Отпустите меня на небо

 
        В маленький дом на окраине городка постучали. Дверь была не заперта. Они вошли. Трое. Чёрные балахоны без лиц. Голоса из ниоткуда: глухие и неживые.
- Вы пришли? Наконец-то. Я вас ждал.
Эти слова произнёс мальчик невысокого роста, хрупкий и с совершенно седой головой. Он не улыбался, но страха в нём не было.
- Где нужно подписать?
Фигуры в балахонах переглянулись и один из них, простым человеческим голосом спросил:
- Ты живёшь один? – Мальчик с готовностью ответил:
- Нет. Не один. Мы все живём здесь: и мама, и папа, и сестрёнка, и я. Только меня вы можете видеть, а их – нет.
Фигуры снова переглянулись. Ощущалось неожиданное замешательство и даже растерянность – как расценивать слова мальчишки? Судя по всему, он говорит искренне и совсем не боится.
- Так. Подожди. Ты Безымянный Иван, и у тебя сегодня день рождения?
- Да! Мне сегодня исполняется двадцать. – Мальчик смотрел на блюстителей закона взрослыми, мудрыми глазами и ждал.
Старший развернул свиток, достаточно долго перечитывал в нём что-то и, наконец, торжественно произнёс:
- Лицензия – важный документ. Ты знаешь, что от твоего решения зависит вся дальнейшая жизнь. Выбирай. Сколько?
- Да-да. Я знаю! Мой ответ – нисколько! Ноль! Пишите!
Мальчик распрямился, голосок звенел от волнения. Он протянул правую руку, чтобы мгновенно вживлённый чип начал отсчёт уже совсем другого времени. Исполнители, заметно обескураженные, вышли из домика. Такого ещё не было. Их ждали!

    Ваня сел на свой детский диванчик и судорожно вздохнул. Наконец, я смогу увидеть всех-всех. Иван стал перебирать имена в памяти. В домике было сумрачно. Наступил вечер, а мальчик всё вспоминал и вспоминал. Отца пристрелили на улице возле самого дома. Он никого не убивал, но пятнадцать лет прошли. Ване было пять лет, и он видел в окно, как упал отец, как приехал фургон и увёз тело. Помнит, как мама, перед тем как замолчать навсегда, сказала, что его сожгут в крематории. Она потеряла голос, а через неделю её убили. Ваня выбежал ей навстречу - она шла с тяжёлыми сумками, в которых были продукты. Мама упала, глядя на сына уже незрячими глазами, протянув к нему руки. На правой руке высветился ноль. Мальчик сел на землю возле мамы и, ещё не осознавая до конца случившегося, тихонько стал гладить её лицо. Он не видел и не знал, что его тёмные волосы в минуту стали совсем серебряными. Маму увезли. Из дома послышался плач годовалой сестрёнки. Ваня забежал в дом, обнял сестричку, дал ей любимый сухарик, который всегда был припасён для неё в кармане, и снова выбежал на улицу. Он медленно тянул по земле сумки с продуктами. Им словно кто-то руководил. Он не плакал.

   Прошло десять лет. Ваня плохо рос. По росту он отставал от сверстников. Ночью к нему приходили соседи. По очереди. Кто-то варил кашу на весь следующий день, кто-то шил или чинил одежду. Сестрёнка росла, рос Ваня. Мальчик рано понял, почему приходят люди в чёрном. Зачем надо называть цифру, и почему нельзя выбирать ноль. Его могут просто убить, как отца и мать, и никто, ни один суд не заступится за него. Справедливость есть, но она приходит не от людей. Она идёт свыше. Когда убили сестричку, Ваня это видел. Они шли по улице в церковь. Ваня вёл сестру первый раз в день её десятилетия. Она была болезненной, ходить стала в пять лет, и Ваня решил показать ей город и церковь. Им пока не надо было бояться – они были детьми. Неожиданно с ними поравнялась девушка, лет двадцати, заплаканная и испуганная. Та бежала и оглядывалась. Ваня не успел обнять сестрёнку, как она упала, словно подкошенная. На её белом платьице, сшитом из батистовой простыни, от плечика до пояса мгновенно расплылось огромное красное пятно. А рядом, где-то совсем рядом, задыхаясь, кричал парень:
- Ваня, прости! Я не хотел! Я не хотел. Это был рикошет…
Ваня не видел лица этого парня, но его увезли на одной машине вместе с сестричкой. Ошибка, самое малое, стоила ему жизни.

    С тех пор Ваня стал видеть родных. В белых одеждах. Сначала ночью. Потом и днём. Он не боялся. Он радовался. Никому не рассказывал. Да и некому. Помогать ему не переставали, но всё реже, скромнее, не показывая лица. Вчера, перед днём рождения, ровно в двенадцать ночи, комната осветилась и стала заполняться белыми полупрозрачными фигурами. Они улыбались так тепло, так ласково, что Ваня заплакал первый раз за всю свою жизнь. Они молчали, но Ваня понимал их без слов. На другой день он вытащил из шкафа новую простыню, которую хранил как память о матери, и стал шить. Он не закрывал окна. Солнечный свет придавал сил. К обеду мальчик закончил шитьё, пообедал, чем бог послал, надел белый балахон с капюшоном. Ваня постоял минуту, словно прощаясь, взял в руки деревянный ящик из-под продуктов, сделанный ещё отцом, вышел из домика и чётким решительным шагом направился на площадь. Он не смотрел по сторонам, а если бы обернулся, то заметил бы то там, то здесь осторожно выглядывающих из дома соседей, знакомых и незнакомых. На площади Ваня вышел на середину, поставил ящик на землю, поднялся на него, повернулся лицом к церкви и, перекрестившись, замер.

