Покаяние

           Владимир Вещунов

                Покаяние

                Рассказ

   Они почти всего облепили его, мерзкие потусторонние твари. В дымных клочьях можно различить очертания огромных пиявок, каракатиц, головастиков — уродцев с чёрными глазными дырками и ротовыми щелями.
   Костя едва был виден на снимке. Он стоял беспомощный, с вечно похмельной виной на лице. А эти астральные мрази высасывали из него последнюю энергию, остатки жизни.
   Какие высшие силы позволили мне, Сергею, в маленьком полароиде запечатлеть инфернальные сущности, недоступные для человека. Ведь ни он, ни Кравцов не видели их. Для чего они появились?
   — Ну как, получилось? — из интереса спросил Костя. Ему не терпелось продолжить застолье.
   — Брак, — стараясь выглядеть равнодушным, обронил Сергеев и поспешно засунул кромешную карточку во внутренний карман пиджака.
   Трясущейся рукой Костя разлил водку по стопкам:
   — Не пьянства ради, здоровья для, дабы не отвыкнуть.
   Сергеев пристально оглядел его, как бы пытаясь увидеть то, что было на фото. Спохватился, пробормотал:
   — Да-да, — и они чокнулись.
   Злой спотыкач прогнал навязчивые мысли о запределье. И  преждевременные старческие морщины от алкогольной пагубы на лице Константина словно разгладились. И подобный несравненному спотыкачу продолжился сумбурный разговор друзей детства.
   Они не виделись двенадцать лет. Судьбы отдалили их во времени, пространстве и состоятельности. Оба шли вровень, не разлей вода, до окончания политеха. Обоих распределили на местный металлургический комбинат: одного — на всесоюзную стройку прокатного стана, другого — в рельсобалочный цех. О великой стройке века трубили без конца. Комсомол взял шефство над ней. В первых рядах шефствующих оказался Константин Кравцов. А Сергею Сергееву на первых порах приходилось даже токарить, приобщаясь к рабочему классу.
   Первую получку обмывал с дворовыми парнями. Бывшие фабзайцы и путятинцы окончили ФЗУ и ПТУ и на производство — работяги! После первой получки щедро проставились, и Серёга не сплоховал. С шиком выставил на стол под тополями две бутылки коньячного напитка «Звёздочка», полголовы ноздреватого голландского сыра, пару палок  копчёной краковской, буханку дарницкого, пяток тульских пряников, трёхлитровую банку виноградного сока.  Всё чин чинарём! Случайно проходивший мимо, участковый Чапай лишь хмыкнул в свои лихие чапаевские усы и для назидательности построжил:
   — Смотрите у меня, чтобы всё было в порядке.
   — Всё будет нормалёк! — успокоил капитана милиции виновник торжества.
   — Не волнуйтесь, Василь Ваныч, мы тут в домино играем, — сострила Натаха, единственное женское украшение на мальчишнике.
   — Ну-ну, — недовольно пробурчал Чапай и изрёк: — Мера — высший дар богов. Не засиживайтесь допоздна, не шумите, не беспокойте граждан, жильцов. В десять проверю.
   — Ух ты, как строго! — присвистнул Санька Бурунов. Он первым закончил путягу и обзавёлся семьёй. — Где-то твоего дружка Кравцова нет? — спросил он Сергея.
   — Начальство не опаздывает, а задерживается, — опять сострила Натаха, неравнодушная к Косте. — Заведует худсамодеятельностью на ударной стройке.
   — Подойдёт, я уже налил стопарик. Костя, он ждёт тебя с нетерпеньем, давай к нам! — Сергей глянул в сторону проулка, как бы поджидая друга, и скомандовал: — На;лили все! С пелёнок мы дружим, друзья, за это не выпить — нельзя!
   Простой с юморком тост. Трёхлетками помнили себя, в песочнице, штанишки на лямках. Одно босоногое детство, выпускные балы в родной школе и вот дружеский стол повзрослевшей юности. Иных разбросало по всей земле, родительские могилы не сыщутся, а они всегда вместе. После тоста здравицу под гитару сбацал дворовый бард Юрасик:

   С неба звёздочка упала
   И на наш богатый стол,
   Поздравляем мы Серёгу,
   Опрокинем грамм по сто!

   После коньячной «Звёздочки» забойчила череда самодельных песенок: «Мальчик такой счастливый», «Так и не доехала я до дома», «Ты не пришла провожать», «А на дворе стоял рождественский мороз», «Сизая голубка».
   Он появился в конце проулка, все взоры устремились к нему: в тройке, в каких конферансье объявляет концертные номера, вальяжный, весь из себя, подошёл к столу.
   — Элегантный, как рояль, — съязвил Санька Бурунов.
   — Не мешай, — скривился тот и объявил: — Константин Кравцов, лауреат конкурса «Патриотическая песня»!
   Достал из папки красочный диплом и помахал им перед застольем. Юрасик на гитаре сбацал туш.
   — Знай наших! — влюблённо восхитилась Натаха.
   — Поздравляю! — Сергей подал стопку другу. — За тебя, дорогой!
   Выпили с недоумённым ропотом.
   — Надо ж, а мы Сергеева признавали за первого певца. Докажи нам своё лауреатство, Костя.
   Тот торжественно поднялся и запел:

   Сегодня мы не на параде,
   А к коммунизму на пути…

   Допеть ему «Марш коммунистических бригад» не дали — слабоват.
   — А ну-ка, Серёга, свою коронную.
   Он тоже был поражён певческим лауреатством друга. Никогда прежде, ни в одной компании Костя не отличался вокалом. Одёрнул себя пьяненького: «Зависть, Серёга, зависть». И потряс окружное пространство:

