Уходящая натура

                Уходящая натура
     В старом блокноте нашел запись 1987 года, которую вел в поезде Свердловск (ныне Екатеринбург) - Обь, добираясь к месту моей новой работы в нефтеразведочной экспедиции. Глядя в окно вагона, с интересом разглядывал вывески на станциях. Ивдель, Лявдинка, Оде, Пелым, Пантынг – выразительные, сочные. А социалистически скудные – Пионерский, Комсомольский, Советский, Коммунистический казались некими эвфемизмами по отношению к самобытному говору сибирской глубинки.
   
     Потом в той же записной книжке прочитал. «Свороток -- небольшой поворот». «Верхонки -- рукавицы из брезента, одевают поверх рукавиц зимой». «Чеплашка -- небольшая емкость». «Пимы -- валенки». «Гача -- штанина. Удачи в обе гачи!». Это я записывал уже позже после встречи с местным охотником Николаем. Просто Николай. По-моему ни фамилии, ни отчества его я так и не слышал. С ним меня познакомил мой друг геолог Анатолий Максимович Ильинчик, с которым в уютном таежном поселке экспедиции мы жили в одной квартире. Как-то на пару жарких июльских деньков, а в это время в Сибири бывает пекло почище, чем в Сочи, у нас выпали отгулы и Ильинчик предложил проехаться в поселок Октябрьский, расположенный на правом берегу Оби. Сначала по железной дороге, что упирается в левый берег этой могучей реки, мы добрались до пристани, а потом на небольшом суденышке вверх по течению приплыли в Октябрьский.
     Дом Николая стоял на краю поселка в распадке у самой Оби. Анатолий Максимович по дороге рассказал историю Николая, что работал он и сторожем, и егерем, и лесником, и охотничьим промыслом занимался, имеет дочь и сына, которые, повзрослев, перебрались в город, а затем забрали туда и мать. Дом перед приездом гостей был аккуратно прибран, но видно было, что давно нет в нем женского тепла и заботы. Да и сам хозяин, казалось, не сильно дорожил пребыванием в этом доме, потому что чуть ли ни с порога предложил проехаться с ним на «фазенду».
 
    На видавшей виды казанке мы вновь поднялись вверх по течению, затем свернули в протоку и оказались на берегу большого продолговатого озера. Ближняя избушка была летней  и серьезного промыслового значения не имела. В конце весны вывозил Николай сюда семью на подножный корм, на черемшу и “пучки” дудника, сам ставил сети, ребятня бродила по берегам с удочками. Избушка имела внутри вид довольно обжитый. Нары убраны плоским сеном, притороченный к стене столик устлан пестрой клеенкой, на полке над ним металлическая посуда и стеклянные баночки со специями.

     – Вот такая здесь моя таежная стадия, – объявил хозяин.
 
     Пока мы с Максимовичем знакомились с окрестностью, натаскали воды, разожгли кострище у избушки, Николай уже вернулся с озера с очищенной рыбой. Скорая уха задымилась в мисках, и мы присели за вечерю на сбитые из грубых досок скамейки.
 
    – У нас все настоящее! –  пошумливал хозяин. Он поставил на стол старый сотейник с полутушками рябчика, приготовленными дома в печи и подогретыми на костре, тут же появилось вяленая оленина, маринованные грибочки и испеченная в углях картошечка. -- Не то, что в городе. А это все уберите, -- указал он на привезенные нами запасы консервов. -- Сухарницей питаться не будем, я гостей в обиду не даю.  Из дальнейшего разговора я понял, что это у него любимая тема: город – средоточие всего дурацкого в жизни, городской для него – синоним недоумка.

     -- Вот жена моя все детей науськивала, мол, учитесь, а то будете, как отец всю жизнь по тайге бегать. Любила повторять: «У кого ружье, да уда, будет жить худо». Ну ладно дочка, ей нужны городской сортир, душы-ванные, а сыну на что те алгебры-геометрии. Мужику наука, как зверя выследить, щуку-налима объегорить, в мороз на снегу выжить. А-а, -- Николай в сердцах махнул рукой.
 