    Сначала не происходило ничего. Потом издалека стали доноситься неразборчивые звуки переговаривающихся людей. Постепенно люди стали смелее. Некоторые, из тех, кому закон не писан на целых пятнадцать лет, смелых и наглых от безнаказанности, подходили совсем близко, заглядывали Ване в глаза, ища в нём страха или безумия, но не находя ни того, ни другого, молча уходили, даже не выругавшись или не сплюнув в сердцах на землю. Наступила ночь. Ваня всё стоял. Он стал дремать, стоя, иногда вздрагивая, и, чтобы не упасть, переступая ногами.
- Ванечка, Ваня, что ты удумал? Тебя же убьют! – Это шептала соседка, молодая, у которой в запасе было ещё десять лет. Она боялась, потому что никого до сих пор не убила, а лицензия предписывала иное и строго контролировала своих подопечных, поэтому пришла ночью, прячась и от людей, и от луны.
- Ваня обрадовался и сказал:
- Не бойтесь, пожалуйста. Я жду, когда меня отпустят на небо. Меня там ждут.
Сквозь густые сумерки и слабый лунный свет было видно, что мальчик улыбался.
- Боже мой! Ваня, ты безумен? Кто там тебя ждёт?
Ваня, нисколько не удивляясь реакции соседки, всё так же улыбаясь, тихо заговорил:
- Их там много. Они в белых одеждах. И они меня ждут. Они так нас любят! Всех! Нам нельзя никого убивать. Мы – люди. И животных, тоже нельзя убивать, без необходимости. Говорят, что даже первобытные люди, перед тем как идти на охоту, просили прощения у зверей за отнятую жизнь. Понимаете? Им надо было есть, чтобы выжить, а они прощения просили.
- Ванечка, откуда ты это узнал, если даже в школу не ходил? – вырвалось у изумлённой соседки.
- А я сам читал. Мне ещё мама буквы показывала, а я запомнил. А у папы целая полка с книжками есть. Я сберёг. И все их прочитал.
- А про людей в белых одеждах откуда узнал? - Соседка всё никак не хотела верить, что перед ней не безумец, а не по годам мудрый, многое испытавший в жизни, человек. Она взяла его за руку и попыталась стянуть мальчика с ящика на землю. Ваня легко отнял руку и снова улыбнулся:
- Нет, не надо. Вам идти надо. Рассвет скоро. Для вас опасно оставаться здесь.
- А ты как же, Ваня?
- А мне здесь не страшно и не грустно. Смотрите, внимательно, вот они, люди в белых одеждах! Вот их сколько. Они меня в обиду не дадут.
Соседка стала оглядываться, потом приглядываться, потом быстро-быстро стала удаляться по улице.

    Наступило утро. Ваня стоял. Народ уже смелее ходил вокруг. Подходили к Ване, говорили с ним, снова отходили. Кто-то принёс воды. Кто-то дал поесть. Ваня крестился, просил прощения, садился ненадолго на ящик, подкреплялся и снова вставал, расправив свой белый балахон. На третий день появились люди в чёрном. Они молча постояли неподалёку, понаблюдали, пожали плечами, как-то нелепо и разом, и удалились. Видимо решили, что этого чудака и без них уберут с площади. Кто-нибудь да пристрелит. У него и без того жизнь на нуле. А Ваня всё стоял и стоял. Прошла неделя. К его ящику стали прилетать голуби. Белые, как один. Они собирали крошки вокруг ящика, ворковали и не улетали. Однажды, когда неожиданно налетел дождь, голуби всей стаей плотно облепили Ваню и не дали до конца вымокнуть, а потом ещё какое-то время грели его. Горожане всё это видели, удивлялись и всё ближе подходили к Ване. Никто в городе за эту неделю не стрелял, ни разу. Утром, в воскресенье, ровно через неделю, на площади снова появились люди в чёрном. Толпа людей тут же заполнила площадь. Они шли и шли, обступая Ваню и оттесняя от него законников. Те, не приближаясь, спросили громко, чтобы слышали все, кто был на площади:
- Иван, почему ты здесь? Тебя могут убить. Ты не боишься?
Ваня этого ждал. Он ответил звонким голосом, чуть улыбаясь?
- Отпустите меня на небо! Пожалуйста. Они меня ждут. Все ждут. А для этого я должен сам уйти, без чьей-либо помощи. Не вы людям срок определяете. Его Господь даёт. А я вас всех люблю, и прощаю.
Ваня сказал, сел на свой ящик, потом встал,сделал шаг и упал. Народ заволновался. Выстрела никто не слышал. Его и не было. Ваня просто умер. Сам.

        Куда с того дня исчезли чёрные люди, никто не знал. Выстрелы по городу прекратились. Постепенно перестали работать чипы под кожей у горожан. Слово «лицензия» исчезло из обихода. Люди стали улыбаться. А на площади прижилась стая белый голубей. Их так и звали: Ванины голуби.