Мертвая петля

                Мертвая петля
       Николай был твердо уверен, что Сибирь испокон та страна, где человеку, даже брошенному, как говорят, поверх земли, живется и растется легко и просто. Главное – родиться, а там как-нибудь образуется.
Вот уговорило его начальство на работу егеря в заказник. Согласился легко. Ведь его же дело! Он и без должности этой тайгу любит, это дом его! Зверье, если и добывает, просит прощения: что делать, если Бог создал живность для пропитания человека? Но никогда не стрелял ради потехи или для пущей выручки. И других старался приучить к этому, а при должности егеря за это еще и деньги платят!
      Рано встал, вышел в тайгу. Слеза прошибла, до того свежа, сурова природа на рассвете: вот это же поле, и заря, и ветер, и тучи, и дальний черный лес… Ах ты, Господи, до чего хорошо! Пьешь, прямо пьешь осеннюю стылую свежесть. Но тут же, что называется, спускается на землю. «Мало стало птицы. Бог ее знает почему. Почему она не ведется? Удобрения какого, что ли наклевались? Яда какого? – обвел взглядом пустые, голые березняки теперь уже под желтой ветровой зарей. – Бывало, вылетало ее, птицы, черно, как воронья. Ныне никого…»

       Теперь ему разобраться в причине – должность! Но не нравилось ему в этой должности, что он ныне не только охотник, но и, прости Господи, -- чиновник. Власть в тайге. А власть эта опасна пуще для того, кто при этой власти состоит. Конечно, он знал всех браконьеров в округе. Многие после слухов о назначении Николая, памятуя его характер, поостереглись заниматься незаконным промыслом. Один только Витька Бажан отмахнулся – меня ему не взять.

       Николай хорошо знал Бажана. Опытный охотник, к сожалению, браконьер, что по натуре хищник, хищник бессовестный, губитель природы, зверей, а потому, что на охоту всегда без лицензии, всегда впрок и почти всегда для выручки. Деньги Витька любил. И, наверное, случился бы настоящий поединок, как в местных сказках, между добрым богатырем и злой нечистью – егерем и браконьером, но их рассудил случай или Господь.

       Витька любил охоту на медведя, любил мишку не гуртом, не гамузом, а умом брать. Передумать, перехитрить косолапого. И лучшим средством, чтоб взять зверя, считал петлю – нехитрое приспособление из металлического троса. А вот где его поставить и каким образом – это уже требует мастерства, чутья охотничьего. Бажану в этом деле равных в округе не было.

       Вот такой же осенью, когда дни стояли погожие, от легкого утреннего морозца аж звонкие, он медведя и выследил. Медведя-то -- пестуна всего, но медведь есть медведь – не белочка. Косолапый повадился подмороженной сладкой ягодой-голубикой лакомиться, в тот год ее было видимо-невидимо – целые поля. Витька следы мишкины обследовал, выбрал место у двух берез, петлю перед этим обожженную, в березовом растворе проваренную, кедровым лапником протертую, между ними и поставил.
 
      Подвесил где-то на высоту человеческого роста, так как мишка под березовыми корявыми сучками не на четырех лапах, а на двух ходил, и привязал мертвым узлом к корневищу рядом стоящего дерева. Долго думал, дергал трос, проверял, выдержит ли сосна рывки зверя. Но поскольку толще и крепче рядом дерева не было, махнул рукой, решил, что пестун, не обладающий еще той недюжей, все сокрушающей силой заматеревшего зверя, с петлей не справится.

       Подошел срок, по которому в расчетах Бажана зверь обязан посетить голубичный рай, засобирался и не один. Не любил он брать с собой напарника, но на этот раз нагрянул в гости друг детства. В жизни на медвежьей охоте не был, на лося, кабана ходил – уговорил. Витьку-то, как ни стращай, не испугаешь – медвежатник как-никак, но подумал, медведь-то несерьезный – пестун, и согласился.
 
     Машину оставили километра за два до петли. Бажан зачем-то понюхал воздух и радостно воскликнул: «Чую, есть!» С подветренной стороны осторожно подошли к самому месту и вдруг увидели совсем не то, что ожидали. Пестун сидел не в петле, а на дереве. Влез, непонятно как освободившись, и кору со стружкой с него усердно и злорадно дерет. И на весь лес какофонит, толи плачет, толи злобится, толи песню медвежью
поет.
      
      Мужики не поймут, если петлю оторвал, вырвался, почему не сбежал от опасности подальше, а на дерево залез? Совсем глупый, или умом от страха тронулся?
 
     -- Будем брать! – Витька азартно потирал руки. – Хоть и небольшой пестун, но смотри, как лоснится! Нагулял жирок, такая шкура дорого потянет, очень дорого. И мясцо у него, молодого, сейчас не вонькое.

