложил в него ту, что таилась в крови. На одежду ребенка я и внимания не обратил. Потом я о том пузырьке почти забыл, пока не увидел тебя сегодня и не узнал. Ветер донёс до меня твой запах, и я вспомнил пузырек. Ты брат колдуна. От этой стекляшки так же пахнет, как и от тебя, да и внешне ты не слишком-то изменился. Как-то колдун сумел подсунуть мне твою кровь в чужой одежде. Но память твою он заколдовал. Она не вернется, пока ты не выпьешь из пузырька. А вот душа водного человека в тебе как была, так и осталась.
— Душа водного человека?
Водный человек качает головой, поражаясь моей непонятливости.
— Как бы то ни было, пузырёк твой. Я не мертвого мальчика вернул в этот мир, а убитого мага. Тебя. Распечатай пузырек, выпей воспоминания. Они там, в крови, мне они не доступны. Для меня память – аромат чужой жизни, вглубь памяти я не заглядываю. Выпьешь из пузырька — вспомнишь. Не важно, что увидишь, знай, что бы ни делал с тобой твой брат колдун, душу водного человека и его судьбу изменить нельзя. Ты им всё равно станешь. Слугой нашей общей магии. Мы служим тем, кто приходит на болота за своими близкими. Мы возвращаем жизни. Такая у нас судьба.
Водный человек уходит, тронув за плечо. Исчезает в почерневшем сумраке. Я сижу, не шевелясь в наступившей ночи, пронизанной звоном насекомых. Но вместо мыслей боль. Моя матушка мне не мать. Её любовь ко мне ошибка. Она уже видела мое лицо, уже поняла, что ей подсунули кого-то чужого.
Если прав водный человек, то колдун сумел всех нас обмануть, украл мое волшебство, обернул его ядом и выдавил из меня. «Черный яд — для превращенья». И что теперь случится, если он овладел этой магией? А я? Осталось ли во мне хоть что-то? Или я теперь полностью бессилен? Даже ядовитую слюну потерял?
В темноте пузырек кажется тяжелее, чем при свете. Но я не стану его пить. Не хочу знать, как колдун убивал меня и собирал мою память и кровь. Пусть моя жизнь будет тем коротким мигом счастья, который дала мне матушка, когда я был младенцем.
Я засовываю пузырек в карман, и он обо что-то звякает. О пробирку с черным богомольим ядом. Взвешиваю их в руках. Не вижу их в темноте, но перед глазами красное и чёрное. Моя кровь и моя слюна. «Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья». Моя кровь, собранная в момент смерти. Черная слюна, которую я больше не могу создавать.
Ночь наливается предгрозовой влагой, над водой стелются огоньки. На душе теплеет. Это водный человек и его вечные души, отслужившие родным и вернувшиеся на болота, бродят по мелководью, не утопая в тине, не увязая в трясинах. Я в темноте не один.
Мне чудится шепот: магию не украсть. Она рождается только тогда, когда ей это нужно. Она выбирает только того, кто её достоин.
Весь следующий день за нами по пятам идёт гроза. Ветер стелет серебряные дорожки, бросает в лицо брызги. Последний островок на нашем пути, за ним степь. Но мне нужно ещё кое-что узнать, прежде чем распрощаться с матушкой. Пока мать готовит, отвожу бабушку от костра. Вынимаю пузырек. Глаза у бабушки наливаются слезами.
— Это ты его в одежду внука подложила? Колдун тебе его дал? И деньги от колдуна?
— Если бы вы не сбежали от колдуна из замка, он вернул бы моей дочери сына. Моя дочь ему не нужна, только ты, чудовище. У колдуна в замке наш мальчик. И он жив.
Что такое она говорит? С ума сошла старая?
— Разве ты знаешь, что это такое — видеть, как твой внук умирает у тебя на глазах? — всхлипывает старуха. — Мальчик наш долго болел, и я знала, что его болезнь смертельна. Когда ему совсем плохо стало, четыре месяца назад, я отвела его к колдуну. Втайне от дочери. Колдун обещал его спасти. Но в обмен на услугу. Я должна была дать дочери обманный напиток, чтобы она поверила, что наш мальчик умер. Рассказать ей как вернуть душу сына с болот. Подложить в его одежду, предназначенную для водного человека и его колдовства, пузырек. Терпеть в доме нечистого. Два или три месяца. Потом колдун обещал забрать дочь и тебя, чудовище, в замок и дочь вскорости вернуть со здоровым сыном. А нечистого, сказал, ты больше не увидишь.
Теперь всё встало на свои места. Колдун убил меня и обманом с помощью деревенской старухи заставил родиться заново, из болотного богомола стать человеком.  Родиться беспамятным в чужой семье, привязаться к чужой матушке и ради неё отдавать магию, обращенную в яд.