   Славное море —
   Священный Байкал…

   При всяком застолье с чувством пел эту песню. С неё голос становился уверенным, с разными оттенками в человеческих переживаниях: «Гори, гори, моя звезда», «Утро туманное», «Ямщик, не гони лошадей».
   Константин, не признавая за Сергеем первенства, разобиделся на него. Не лишённый обаяния, обласканный публикой, самоуверенный, самовлюблённый красовался на сцене Дворца культуры: в качестве конферансье вёл концерты, в качестве певца исполнял популярные песни. Черноволосый, кареглазый, белолицый, стройный, с изящными манерами — любимец города и визитная карточка. И в то же время, сплетались паутины сплетен: сколько у него было жён, затаскали по судам при дележе имущества, шоумен, шоу-бизнес, связан с криминалом, кодировался от пьянства…
   Сергеев в глубинке поднимал номерной завод по производству засекреченного авиакосмического алюминия. В город наезжал редко, по неотложным делам. Константин часто гастролировал. Сергеев виделся с ним всего лишь пару раз и то урывками. Тот в зените славы спешил подняться ещё выше.
   И вот Сергеев застал друга изрядно потраченным в порожистом потоке жизни, без берегов. Отсутствующий взгляд по уважительной причине. Лишь после тоста за встречу глаза его заблестели. После третьей стопки оживился. Разговорился, совсем не интересуясь делами друга. Безудержный, сумбурный, опохмелившийся Кравцов произнёс укором, с горькой иронией над скособоченной теперешней жизнью:
   — Я вот было взял себя в руки, да вот вырвался опять. А ты, Сергеев, хорошо выглядишь, побритый, постриженный. Весь из себя такой правильный, наверняка не пьёшь, не материшься.
   — С чего ты, Костя, взял, — набучился Сергеев, — и ругаюсь, и выпиваю помаленьку.
   — Ха, страна огромная, а он помаленьку. Тот, кто не пьёт, не матерится, не следит за ситуацией в стране. Искал правду, послал главрежа на хутор бабочек ловить. Не знаю, дошёл ли? Вчера искал правду, сегодня ищу работу. Вот ты всё расспрашиваешь: кому на Руси жить хорошо?
   — Да ничего я не спрашиваю, — возмутился Сергеев.
   — Спрашиваешь, не спорь со мной! Все спрашивают. Так вот, кому хорошо, те уже в Лондоне. По ящику говорят: скоро будет хорошо, а кому будет хорошо — не говорят! Только помирился со всеми, так этот, который наверху опять выступил. И явилась старушка… Этот верх народным умам в под дых дал. Неделю полторы не видать, не слыхать. Баба Маня, соседка, сказывала: «Приболел…» И удивилась старушка: «И как эти верха заражаются? В мага;зин, на базар не ходют, на трамваях не ездиют, может быть, обслуга в блюда;  плюёт?» — Константин рассмеялся и, пародируя верха, как бы стал заговариваться:
   — Поручаю предоставить доводы по рассмотрению вопроса по повышению заработной платы учителям. Обращение передать на проработку данного вопроса… — изобразил переключение на другой телеканал, — памяти павших будем достойны…  Тук-тук: распродажа на «Озон», тук-тук: Нежная курочка зернового корма! Дикая рыба, дикие грибы! «Балтика» ноль безалкогольная! Пятёрочка выручает! Такой вот верх цинизма!
   — Разве у цинизма может быть верх? — возразил Сергеев. — А вот верх абсурдистики возможен. Водка «Столичная» ноль безалкогольная… — оба расхохотались, хлопая друг друга по плечам. 
   — Крепок ты, однако, — потёр своё плечо Константин. — А ты знаешь, Сергеев, кого хлопал? За-сра-куля! Заслуженного работника культуры! Работничек… — криво усмехнулся и мрачновато проговорил: — За-сра-куль… — всклоченный, небритый, поник головой.
   Резкая перемена в его настроении насторожила Сергеева. У тяжких алкоголиков такие перепады от весёлости к тоске. Взбадривая  друга, шутливо объявил:
   — Дуэт тургеневских певцов! — и запел:

   Главное, ребята,
   Сердцем не стареть!

   Кравцов встрепенулся и подхватил песню. Допели, выпили за слаженный дуэт. Хотели хорошо провести время, да разве время проведёшь? Вздохнул Сергеев и предложил Константину сфотографироваться на прощанье.
   А через неделю у себя в заводском посёлке услышал по радио о гибели друга — попал под поезд. На завод прибыл замминистра обороны со свитой, и начальнику цеха Сергееву пришлось сопровождать проверяющих. После отбытия высокой комиссии позвонил Сане Бурунову. Заботливый дед и прадед в окружении гомонливой  детворы, то и дело прерываясь, рассказал о страшной трагедии.
   Константин опаздывал на электричку. На перроне поднялся сильный ветер. Полы плаща его затянуло в тамбур. Дверь закрылась, зажав плащ. Поезд тронулся и потащил Костю сначала по перрону, а потом по краю железнодорожного полотна. Растерзанное тело положили в закрытый гроб. На похоронах был весь город. Женщины плакали — такая ужасная смерть любимого артиста.
   Достал из книжного шкафа семейный альбом, страниц двадцать всего: мать с отцом, молодые, счастливые, слепились плечиками. Рано ушли, когда делал первые шаги на инженерном поприще. Видимо, нужны Господу такие светлые голубиные души. Пустота — забрала Галька свои фотки и парные с ним, Сергеем. Сошлись не по любви, рано пришлось женихаться. Все сходятся, вот и они. Года не прожили вместе. Девчатам, которые ему нравились, не нравился он. А те, кому он нравился, не нравились ему. Такая вот незадача.
   А Косте же амуры благоволили. Вот они два друга, Кравцов и Сергеев, выпускники политеха. Щёголи по битловской моде, светлое будущее впереди, светлое… Прежде особо не разглядывал фотографии, а тут пристально всмотрелся. Некая тревожность увиделась в облике Кости, неуверенность, будто зябко ему. А лицо тронула тень, точно печать смерти. Гиппократ описал это явление: бесплотные тёмные сущности, элементали начинают вкрадываться в душу человека, слабеющую от греховных ран. Да, порой в Константине проглядывала самовлюблённость с гордецой. А гордыня — мать многих пороков. Вот и захватили душу и тело чёртовы элементали. Сергееву позволено было заснять этот захват. Фотография взывала: спасайте человека, ещё не поздно! А он, Сергеев, оставил его одного, бросил. Виноват в его гибели. Фотографию, бьющую тёмной энергией, хранил в чёрном промасленном фотоконверте. Не вынимая её, помял в раздумье конверт:
   — Прости, Костя, прости, друг! Тот, кто говорит «прости», опаляет демонов! — и захлопнул фотоальбом.