       Так и не поняв, как мишка из петли освободился, пошли на зверя в открытую – всего-то пестун. В азарте опытный охотник Бажан не удосужился проверить место установки петли. А пестун-то еще с матерью-медведицей жил-ходил, а она, бывалая, просмотрела петлю! Дернулась раз-другой, чувствует – сдавливает, душит. Но услышала человеческий голос, запах учуяла, налилась силой, злобой на охотников, а больше за медвежонка испугалась – ревет со страха одинокий на дереве. Мужики уже ружья вскинули, целясь в пестуна, когда взыграла материнская кровь. С диким ревом вырвала она сосну с корнем и кинулась на обидчиков. Медведица насела на них сзади, на Витьку первого, будто знала, что он зачинщик, и придушила в миг. Другого врага, уже лежащего на земле не тронула, стараясь быстрей уйти с места побоища. Обрадованный медвежонок скатился с сухарины и бегом в лес за матерью.

       Позже, когда к месту трагедии пришел Николай с егерями, недалеко от убитого Бажана нашли мертвую медведицу – зацепился выдранный ею корень за деревья и задушил отважную мать.
 
     …Николай не слишком вчитывался в инструкции, что обложило его начальство с вступлением в должность. Без этого знал, создан был заказник в свое время для сохранения боровой птицы и пушного зверя. Но, чтоб добыть соболя или там горностая особый навык нужен, собачка особо обучена, а птицу можно и походя приметить и выстрелить. Вот это и стало бичом в последние годы с приходом в эти места нефтяников. Шум техники, валка леса под дороги и нефтепроводы – и подалась ранее непуганая дичь подальше в завалы и непроходимые болота.

       А та птица, глупая, что и осталась, стала легкой добычей людей на машинах. Дробовики возили, чуть-ли не в открытую, в кабинах, в будках вахтовок, и стреляли, несмотря на время года, во все, что движется. Доходили до Николая и жалобы местных хантов, что нефтяники не брезговали убить и домашнего оленя. Видел Николай и то, как местные лесники за приличную выпивку подписывали акты приемки в результате рекультивации земель, оставленных после ухода буровых, а рекультивация та – чуть присыпанные песком амбары с буровым раствором. Но это, как говорится, не его епархия. А вот за борьбу с браконьерством он взялся рьяно. Первое время по несколько таких ружей в месяц изымал у горе-охотников, просил свое начальство поговорить с руководством нефтяников, может, выступить перед работниками по поводу этого коллективного браконьерства. Начальство хвалило за рвение, обещало…

        Но вот однажды, охраняя свои наделы на верном конике, Николай услышал выстрелы, хотя любая охота в это время года была запрещена. Выехав на просеку, увидел уазик, на таких «проходимцах» обычно передвигалось нефтяницкое начальство. Спешился, встал за кустики и стал ждать. Вскоре появилось два мужика с ружьями за плечом, по одежде, осанке видно начальник и водитель. В руках пара рябчиков.

        Молодой водитель чуть-ли не в драку кинулся на Николая. Цену себе набивал перед хозяином, видно, был уверен, что все сойдет с рук – начальник выгородит и себя и его. Жесткость Николая их огорошила, сбросив с плеча ружье, он ровным голосом приказал положить на траву оружие и добычу и предъявить документы. Водитель с немым вопросом обратился к начальнику – что за наглость! Начальник был спокоен, в полной уверенности, если не в свое правоте, то уж точно в безнаказанности. Он равнодушно подписал протокол, но внимательно изучил удостоверение Николая.

       Через несколько дней Николай зашел в контору заказника, узнать историю протокола высокопоставленного браконьера.
 
      -- А никого протокола нет, -- пряча глаза, буднично ответил директор. А потом вдруг разозлился, так злятся на человека, который имеет смелость говорить, то о чем боишься говорить сам. – Ты, Николай, как всегда, «сидишь в окопе» и оттуда смотришь на жизнь. Ну «отстреливаешь» водил этих – на здоровье, наводи порядок. Только не зарывайся! Начальника управления арестовал! А ты знаешь, что «буханку», что стоит перед конторой, между прочим, для вас, егерей, выпросил у нефтяников. Пусть не новая, но еще крепкая. А бензин, ты же знаешь, какие у нас лимиты?
 
      -- У меня коник, -- буркнул Николай, поднимаясь из-за стола в кабинете директора.
 
      Но тот не унимался: -- Ты вот годами сидишь в тайге, но другие стремятся и на большую землю слететь. А как в нашем аэропорту билет достать? Нефтяники помогут на вахтовый рейс посадить. А ты -- какой-то

       -- А те площадки, которые нефтяники оставляют после рекультивации, и где в буровом растворе зверь гибнет, тоже «рябчики»? – резко выдал Николай уже у двери, глядя прямо в глаза директору.
 
     Рядом с кабинетом директора дверь отдела кадров. Николай тут же написал заявление об уходе. Он не мог смотреть, как на его тайге затягивают мертвую петлю, как на матери-медведице.