Шла перелетная птица

   Шла перелетная птица
 
      Когда Николай в своей сараюшке после зимнего сезона перебирал охотничьи снасти и услышал звук подъехавшей машины, был удивлен: давненько не было у него гостей, особенно на автомобилях. Когда же у калитки увидел могучую фигуру начальника вышкомонтажного управления местного нефтяного объединения Степана Павловича Передерия, был изумлен еще больше. Он хорошо запомнил единственную встречу с ним летом прошлого года. Тогда Николай работал егерем в заказнике и составил протокол на него и его водителя за незаконную охоту. Что же привело его к Николаю сегодня?
 
       Но первые же слова гостя совершенно ошеломили Николая. Передерий начал с извинений. Да, тогда он действительно позвонил директору заказника, но о том, что Николай после этого инцидента подал заявление об уходе, к своему стыду, узнал только сегодня.

       -- Вы же были отличным егерем, почему ушли, неужели из-за меня?

      Не ожидавший такого поворота дела, Николай только и пролепетал, что не получился из него чиновник, директор правильно говорит, что всю жизнь Николай «просидел в окопе».

       Степан Павлович, как, наверное, привык делать всегда, предложил пойти на мировую и прямо сейчас отправиться на Длинное озеро, он знает, что у Николая там избушка.
 
       -- Из-за этой долбаной работы за всю зиму ни разу не выбрался ни на охоту, ни на рыбалку. А уже апрель, вот-вот все поплывет. Сейчас самое клевое время -- на последний лед. У меня в машине полный комплект!
 
      Николай только недавно вернулся из зимовья, но уже соскучился по тайге. А бедному собираться – только подпоясаться. Через пятнадцать минут он уже сидел в уазике, за рулем которого находился тот же водитель Юрка, что был третьим участником происшествия прошлым летом.
   
      Весна в этом году была поздней, и скованные зимой лесные дороги были еще крепкими. К вечеру прибыли к избушке. Как водится, за ужином крепко выпили «за удачу», перешли «на ты», а утром двинулись на лед. Озеро еще не сбросило скорлупы, и стояло, важно храня подводную тайну. И когда пришли на берег, Николай в нерешительности затоптался на месте, рассуждая как бы сам с собой:
   
       -- Куда же нам?..
   
        -- Как это -- куда? -- перебил Передерий, -- к Пихтовому острову!
 
      Там в озеро впадает незамерзающая речушка, течением она образовала промоину, куда из болот смывается на радость рыбам и, конечно, рыбакам, различная живность.

       -- Далеко-о, -- почесал в затылке Николай. -- Верст пять. Да и лед…
 
       -- Глядите! -- угодливо поддержал шефа шофер Юрка. Он взбежал на лед и запрыгал мячиком, смешно взбрыкивая короткими ногами. -- Да тут больше метра!
 
    -- Знамо дело – толщина, -- не сдавался Николай, -- да ведь обманчива она весною-то...

    -- Вперед! — решительно скомандовал Перидерий. -- Волков бояться в лес не ходить.

        Долго шли, но не напрасно. Только пробурили лунки -- пошел средний окунь (мерный -- как называют его здесь) -- шустрый, литой, красноперый красавец! Еще и мормышка до дна не успеет дойти, а уже -- удар! И ощутит рука живую, милую сердцу каждого рыболова, тяжесть, и выметнется из зеленой воды раскрашенная рыбка, и пойдет колесом по рыхлому снегу, постепенно остывая и словно бы линяя...

       -- А ты знаешь, почему эта рыбка окунем зовется? – Обратился Николай к Юрке. – Погляди, у нее под верхним плавником метка вроде глаза. По-старинному око. Вот от того и пошло – окунь.
 
     А Юрка уже орал от восторга: --  Давайте, кто кого обловит?!
 
      Николай только хмыкнул и еще ниже сгорбился над своею лункой. А Юрка не выдержал, бросил удочку, подбежал к Николаю: -- У меня уже семь!  -- и осекся с открытым ртом, ошеломленный. Вокруг Николая прыгало десятка три окуней. Подошел Передерий, тоже подивился:

       -- Вот это да-а! Когда ты успел, Николай? Это даже по времени практически невозможно. Пока насадишь мотыля, пока снимешь с крючка -- он ведь, жадюга, до самого хвоста заглатывает... Нет, невероятно, если
даже ловить в самом высоком оптимальном режиме...
     -- Про оптимальные я не слыхивал, -- улыбнулся Николай. -- У меня свой режим: с насадкой не мучаюсь, ловлю на голый крючок... И снимать рыбку с крючка -- не снимаю: она сама его выплевывает. Никитич ловко подсек, положил удочку, стал быстро выбирать леску. Мгновение -- и окунь забился на льду. Николай ударил его специальной лопаткой, рыбка широко раскрыла рот, освободила крючок.