   -- Ученые! – Николай хмельно взъерепенился. – Знаю я этих ученых! Сколь раз в заказник приезжали, такую хреновину потом пишут. Прошел мимо – нет зверя в тайге! А потом указания шлют, планы. Да сколь они знают, я столь всемеро забыл! Вся наука: “Зверя стало меньше, запретить охоту!” Большой ум для этого надо, пятнадцать лет учиться? Чужеумки, все из книжек берут, а их ведь такие же сочиняют.

     Я понял, что доказывать Николаю, что существуют какие-то общие законы государства, совершенно безнадежно. Его убеждение такое: он божьих уставов не нарушает, а какие законы городские чиновники насочиняли, так пусть сами их исполняют.
 
    – Чо вы думаете, мы тут вовсе без понятия? – Николай явно соскучился по общению. – Это у вас там... Я когда егерем работал, повадился, понимаешь, тут миша. Старуха Андрониха на окраине обитала, телку за огородом к колу привязывает, и паслась телка. А он, медведь, бродит по окромке ельнику, все на телку заглядывается. Андрониха, значит, выйдет и ну в пустую кастрюлю брякать, пугает непрошенного ухажера. А потом попросила у соседа ружье и стрелила его, такая боевая старуха! Так что ты думаешь, приезжает районный охотнадзор составлять на бабулю протокол. И ко мне прискребается: как ты, егерь, мог допустить, почему нет протокола? Это я что по вашим законам должен старуху сажать!

     Николай помолчал, видно хотел доказать, что в тайге свои законы, не в пример городским.
 
    – Вот у меня такое дело случилось – филин в петлю угодил. Мои ребятишки петли ставили, на каникулы приезжали, а он, видать, за зайцем погнался и угодил. Я подхожу – клювом щелкает, бурчит и смотрит так выразительно, ага. Ну, я мохнашки надел, чтоб руки не изодрал и выпустил его. Иду дальше, а он за мной увязался, словно собака, над головой спланирует и садится впереди на дерево. До избушки проводил. Сидит на коньке и так отрывисто: ду-ду-ду – поговорить ему хочется. На другой раз возвращаюсь – снова дудукает на коньке. А перед дверью пяток задавленных мышей. Всякая тварь к добру привыкает. Кроме росомахи и волка, у этих совсем совести нет, одна злоба.

     После водочки и душевного разговора Николай захмелел и ушел в избу, а мы с Максимовичем еще сидели у костра средь медленно затихающего северного летнего дня и делились мыслями. Дивное дело: если посчитать от революции до “перестройки”, 70 лет советская власть твердой рукой насаждала в тайге свой закон и порядок. Да так, оказывается, до конца и не преуспела. В понятиях Николая продолжали жить представления, что тайга и ее богатства – если по справедливости – принадлежат не государству, а им, законным местным жителям, которые здесь родились и выросли, и помирать собираются. Испокон так велось. У каждой семьи свои угодья, и все это признавали, все хватало. Чужого не трогали, замков не знали, имели свое и чужое уважали. А коли заведется варнак, то... закон тайга, прокурор медведь. “Но это же дикость!” – ужаснулись городские деятели и стали писать таежникам “цивилизованные” установления: этого нельзя, то запрещено, извечные угодья не ваши, теперь мы ими управляем. Появились правила, милиция, суды. Да только тоже в городе! А тайга оставалась сама по себе, в стороне. Старое отменили, новое так и не внедрилось. И стал просто бардак. Кому бумагу выписали, тому можно (в том числе и кедровую шишку бить, ягоду заготавливать), а ему, коренному, не положено. Главным для Николая был аспект даже не юридический, а – русский человек! – вопрос о справедливости. За десятилетия отношения у таежников к понятию формального порядка так и не утвердилось.