Пусть она уходит

Она сидела на табуретке в маленькой кухне, сложив спокойные руки на коленях, обтянутых чёрными джинсами. На столе в открытой бутылке умирало игристое вино, а вид подсохших разрезанных апельсинов внушал отвращение. Я метался по кухне и пытался собрать воедино осколки мыслей, чтобы доказать, убедить, отменить, чтобы вернуть ушедшее вчера.

Я глубоко втягивал табачный дым, морщась от его сочетания с винным послевкусием, и говорил, говорил, говорил, перескакивая от одного к другому. Что это неправильно, нелогично, что я её люблю, что невозможно вот так взять и расстаться, что мы можем всё исправить, что она лучшая в мире, что, чёрт побери, нельзя даже представить, что мы не вместе.

Я продолжал говорить и убеждать, но видел её холодные скучающие серые глаза и понимал, что слова мои не имеют смысла, то, что я соскребаю со стенок собственной души, ей скучно и неинтересно, что всё уже решено, и отмене не подлежит. Но остановиться было невозможно, как и отпустить это воздушное создание, которое проникло в каждый сосуд, в каждую ниточку нервов, а теперь хотело тихо уйти отовсюду. Я не был уверен, что жить после этого возможно.

Я пытался поймать её взгляд, лучащийся, с искорками смеха, но натыкался на холодную стену равнодушия. Ей уже было всё равно. Я был прошлым. Уютным, приятным, но прошлым. А ей хотелось идти дальше, ловить эмоции, качаться на эмоциональных качелях, срывать нервы очередным невероятным приключением, получать новые и новые впечатления. И я, со своей уютной берлогой, уже не вписывался в её дальнейшую жизнь.

И тогда я просто сел на табуретку напротив, плеснул в бокал вина, осушил его одним глотком, неаккуратно затушил в пепельнице сигарету и спокойно сказал: "Хорошо. Уходи". После чего прикурил новую. Она неверяще посмотрела на меня, на миг перестав быть похожей на ледяную статую, поднялась, взяла уже собранную сумку и пошла к двери.

Я встал в дверном проёме и последний раз смотрел, как она обувается, изящно вдевая точеные ступни в босоножки на высоком каблуке. Уже приоткрыв входную дверь, она странно посмотрела на меня и сказала: "Ты всегда любил решать всё словами. А слова не панацея. Если бы ты меня ударил, я бы осталась", после чего скользнула за дверь, тихо прикрыв её до щелчка. А я понял, что всё было правильно. И неизбежно. И не могло быть по-другому.

Я не подниму руку на женщину. Это важно. Это несущая конструкция. Ударить женщину - это предательство всего того, во что я верю свято. И самого себя. И если женщину надо ударить, чтобы она осталась, пусть она уходит.