   Схлопнулось время. Зыбкое младенчество, самоуглубление отрочества, юность, осенённая виолончельными листьями раскидистого дуба в парке влюблённых. Отринутые девушки с необъяснимым неприятным запахом, отвергнут он, невзрачный, по сравнению с неотразимым Константином. Смятение, дабы развеять юношеское уныние друга, повёл Кравцов Сергеева в какую-то компанию с лёгкими девицами. На окраине города хутор. Одинокая бревенчатая  изба с насупленной крышей из тёса, с карниза свисали пакли ветошной травы. Сумерки — пора между волком и собакой. Тревожность… Сергеев заупрямился, какая-то сила не давала дальше идти: вот-вот отнимутся ноги. Но Кравцов затащил его в избу, там уже гудело застолье. Под одобрительные возгласы и приглашения припозднившиеся гости выставили «Спотыкач» и «Ерофеича». После возлияния у Сергеева на коленях умостилась белокурая бестия:
   — Я у тебя одна, пей до дна!
   Голова закружилась от наваждений, катали бутылку на поцелуи, вызывали духов. Довызывались… Или одному ему приблазнились: картонные двухмерные люди с едва шевелящимися губами сидели за столом. За их спинами зияла аспидная бездна. Вот-вот поглотит всё сборище. Охваченный диким ужасом, Сергеев как пробка вылетел из проклятой избы, словно вышние силы извергли его оттуда.
   — Ты куда, Серый, ты куда? — услышал за спиной голос Кравцова.
   Как маханул дюжину километров до дома не помнил. Добравшись до постели, ухнул в чёрную головокружительную воронку. Падая, кружась в тошнотворной спирали, он уже видел хвост воронки — свой конец. И опять вышняя сила вытолкнула его из неё.
   Едва выжил и Кравцов. После жестокой месячной депрессии хотел было бросить политех. Он почему-то с картонками не видел своего угнетения, объяснил чрезмерным возлиянием:  перепил дескать. Родители его учителя, уважаемые люди, подняли тревогу, когда он отказался продолжить учёбу. Пригласили именитого психолога, но Костя напрочь отверг всякие душеспасительные собеседования. Мать в слезах позвонила Сергею, последняя надежда, друг всё-таки.
    Не хотел Сергей видеть его после случившегося. Ему мнилось: замаран, запачкан Кравцов в этой чертовщине, с душком, как бы самому не подхватить эту заражённость. Однако пришёл, застал его в угнетённом состоянии. Трёхкомнатная квартира. В ней самая большая Костина, с широким окном, давно не проветривалась, воздух спёртый. Костя лежал в постели под одеялом, ничком уткнувшись в подушку. На появление друга даже не ворохнулся. Сергей настежь распахнул окно, ветер вспенил тюлевые занавески. На шахматный столик, за которым не раз блицевали два друга, выставил бутылку сухого «Рислинга». Осознавая кравцовскую заражённость, принёс с собой подсвечник каслинского литья и свечу. Разжёг её, пламя заметалось, склонилось в сторону недужного, трепеща, успокоилось. Лепесток огня вытянулся кверху. Дохнув прохладой, успокоился и ветер, гнездящийся на вершине Шихана. Умиротворённый очищением, освежением, Константин приподнялся на кровати. Бледный, исхудавший, в обвислой пижаме приветливо кивнул Сергею. Босые ноги его по- обломовски точно попали в тапки, и это вызвало у него прилив радости. «Полежни, посидни», — отмахнулся от пагубного давешнего возлежания и приобнял друга, который помог ему сесть за стол. Там, перед окном с видом на скалистую гору при потрескивающем пламени свечи, их ожидали два бокала с любимым «Рислингом».
   — Для нас с тобой, Костя, самый лучший психотерапевт — сухое винцо. Ну, будем! — поднял тост Сергей.
   Чокнулись с новогодним торжествующим звоном.
   —Всё хорошо, что хорошо кончается, — произнёс Сергей и пристально посмотрел на Костю. — Что там было?
   — Нет, ничего не видел, не помню, перебрал, — поспешно проговорил тот. — Давай не будем об этом.
   — Лады, — кивнул Сергей.
   Они протянули руки для рукопожатия над свечой. И тут с пика горы тонкий, как нить, протянулся между их ладонями к свече серебристый луч. Язычок пламени свернулся в плазменный шарик. Он исчез, а свеча продолжала гореть. По стволу свечного деревца катились восковые слёзы. Оба вперились друг в друга.
   — Что это было? — Костя полной грудью вдохнул воздух. — Свежесть, озон, перед грозой…
   — Нет, — возразил Сергей, — озон, радуга после грозы.
   Костя не любил возражений. Потирая руки, бодро произнёс:
   — Давненько  не наказывал я тебя, Сергей. — И высыпал из шахматной доски на клетчатый столик фигуры.
   Под «Рислинг» сыграли партейку, поблицевали, Костя довольный откинулся в кресле.
   — Эту песню не задушишь, не убьёшь! — пожал руку победителю поверженный слабак.
   Битый сотни раз, лишь одна ничейка, тогда Кравцов для форы снял своего коня. Всякий раз при всех поражениях Сергеева одолевали злость и зависть, никак не мог взять в толк подавляющее превосходство Кравцова. В этот раз он был доволен не менее, чем Костя, благодаря ему друг пошёл на поправку.
   Он стоял возле автовокзала, ожидая автобус. Из груди засеребрился луч, не отрываясь, вибрирующий, ломкий, угловатый завис над привокзальной площадью. Мимо, не замечая, сквозь него проходили люди. Сергей почему-то не удивился, похоже это давешний плазмоид с Шихана. Он не сгорел в свечи, не исчез, он в нём, в Сергееве, и вибрирует из него этим лучом. Странно, он его видит, а люди нет. Минут десять стоял неподвижно, стараясь не спугнуть чудо. Утро раннее, зябко, передёрнуло от холода, но трепещущий луч не стряхнулся. Серебрясь мелкими зигзагами, тускнел и таял в розоватом утреннем туманце. Подоспел кавзик, смахивающий на лобастого пёсика. Кучка пассажиров вывалила из тёплого автовокзала. Сергей подхватился, взвалил на плечи рюкзак и побежал к автобусу. В сутолоке напрочь забыл о луче, как будто его и не было. Ухабистая пыльная дорога, подпрыгивающий кавзик, путаница мыслей, никак не устремлённых к родовому гнезду куда ехал.