Но даже если и так, если меня самого обманули, то что же я наделал? Что если матушкин сын и вправду жив и томится в замке, дожидаясь, что за ним придут родные?
— А ты, негодяй, из замка её увел. От сына. Все планы нарушил.
Бабушка бьет меня кулаком в грудь.
— А лоскуты ты привязывала к веткам, чтобы навести колдуна на наш след? Так? За нами погоня? Ты хотела отдать меня колдуну, чтобы вернуть внука? А дочери боялась сказать правду?
Старуха всхлипывает, и я понимаю, да, все так. Погоня уже близко. И все-таки моя боль уменьшается, сменяется грустью и жалостью. Обнимаю бабушку, прижимаю к себе на секунду её хрупкое, почти истаявшее тело.  Чувствую, что её душа бьется в теле, как тревожная птица, которой скоро предстоит улететь.
Первый дождь ударил, когда мы уже были у степного берега. Под ногами песок, не болотная тина.
План был оставить женщин на берегу и вернуться за мальчиком к колдуну. Но колдун уже и сам был тут как тут. Сквозь стену идущего на нас дождя выскочили из-за островов две лодки. Погоня нас догнала.
Я спешил, не давая матушке оглянуться. Мы были уже на берегу, когда колдун нас окликнул. Показывая нам мокрого белоголового мальчика.
— Возвращайтесь в замок, если хотите, чтобы он был жив.
Матушка закричала как безумная и бросилась в воду к лодке колдуна, подходившей к берегу. Колдун, словно дразня ее и приманивая, вытянул руки, держа мальчика над водой. Сквозь дождь я видел, как она вцепилась сыну в ноги и повисла на них.
И тут я понял, что мне делать.
Я вытащил из кармана пузырек с кровью и пробирку со слюной. Два яда. Вылил из пробирки в пузырёк слюну, смешал яды между собой. Дождь будил память, скрепляя яды заклинаниями, которые шептали мои губы.
Это был животворящий дождь, возвращающий память. Дождь, в преддверии той грозы, которые старухи называют вечной битвой.
Я поднял голову. Матушка намертво держала мальчика, но колдун тянул его прочь в лодку, презрительно скривившись. Когда открытый пузырек с ядами ударил его в висок, он даже не покачнулся. Застыл, удивленно глядя на меня, а через секунду яды начали действовать. Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья.
Мальчика он выпустил, и матушка от неожиданности упала вместе с сыном в воду. Я успел подхватить их и толкнул к берегу.
— Бегите!
И тут громыхнул гром. Небывалый, сотрясший болота.
Я повернулся лицом к колдуну, чтобы сразиться с ним, но его в лодке не было. А бешеный дождь относил лодку с его слугами от берега, не давая ей приблизиться к нам. Сквозь толщу воды прорвалась единственная стрела и упала в воду.
И тут я его увидел. Он сидел на борту нахохлившись, маленький, коричневый как мокрая древесина, прижав лапки к груди.
С моих пальцев стекала вода, смешиваясь с проснувшейся во мне магией. Магия превращала воду в тонкие белые нити. «Белый яд для возвращенья». Моя магия возрождения и была белым ядом, третьим ядом.
Я мог бы вернуть его с помощью моей новорождённой магии, если бы захотел. Но я не хотел. Он был опасен. То, что он не умер, было чудом. А дни в богомольей оболочке, которую подарили ему красный и чёрный яды, — это был незаслуженный подарок, даже если его жизнь будет очень короткой. Но не мне спорить с магией.   
— Сынок, — голос матери разорвал шум дождя, который с особенной силой хлынул следом за молнией. — Скорее на берег!
Она назвала меня сыном. Машет мне рукой, отчаянно. Но я не могу. Отрицательно качаю головой и делаю знак — уходите, быстрее. Сколько ещё дождь продержит слуг колдуна в своём волшебном кольце?
Мой дом здесь, потому что здесь рождается и живёт моя магия.
На плечо ложится рука. Это водный человек пришёл мне на помощь сквозь дождь. И, хоть я и сам со всем справился, я рад ему. Мне ведь еще надо справиться с расставанием.
Вместе мы уходим всё дальше от лодки со слугами колдуна, которая застряла между островом и берегом в потоке воды, словно основной заряд дождя хлынул именно на них, вознамерившись их утопить. Мимо того места, где берег переходит в степь, по которой всё дальше убегают матушка, бабушка и белоголовый мальчик.  В последний момент я оглядываюсь на лодку, на которой сидит угрюмый коричневый богомол, но за дождем его уже не видно.
Мы идем к зарослям ивы и камыша, где нас ждет старая лодка водного человека, знающая каждую озерную и болотную протоку. Мы идём домой.