Застывший воздух

Ветерок принёс сиреневое дыхание лаванды. Душный, древесный воздух комнаты тут же наполнился этим ароматом, жадно впитывая его в себя. На столе под большим окном застыл натюрморт: клетчатая клеёнка, недопитый чай, поблескивающий мягким мёдом, и рассыпанные перламутровые жемчужинки. Само окно, покрытое сеточкой мелких трещинок, казалось невидимой границей, отделяющей реальность от сна.
 В этот стеклянный мир, усталый и испуганный, с неистовой силой бился Мотылёк — дитя лета. Его мягкие крылышки, ещё хранившие запах луговых трав и свободы, отчаянно трепетали.
— Пусти же! Пусти! — безмолвно шелестел он.
Но холодная преграда не поддавалась. В безмолвном исступлении Мотылёк ударился о стекло раз, другой — и обессиленно упал на клеёнку.
Тяжело дыша, пленник приоткрыл глаза. С трудом поднявшись на лапки, он подполз к преграде и уткнулся в неё тоненькими серебристыми усиками. Там, на воле, колыхалось бескрайнее поле — с колосьями,  травой и цветами. Среди этого великолепия мотылек отчаянно пытался разглядеть один-единственный маленький белый цветок.
Вдруг, словно обретя новые силы, он резко взмыл в воздух. До боли, до самозабвения мотылек разгонялся снова и снова ударяясь о стекло.
Он уже тысячу раз пожалел о том, что влетел в эту ловушку, бездумно залюбовавшись сиянием жемчуга. И столько же раз проклял свою беспечность и гордость. Теперь он пытался восстановить в памяти события утра по мельчайшим крупицам. Каждая мелочь, каждое мельчайшие событие казалось ему теперь невероятно важными.
Всё началось с капли росы, упавшей на него с дубового листа. Зябко поёжившись, Мотылёк взлетел навстречу первым лучам солнца. Голод гнал его вперёд, но поле ещё спало. Лишь один цветок был готов принять его в любое время — Ромашка. Она всегда согревала и утешала. Он мог часами порхать вокруг неё, летать на край света за редкой пыльцой диких трав или за лавандой, которую она так любила.
Мотылёк резко распахнул глаза. Комната до сих пор была наполнена лавандовым ароматом, и только сейчас, в неволе, он по-настоящему осознал, какой же это нежный и чудный запах. В его голове отчетливо зазвучали слова Ромашки:
— Спасибо! — радостно махала она белоснежными лепестками, вдыхая сиреневую пыльцу — Как жаль, что я родилась не лавандой. Была бы такой же душистой...
«Как хорошо, что ты именно Ромашка, — думал он тогда. — Светлая, с маленьким солнцем внутри».
Но тем утром всё пошло наперекосяк. Из-за скверного настроения он не хотел лететь к ней, но голод победил. Мотылёк уныло направился к подруге, которая только-только открывалась навстречу новому дню. Он грузно, неосторожно плюхнулся в самую сердцевину и принялся за еду.
— Ой, Мотылёк! — укоризненно качнулась она. — Аккуратнее, ты чуть не сломал меня!
Мотылек не ответил, он молча продолжал жевать пыльцу.
— Что-то случилось? — уже мягче, с тревогой спросила Ромашка.
— Ничего — буркнул он.
— Ну я же вижу…
— Да сколько можно болтать! Самый болтливый цветок!
Мотылёк зажмурился. Это воспоминание причиняло почти физическую боль. Почему они поссорились? Из-за пустяка. Слово за слово…
— Ну и лети отсюда! — в сердцах воскликнула тогда Ромашка. — у других ешь!
И она решительно стряхнула его с себя. Мотылёк кубарем покатился вниз, в самый последний момент успев выровняться в воздухе. Гневно взглянув на неё, он помчался прочь. В голове шумело, сердце бешено колотилось от обиды: «Да как она посмела?!»