   Оклемался Костя, продолжил учёбу, даже вместе с Сергеем сдал сопромат — страшный сон студента. На даче Кравцовых решили отметить историческое событие. Взяли болгарское «Тырново», не успели толком хлебнуть, как на них снизошёл золотистый свет, и они впали в сладостный сон. Сколько он длился?.. Враз очнулись и ошалело уставились друг на друга.
   — Был?
   — Был!
   Кто-то третий  побывал у них. Приятный собеседник, о чём-то с интересом беседовали, но всё стёрто в памяти: облик незваного гостя, разговор… Как же так? Ополоумели? Проверили дверь — заперта, даже двустворчатые окна, наглухо закрытые на зиму. Предположили, что инопланетянин проник, поговорил с землянами. Чудесное впечатление оставил! Как жаль, что всё стёр. Может, страшилище на вид, рептоид какой-нибудь? С ума можно сойти! Договорились никому не рассказывать. Напились, скажут, до невменяемости. Может, к гипнотизёру пойти? Раскроет тайну. Да так и не собрались. Сильные-то они все в Москве.
   Родная бабка Аганя, мудрая, верующая, верно она разбирается в таких заковыристых штуках. После первого класса удил плотвичку с деревенскими ребятишками, озоровал, зорил галочьи гнёзда в зерновых колхозных амбарах, ходил в ночное с костерком, с табуном коней на лугу в пойме Плотвы. Могутное старообрядческое село Плотва при Софье Власьевне израсходовалось в пыльную деревню, где заканчивались все дороги, упёршись в Каменный пояс. Златоглавый белокаменный храм на вершинной горе, куда стекались на пасхальный звон тысячи верующих с окрестных сёл, Софья Власьевна превратила в МТС —  машинно-тракторную станцию. При таком техническом прогрессе многие старорежимные плотвинцы и железной дороги не видывали. Евпатии, Акакии, Евстафии, Демьяны ещё значились в списках живых сельсовета. Родословное древо их возрастало соловецкому страстному сидению, когда прадеды их стояли супротив попрания старой веры во имя Аввакума Петрова. И у Агафьи Кирилловны порой аввакумовская слеза горела, искрой таяла. Высокого рода-племени, обликом страстотерпная, чомора-врага побеждающая, находила для любимого внучка Серёженьки слова ласковые, назидательные. В светлой горенке на божнице в золочёном переплёте лежала книга «Воскрешение». Предчувствуя погибель Софьи Власьевны, уже не сказки Серёженьке сказывала, а суровые молитвы пела про реки огненные, про грозных трубных ангелов. Родная бабушка, приветная старушка, вечный родимый избяной запах свежего душистого хлеба. Приобнял старенькую, слёзную, запричитала:
   — Серёженька, Серёженька, забыл ко мне дороженьку.
   Два года не навещал, повинился:
   — Виноват, что сопромат…
   — Подь он к чомору! Какой же курс закончил, внучок?
   — Второй уже, бабушка.
   — Эко, ты у меня, инженер, мыслящий!
   — Да какой там мыслящий…
   — Ладно, ладно, потом расскажешь, — захлопотала баба Аганя, накрывая браный стол для внука.
   Не мешая ей, вышел из избы, присел на крылечко. Сад памяти деда Тимофея, погибшего в сорок первом. Его руками взлелеян этот земной рай. Раскидистая калина с игривыми бурундучками-полосатиками, рябина-черноплодка заповедная для свиристелей, соловьиная ива над срубом колодца, рясные кусты смородины, жимолости, крыжовника. Ирисы, тюльпаны, розы белые, жёлтые, алые, пышное сиреневое облако флокс, рядом цвета угольного жара пионы с тёмно-зелёными мясистыми листьями. Будто на протяжении этого дремучего куста из груди Сергея засеребрился луч прямой, он терялся в гуще пионовой листвы. Вновь, как и прежде, Сергей не очень-то удивился. И он вслух несуразно попросил:
   — А можешь  с цветочками?
   Словно на длинной тонкой веточке один за другим появились маленькие цветочки, такие же серебристые, по четыре лепестка. Исполнение просьбы, появление цветочков на луче,  а он спокоен и даже не рассуждает, что это такое.
   Из избы потянуло духовитыми кухонными запахами. Встал, луч исчез. Бабушка вышла, позвала внука. Муська-гулёна проскользнула в дом к обеду. Любимая запеканка, подёрнутая    печным   дымком,   пирожки,   ватрушки,   соленья,   варенье,   крепенькая  «Тимофеевка»  —
черноплодка на водочке. По-хозяйски Сергей разлил дедушкино изобретение по стопочкам. Пригубила и баба Аганя за встречу, разомлела чуток, меленько перекрестила рот. На вопросительный взгляд внука объяснила: «Чтобы они не залетели».
   — Кто это они? — удивился он.
   — Тимофеюшка духами их называл. Мы, деревенские, от старых людей слыхивали о них, много их всяких разных: домовые, банники, гуменники, овинники, полевики, лесные, русалки, водяные, чоморы-чертяки, нечисть, нежить. Милостивый Господь оградил нас от этого стороннего нечеловеческого мира. Ежели перепил кто, стена рушится, и пьянчужки попадают туда, чертей стряхивают. Есть юдинки поменьше, около людей крутятся, норовят в человека попасть, чтобы командовать им, на мозг воздействовать. Морок от них только. Лучше с ними не связываться, забыть, что они есть. А ежели пристанут, супротив молитовка есть: «Буде на тебе, враже, Крест Господень» и крестное знамение.
   Технарь Сергеев внял совету бабушки Агани и не заморачивался более: жуткие видения двухмерных существ, беседы с неизвестным на даче Кравцова, луч, исходящий из него. «Всяко бывает», — отмахнулся он от досужих размышлений на тему аномальных явлений.

   И вот спустя сорок лет с небольшим вернулся к ним. Кромешная фотография Константина Кравцова, облепленного инфернальными тварями. Нестрашливый, он даже боялся достать её из чёрного конверта и взглянуть на неё. Вспомнил рассказ  бабушки Агани о духах-невидимках. Полез в интернет и выудил целый ворох об очевидном-невероятном. Сложилось своё представление о полевых формах жизни: элементалях, стихиалях… Опрокинутый мир в кошмарной избе, когда разгулялись вызванные духи при чёрном пьянстве. Стихиали виноградных полей, освобождённые из бутылки вина, навели па;морок с приятной беседой. Благо, что не возгордились инопланетной аномальщиной. Не возгордился Сергеев и серебристым лучом. Элементаль, слетевший на него, так и норовил ослепить гордыней. Да Господь хранил, поэтому и остался Сергей равнодушным к этому чуду. Элементарное понятие об элементалях объясняло многое: в простоте  вся сложность.
   Под эгидой Шведской академии наук был организован симпозиум «Синергия — сближение религий». Собрались богословы, священнослужители из многих стран. В горячих диспутах каждый отстаивал свою правоту: все религии равны, но моя — равнее.  В перерыве между дискуссиями в кафе за одним столом оказались высокомерный господин в чалме и православный священник в гражданском костюме. Йог властно вскинул коричневую руку в перстнях в сторону автомата соки-воды. Автомат по какой-то воле с хлюпаньем наполнил стакан апельсиновым соком. И о, чудо! Тот плавно поплыл в воздухе к своему хозяину. Волшебник торжествующе, с пренебрежительной ухмылкой взглянул на соседа. А он перекрестился, вытащил из-под рубашки нательный крестик и выставил его перед собой, как бы ограждаясь от темноты. Как подкошенный упал пластиковый стакан на пол, разлив по белому мрамору жёлтую пахучую жидкость. Колдун со стоном рухнул на колени, сорвал с головы чалму и вознёс проклятие своему чёрному богу, который оказался слабее Иисуса Христа. Этот случай был описан в православной газете.
   Подобное описал и Николай Васильевич Гоголь.  В оные века старинные люди разумели: упоминание чёрта ни к чему хорошему не приводит, колготится и пакостит. «Ехидна», — прозвали этого мелкого беса-чомора. Не чертыхались, неугодного человека посылали недалеко: «Да подь ты к чомору!». И у него, мелкого, были прислужники ещё помельче. Баба Аганя звала их «чоморики».
   Позорник чалмист поклонялся демону, и тот на его мольбы в знак своего величия на помощь ему послал элементаля, чоморика по-нашенски. Невидимые, неплотные они были заряжены тёмной энергией. Этот многочисленный рой по приказанию своего господина мог производить физические действия, видимые для ошарашенных зрителей.
   Самому Сергею Сергеевичу довелось видеть этот так называемый массовый гипноз. Восточный маг в неизменной чалме распутал моток циркового каната, изобразил из него волны, оглушительно выстрелил по-пастушьи и начал протягивать его вертикально к потолку  сцены. Убедившись, что шест из каната крепок, полез вверх по нему. Зрители замерли: как бы не грохнулся с высоты… А он изящно соскользнул вниз и под овации публики смотал канат в клубок. Зал неистовствовал — такое чудо! Один Сергеев безмолвствовал. Ничего особенного на сцене не произошло: клубок каната, чалмист, от имени демона призывающий на помощь элементаля. А люди с нетерпением ждали чуда, и они получили лжечудо. Сонмище  элементалий проникли в доверчивые души ожидающих. Грешная слабая душа не может воспрепятствовать их воздействию на мозг. Восприятие слабодушного человека меняется по наущению демонических сил. Сон разума — и человек видит то, что ему навязывают. Сергеев помнил о победе православного крестика, и он выпростал свой нательный во время магического представления с канатом. И только он видел всё его убожество. И всегда помнил завет бабушки Агани: будут навяливаться всякие чоморики в головушку, гони их молитовкой Иисусовой, не якшайся с ними.
   А они, эти духи разного пошиба являлись перед ним. Работая инженером-технологом на заводе, внёс не одну рацуху в производственный процесс. ВОИР — всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов даже запатентовало некоторые из них. Преданный своему рабочему делу, Сергей Борисович не шибко обращал внимание на собственные житейские нужды. Заводская симфония из скрежета и грохота металла подчас слышалась негармонично, утомляла, и он на велосипеде отправлялся рыбачить. Живительный хвойный омут пихтового леса, горная порожистая речка, местами её скрывал галечный курумник. По нему Сергеев с велосипедом переправлялся на другой берег. Справа от лесистого нагорья за обширным плёсом расстилалось совхозное пшеничное поле. Вниз по течению Каменки под ивами и осокорями таилась рыбная заводь. В ней водились не только пескари, плотвичка, но и щурята. Они попадались редко, зато на вечерней зорьке начинался бешеный клёв разнокалиберной мелочи. В середине июля, макушка лета, укрепив ведёрко с рыбой на багажнике велосипеда, после удачной рыбалки шёл по кромке плёса. Подходя к переправе через курумник, увидел, как по песку в сторону пшеничного поля движется окатыш размером с пудовую гирю. Никто не тянул его за верёвку, не толкал, а он скользил по плёсу, оставляя неглубокую борозду. Тревожность, страшок вызвала эта аномальщина и в то же время интерес. Сергеев хотел было пойти следом за живым камнем, но какое-то чувство гадливости остановило. Нет, он даже не дотронется до этого выползка. Оставил плёсовую целину нетронутой своими шагами, лишь окатыш на ней и борозда. Пусть уфоложцы с рамками разбираются, измеряют энергетику песка, камня, борозды.