В ослеплении он стрелой проносился над полем, как вдруг его внимание привлек необычный перламутровый блеск в окне старого деревянного домика. Мотылёк подлетел поближе и уловил сладкий, манящий аромат лаванды. В этот миг он вспомнил, что из-за ссоры так нормально и не поел. Забыв обо всём на свете, он влетел внутрь, опустился на жемчужину, заглянул в чашку с чаем… А потом раздался оглушительный грохот. Окно захлопнулось.
— Ромашка! — в отчаянии кричал он теперь, бессильно прижимаясь к стеклу серебристыми усиками. — Ромашка, прости!..
Глаза застилали слёзы. Ему чудилось, что он видит в поле далёкое белое пятнышко. Она ждёт его. Обязательно ждёт.
В это время в поле Ромашка, вытянувшись всем стеблем, до боли в лепестках всматривалась в синеву неба. Обида давно сгорела, остался только ледяной страх. Она окликала пчёл и бабочек, но те лишь пожимали крыльями. Чувствовало сердце цветка: что-то случилось, что-то плохое.
Тут ветерок принес запах лаванды. Ромашка вздохнула.
Ей всегда казалось, что лаванда — любимый запах Мотылька. Этот аромат у неё упрямо ассоциировался с ним. Она была фиолетовая, как Мотылек. И Ромашка часто жалела, что она не этот цветок, ведь тогда бы она стала похожа на Мотылька.
— Ну где же ты, Мотылечек мой? — дрожащим голосом пролепетала она, роняя слезки росы. — Куда же ты делся?
— Заперт он, — прошелестели травы, передавая весть по цепочке. — Вдали, в доме. Его держит застывший воздух.
Ромашка обмерла. Зачем она его прогнала? Почему не промолчала? Ведь пустяк же, но слова за слово…
Тут мимо нее промчался ветер
— Прошу, отнеси меня к нему, — крикнула Ромашка, — пожалуйста! Ты же можешь!
Но бродяга-ветер лишь равнодушно пронесся мимо, мимоходом схватив золотистую пыльцу с ее лепестков.
Ромашка закрыла бутончик, склонившись к земле. Она не хотела не хотела цвести, не хотела, чтоб ее опыляли. Она ждала Мотылька.
Вдруг по полю прошла чья-то тень. Человеческая рука начала собирать букет. Ромашка, которая всегда боялась и сорняков, и людей, вдруг сама потянулась навстречу пальцам, распускаясь во всей красе. Она знала: это её единственный шанс попасть в дом. Но рука сорвала не её, а соседний Колокольчик. Ромашка успела лишь уронить на его лепесток слезинку-росу.
— Прошу, скажи ему… Скажи… — кричала она вслед, но голос тонул в шуме ветра.
В комнате сгущались сумерки. Мотылёк лежал на столе, одно его крылышко было надломлено. Гул в голове сменился ватной тишиной. Вдруг порыв ветра ворвался в узкую щель, принеся с собой несколько золотистых крупинок. Пыльца! Она пахла солнцем и домом.
В стакан на столе поставили букет.
— Мотылёк! — раздался слабый звон Колокольчика. — Там Ромашка… она…
С синего лепестка скатилась искристая слеза, наполненная золотой пыльцой. Она вспыхнула в последнем луче заходящего солнца.
— Ромашка… — прошептал Мотылёк. — Цветочек мой.
Он собрал последние силы и снова взмыл вверх, в последний раз ударив в стекло всем своим крохотным телом, и тут же замертво рухнул на маленькую перламутровую жемчужину.
В тот же миг страшный порыв бури ударил снаружи.

Что грустишь ты, светлый? Крылья серебристы...
Что в твоих движениях много так борьбы?
А вокруг все дышит, травы золотисты —
Не услышит поле яростной мольбы.

Заволок твой ропот резкий звон прощальный,
Все как будто слепо, даже воздух встал.
Не пускает, держит мир твой зазеркальный,
Не услышит поле, как ты его звал.

Но ты знаешь, видишь: там, в далекой дали,
Белоснежной искрой, солнечным лучом
Тянется навстречу, как рукой печали...
Обречен ты, знаешь, с нею обречен.

Но простить не можешь и понять не можешь
Молчаливость неба и мороз стекла.
И пред скорой смертью ты отчаянно просишь,
Чтоб цветок твой нежный ночка сберегла,

Буря б не сломала, скрыл бы свежий ветер
И повсюду солнце бережно вело
Пусть ее, земную, луч ласкает светел,
Возвращая сердцу прежнее тепло

Унося печали, горькие заботы,
Пусть она забудет вскоре о тебе.
Пусть ее не тронут серые невзгоды,
Пусть она воспрянет к радостной судьбе!

«О, Душа земная, солнце ты цветное...» —
Говоришь ты горько в солнечную даль.
И простить не можешь поле золотое:
«Как мне жаль, родная, как безумно жаль!»

Ты взываешь, рвешься, ты стремишься в поле...
Но никак не можешь небо упросить.
«Тысячу лет бы отдал, да всю жизнь бы отдал,
Чтобы с тобою рядом, просто рядом быть.
Окно разбилось. Серебряным перезвоном поле заволок мягкий трепет.
— Я люблю тебя, — прошептало разбитое стекло.
— Прости меня, - выл ветер.
Окно зияло тёмной пустотой и свободой, которая теперь была никому не нужна. На клетчатой клеёнке стола застыла капелька Ромашкиной слезы, превратившись в крохотный янтарный камень. В его золотистой глубине навсегда замерла пыльца — как застывшее солнце дня, который уже никогда не вернётся.
А в поле, рядом с Ромашкой, прибитой к земле тяжёлыми каплями дождя, лежал острый осколок застывшего воздуха. К нему намертво прилипло крохотное серебристое крылышко.
— Он любил тебя, — трепетало оно под ударами ветра.
— Я люблю тебя, — шептала Ромашка, склоняясь к нему всё ниже и ниже.

Милая, земная, солнце ты цветное,
Бесконечность поля, сердца мерный бой.
Ах, какое счастье — дело роковое!
Ах, как рьяно, смело споришь ты с судьбой.

Белыми руками, сердцем своим нежным
Ты должна не биться — небо обнимать.
Ароматом чистым и закатом вешним
Ты должна не плакать, а должна мечтать.

Рождена ты светлой для простого счастья,
Для любви кристальной, да для зорь ночных.
И любые горе, злобы и напастья
Не должны касаться светлых глаз твоих.

Что ж поделать, коли для любви цветешь ты,
И нельзя нам что-то в этом изменить.
Ты, душа земная, золотые версты...
Выбрала — не верить. Выбрала — любить!

Знаю, ты на свете лишь одна смогла бы
Осветиться пеплом пламенной зари...
Но такая участь видно нам досталась:
Видно, нет нам жизни, если нет любви.