   Не сообщил Сергеев «тарелочникам» об этом АЯ. Всегда найдутся отрицатели: «С дельтаплана протащили этот окатыш». При себе оставил разгадку этого чуда Сергей Борисович. Местные стихиали позабавились, хотели сбить с толку мужика, но не на того напали. Не раструбил он о чуде, не взбудоражился ни честной народ, ни учёный мир. Тёмные питаются энергией страха, с оголтелым интересом люди проникаются к их проделкам, что отдаляют их  от Бога, а то и напрочь отрывают от него. В Ветхозаветной древности богоборческие племена, воинственные, враждующие между собой, истребляющие соседей, Господь от греха подальше расселил в горах. Черны стихиали этих мест. Питаясь людской злобой, становятся чернее, сильнее и рвутся из ущелий, возбуждая ненависть, разжигая войны.
   В конце августа Сергей Борисович припозднился на рыбалке. Чудище, усатый сом, плеском хвоста жахнул по тихой заводи, расшугал весь улов. Конечно, такого зверя на удочку не словить. Сергеев попытался схватить его за жабры, но он нырнул в свою нору под мощным дёрном берегового укоса. Незадачливый ловец сома силился вытащить его за хвост, но тот отмахнулся от настырника и исчез в глубинах своего жилища. Покрутился Сергеев около норы, пошуровал палкой внутри и раздосадованный вылез на берег. Ласточки-береговушки с верещанием проводили угасший день и угомонились в своих гнёздах-норках. Треть ведёрка Сергей Борисович всё-таки наловил, пристроил его на багажник велосипеда, взглянул на часы — без четверти одиннадцать. Золотое пшеничное поле за плёсом в лунном сиянии казалось пламенеет в каком-то неземном огне. Словно в миражном видении по полю замельтешили бесы в том чертовском виде, в каком привыкли изображать люди на рисунках. Сергеев зажмурился, помотал головой, стряхивая наваждение. И впрямь по полю летали плазмоиды, подобные шаровым молниям, кругами, бесшумно, зловеще, пригибая колосья пшеницы. Вот они — загадочные, необъяснимые круги на полях. И на этот раз стихиали, учудившие потраву хлебного поля, не пробудили в Сергееве гордыню, не побежал рассказывать всем об увиденном. Да и кто поверит в чертей? Спишут всё на инопланетян. Однако уже на другой день несчастное пшеничное поле собрало сонмище уфоложцев, тарелочников и прочих мистических аномальщиков, и даже академиков.
   Охрана номерного завода вежливо попросила сборище держаться подальше от здешних мест. И тогда всем стало ясно: военные проводят здесь испытания нового секретного оружия. Сверхчувствительная киносъёмка в ночное время службы безопасности секретного завода действительно запечатлела некие плазмоиды, размазанные в пространстве над пшеничным полем. Встревоженному генералу ФСБ Сергеев обронил пару слов о том, что данное явление не угрожает безопасности страны. Тот недоверчиво смерил его взглядом:
   — Ты что, экстрасенс что ли?
   — Экстрасенс-сан, — шутливо возвеличил себя Сергей Борисович.
   В давнем прошлом элементаль в виде серебристого луча произвольно исходил из него. Он его видел, другие нет. Стало быть просыпается какое-то особое зрение. Простой заводской инженер ощущал соприкосновение в потусторонним. «Спасусь сторонним», — расслабляясь после напряжённых заводских будней, включал телевизор. Невзрачный тип, постоялец телеящика на всех каналах, вещал о нулевом развитии экономики и призывал мо;лодежь содействовать:
   — С вашей креативной жилкой вы должны угл;убить модный тренд по демографическому развитию.
   Подобная инфернальная абсурдистика захлестнула все СМИ. Переключался на футбол. Местная команда с героическим названием «Звезда» терпела одно поражение за другим. Штаб футбольного клуба менял тренеров как перчатки. С приходом нового все напрягались в ожидании успеха, но ничего не менялось. Сергей Борисович давал слово порвать с этой бодягой, но он продолжал надеяться и болеть, тратя нервы на нескончаемое убожество. Так леший водит по лесу заплутавшего до изнеможения. Не страдая деменцией, зная десятки стихотворений наизусть, вдруг впадал в беспамятство. И забыл имя и фамилию знаменитого режиссёра, полное фио его отца, автора «Дяди Стёпы». Подсказка ниоткуда вдруг выскочила. Раньше игроки выбегали на поле под «Футбольный марш». Теперь же футболёры вперемешку с забугорными, залётными, вразвалку стояли под «Гимн России», устаревшие слова его обновил Михалков старший. И затаскали гимн на всяких мелких мероприятиях, даже на открытии банно-прачечного комбината в Урюпинске. Такой вот всеобъемлющий, всеохватывающий патриотизм. Как язвила баба Маня: «Слишком хорошо, тоже нехорошо».
   Словесный мусор валом валил в несчастную голову: плодожорка, корчма, Буркино-Фасо… Ну при чём это всё и прочая дребедень?.. Порой из этого хлама выскакивало какое-то одно слово, яркое, звучное, необычное. Эйяфьядлайёкюдль — вулкан в Исландии, и что? А то, что пепел его накрыл пол-Европы, сошедшей с ума в панике. Получается, что кто-то уведомил Сергеева о предстоящей катастрофе. Кто-то… Он-то знал кто. Подобные известия приносят так называемые вещие сны.
   Приснилось Марье Ивановне, что внук отправил ей посылку с рыбой из Приморья. Всем соседушкам поделилась о таком приятном известии во сне. И точно, приходит извещение о посылке. Ну как тут не верить вещим снам? Ох, уж эти элементали!.. Божественная душа предназначена человеку защищать от них, чтобы они не проникали в него, не воздействовали на его мозг, стратегически важный объект, командный пункт, управляющий движениями, мыслями, переживаниями. Длина его кровеносных сосудов подобна длине окружности Земли. При решении сложных задач вырабатывает энергию, достаточную для питания электрической лампочки. В его лабиринтах содержатся миллионы и миллионы видео. На протяжении всей жизни человека он бодрствует и записывает её. Во сне очищается от токсинов и омывается спинномозговой жидкостью. Ему необходимы чистая вода и чистые мысли. У праведников, достигших святости и пребывающих в благодати Божией, он светится. И свет этот проявляется в виде нимба. Изумительное творение Бога — мозг человека! Изо всех сил надо бы оберегать человеку этот заповедник. А прежде душу беречь от худых мыслей и непотребства.
   — Не терзай душу свою о завтрашнем дне, — говаривала бабушка Аганя. — Бог знает твоё вчера, доверь ему своё сегодня, и он устроит твоё завтра.
   Но в житейской суете теряется скрытый, глубинный, вечный смысл жизни. А при бессмыслице самоугождение и соблазн, а стало быть, и порочность. Израненная грехами душа, и засиженным становится мозг от мушвы элементалий. И не властен человек над собой.
   Не хочет Сергеев нервы трепать из-за проигрышей «Звезды», а она раз — и выиграла! Не хочет заморачиваться над кроссвордом: меха, но не пушнина. И вдруг в автобусе ответ: меха — баян. Канителят элементальки-канительки, вездесущие проныры, для них не существует времени и пространства. Они и наперёд кое-что знают. Залезли в сон Марьи Ивановны и возбудили её и окружение. Вот и разбухло суеверие. Подлинные вещие сны чрезвычайно редки, показываются они по милости Божией достойным, как знамение. Сергий Радонежский  видел исход Куликовской битвы. Порой человек как на яву видит событие прошлого, вздрагивает, восхищается этим явлением. Восхищается собой, какой он необыкновенный, увидевший это чудо! Дежавю! Явление ложной памяти — разобрались умники. Мозг записывает всё, происходящее с человеком на протяжении всей его жизни. Поселившиеся в мозгу элементали, выдёргивают из него любое видео для показа.
   В рамках военного сотрудничества Сергея Борисовича Сергеева направили в Индию для взаимного обогащения опытом. Древняя страна славилась йогами, факирами, магами. Радушные хозяева решили впечатлить российскую делегацию магическим представлением. Автобус высадил группу из двадцати человек в джунглях. Цветастые крикливые попугаи, визгливые обезьянки сопроводили её до обширной поляны с деревянными скамейками. Прибывшие чинно уселись на них. Чародей в чалме на краю поляны воздел руки к небу и вознёс мантры своему божеству. Воздух перед зрителями серебристо замерцал,  и перед ними распахнулась зрелищная панорама. Они увидели себя, идущими в джунглях, сопровождаемые попугаями и обезьянами. Вот глава делегации отмахнулся от назойливой мартышки, и каждый мог различить себя среди идущих. Ропот, удивление, восторг охватили зрителей. Им показывали их недавний поход как наваждение, чудо. Зачарован был и Сергеев. Но внезапно встрепенулся, выпростал из-под рубашки нательный крестик и протянул руку с ним в сторону завораживающего зрелища. Словно простыня спала с гигантского экрана, сокрушив видение. Зачарованная публика в недоумении возроптала. «Кина не будет», — проговорил про себя Сергей Борисович, поглаживая крестик. Великий, могущественный маг метнул на него человеконенавистнический взгляд. «Но мой мага, демонический владыка сонмища элементалий, отдал их в его распоряжение». И тот распорядился, велел им запудрить мозги простодушным зевакам. Массовое дежавю!
    По наитию Сергеев догадывался о некоем сродстве дежавю из сна. Какие только кинокартины не повидал, не пережил во сне. Зачастую их сюжет зависит от состояния телесного и душевного. Человек измеряется не с ног до головы, а с головы до неба. Если эта связь прерывается, то сон разума рождает чудовищ. Если укрепить эту связь молитовкой к Господу перед сном, то снятся прекрасные пейзажи и картины. В одном из таких снов Сергей Борисович побывал на выставке. На стенах висели грандиозные полотна, изображающие первозданных людей физически совершенных и одухотворённых. Девушки изумительной красоты предлагали проспекты этого вернисажа. Одна из них, богине подобная, подала ему альбом потрясающей черно-белой графики. Эта почти неземная сновидческая красота и после пробуждения сияла перед глазами. Если звёзды зажигаются, значит — это кому-то надо! Кому нужны сны?.. Человек не очень-то нуждается в них. Поскольку чаще всего они некрасивы, как и он сам. Кто их создатели и зрители? Элементали ворошат мозговой банк данных, и молниеносно мелькают кадры в их режиссуре, чаще всего без всякого сценария —  театр абсурда и сюра.
   Сновидение с прекрасными картинами и девами не давало Сергею Борисовичу покоя. Однако череда снов, один занимательнее другого, стушевало навязчивое желание. Парад НЛО самых диковинных форм: шары, тарелки, цилиндры, треугольники, колёса, ленты Мёбиуса, медузы, никакого отношения к инопланетянам не имеющие. Завершающее энлэошное представление — осьминог изверг чернила, которыми написал: «С нами Сатана». Так Сергеев получил ответ на давно мучивший вопрос о природе НЛО. Побывал на другой планете: чуть меньше Луны, покрытая коралловидными водорослями. Это население признало самым разумным фитоморфный образ жизни. Землянин был приглашён в музей цивилизации. На экране мелькали точки, многоточия, какие-то полосы вертикальные, горизонтальные, кружки, значки. Планета Земля была представлена в виде отпечатка человеческой пятерни. За свою жизнь Сергей Борисович совершил немало полётов во сне. Один раз летел над вражеской колонной бронетехники и, ускорив полёт, предупредил наших об опасности. Но вот уже семь лет не летал. И прочитал в фэнтезийном журнале стихотворение:

   Полётов нет и смутно на душе,
   И сны грешны и старчески безумны.
   Телесный груз столь ощутим уже,
   Что еле тащится дорогою безлунной.

   А ведь не раз одолевал во сне
   Магнитное земное притяжение,
   Парил, подобно мартовской весне,
   Разглядывая сонные селения.

   Был дивный сон: большой спортивный зал,
   Легко я отжимался на полу,
   И вдруг над ним я подниматься стал!
   Раскинув руки, медленно летал
   И к удивлению никого не удивлял!

   С тех пор твердил: летать я научусь!
   Пришлось изрядно воле потрудиться:
   Разбег с горы — и вера, что взлечу!
   Раскинул руки человеко-птица!
   Да будет вера, воля и полёт!
   Но отчего-то грешному не спится…

   Потому и не спится, что грешен. Вот он, уважаемый Сергей Борисович, с виду порядочный, а сколько худого в нём. Ни дня без раздражения: кого осудит, кого обидит, не всякому поможет. Ротозею звезде за пропущенный мяч готов надавать по рукам. Ублюдочных изуверов, убивающих детей Палестины, видит на Нюренбергском эшафоте на месте гитлеровских сатанистов. Достаётся от правдоруба и местным верхам и низам: одним, пресыщенным — за презрение к народу, другим, живущим под лозунгом «Хлеба и зрелищ!» При такой дерзости сны запаздывают, приходят с трудом, подолгу не может заснуть.
   В одну из таких философских бессонниц из груди Сергеева внезапно засеребрился луч. Он коснулся стены, и на ней ожил  тот давешний дивный сон. Выставочный куполообразный зал, грандиозные полотна в духе Микеланджело, гравюры в стиле Дюрера, девы-экскурсоводы невиданной красы. Чудная девушка дарит Сергею Борисовичу альбом графики… «Остановись, мгновение, как ты прекрасна!» Несказанное дежавю! Он чувствовал присутствие тех, кто создал этот удивительный сон, и сейчас смотрел его вместе с ним. Он не видел этих элементалий и не представлял, как они выглядят. Но ему слышалось, словно дети в кинотеатре обмениваются впечатлениями, егозят, смеются. Он, Сергеев Сергей Борисович, впервые в истории человечества наяву видел собственный сон. Необычайно удовлетворённые своей режиссёрской работой, сновидческие киношники  ввергли благодарного зрителя в эротический сон. Распутные лярвы в восточном соблазнительном танце окружили старого холостяка. Хихикая, дьяволицы стали срывать с него одежду. Он отбивался от них и проснулся с немым криком. Рот был широко открыт, но вместо крика слышалось жалкое сипение. В холодном поту, трясущийся, пошаркал к умывальнику, ополоснул лицо. Присел на кровать, и уже без всякого луча на стене возник, только что пережитый дьявольский шабаш. И заодно с лярвами рядом хихикало сонмище элементалий.
   Теперь он различал их, подобных лягушечьим пузырькам, кои кишат в болоте. И он стал задыхаться в болотном затхлом воздухе. Дотянулся до божничного столика, взял нательный крестик, надел на себя и на коленях взмолился к Господу:
   — Господи, помилуй! Прости меня, Господи! Помоги, Господи!
   Многократное крестное знамение сбросило пелену дурного морока. Встав с колен, неподвижно перед образом Спасителя взывал к нему о помощи, вспоминая молитвы бабушки Агани и псалмы Давида. Весь день в молитвах простоял столпником, изгоняя из себя греховное, худое, навязанное злыми силами. Уснул, просветлённый в Божией благодати, без всяких снов. Утром поднялся свежий, бодрый, никакой словесный мусор не лез в голову. Как и учила бабушка, совершил утреннее молитвенное правило, благодаря Господа, Богородицу и угодников Божиих. Столпники, затворники, заточники, пустынники, отшельники — эти Божии люди отгоняли от себя сорные помыслы и злые нападения:
   — Поползновения твои, враже, на главу твою буде, на тебя, враже, Крест Господен!
   Серафим Саровский столпником на колоде выдерживал лютую стужу. Благодать Божия снизошла на него, и однажды в невесомости он воспарил. Такой святости достигают немногие. В простоте вся сложность.
   А ведь Сергей Борисович холостяк, одиночка, по сути был затворником, если бы не завод, военный завод. Он уволился и подался в Дивеево, к батюшке Серафиму.