      -- Вот так! -- торжественно повторил Николай и показал этот самый крючок. Заусинка на нем была сточена, а вместо мотыля привязана красная ниточка.
 
     -- Когда клев хороший -- таким вот манером можно ловить.
 
     Мужики бросились к своим лункам переделывать снасти. Привязали к крючкам красные нитки, сточили заусеницы. Пошло дело! К вечеру у каждого было по порядочной куче рыбы. А рыбацкий азарт, пожалуй, посильнее картежного. И когда стало смеркаться, Степан Павлович сказал: --  Остаемся ночевать. Баста! Да только какой ночлег без палатки и надлежащей одежды? На Пихтовом острове наломали камышу, лапнику. Так и прокемарили у чахлого костерка до рассвета.
 
      А с восходом солнца сильно потеплело, над озером распластался густой белый туман. И был он таким плотным и вязким, что глохли все звуки, даже собственный голос пробивался, словно через вату. Николай забеспокоился: да, это был тот самый коварный туман, который на глазах пожирает снег и лед. -- Мужики! Давайте сматываться... Какое там! Рыбаки чуть не бегом наладились к своим лункам.
 
     С ветерком туман рассеялся. Над озером табунами шла перелетная птица... Утро наполнилось посвистом, лопотанием, шорохом многих крыл. Совсем низко надо льдом, со свистом рассекая воздух, проносились шальные чирки, выше большими стаями тянула крупная, степенная кряковая и серая утка, и уж совсем высоко, устало, отрывисто переговариваясь, летели гуси. Нынешняя весна сильно припозднилась, ночами жали и жали холода, перелетная птица скапливалась на попутных южных озерах, и вот, когда неожиданно ударила ростепель, огромными торопливыми табунами ринулась она в Сибирь и дальше на север, к своим извечным гнездовьям.
   
   -- Ружьишко бы сейчас! – крикнул Юрка, маленький и круглый, и громко захохотал клекочущим нервным смехом. Николай не отозвался. Он неотрывно глядел на близкий берег, поросший перепутанными ветром, местами примятыми снегом бурыми прошлогодними камышами. Слева широкой черной промоиной виднелось устье незамерзающей речки. Над промоиной курился белый пар. Вот он, берег, рукой подать! Но как до него добраться? Широкая полоса темной воды отделяла людей от надежной земной тверди. И назад тоже возврата не было: апрельский лед, за день растопленный жарким солнцем, стал хрупок и ненадежен, а глубина здесь большая, -- речка размыла песчаное дно огромным котлованом.

       И Николай вдруг подумал о смерти: вряд ли им выбраться из этой ледяной западни. О смерти он иногда подумывал и раньше, но не ожидал, что, случится это так скоро и нелепо. А главное -- в самое прекрасное и любимое им время года, когда стряхивает с себя снежный саван земля и все живое на ней просыпается от долгой зимней спячки.
      Весенняя земля всегда напоминала Никитичу роженицу, и он почти физически всякий раз ощущал, как судорожно напрягается она в родовых муках, как начинает мощно шевелиться, ворочаться в темных недрах ее пока еще неосознанная, но уже живая жизнь, и как ударяет она, эта жизнь, млечными соками из земных глубин, выталкивая к солнцу бледные ростки и побеги, с грохотом взрывая на деревьях почки. И тогда обмякнет земля в ласковой теплыни, зазеленеет под солнцем, вспотеет от чистой утренней росы и под самое небо выдохнет в сладостно-мучительной истоме: живи, живое! Прекрасная это пора -- самое начало весны, и потому мысль о смерти показалась сейчас Николаю настолько неестественной и тяжкой.

      Он оглянулся на двух своих спутников -- подозревают ли они о грозящей им опасности? Шофер Юрка, пожалуй, нет: слишком плохо знает коварство апрельского льда, да и молод еще. Хотя неестественно громкий и нервный смех, конечно, выдал его легкий испуг. Другой, Степан Павлович Передерий, видать, о чем-то догадывался. Жесткое суровое лицо его было не то чтобы растерянным и испуганным, -- такие чувства вряд ли вообще свойственны этому человеку, -- но выражало оно, его грубое лицо, трудную и напряженную работу мысли  и еще некоторое удивление проскальзывало на этом лице -- как же так?! В сложнейших ситуациях приходилось бывать, но он всегда пер напролом, могучий и несокрушимый, расталкивая всех и вся, как шатунами, своими железными локтями, а где и подминая под себя! и всегда, из любого положения, выходил победителем.

      Напряжение на лице Передерия исчезло, когда все услышали шум винтов вертолета. Хищное рыло, плотное днище вертолета делали его похожим на акулу, а свисающие крылья-лопасти винтов и растопыренные ноги-шасси – на хищную птицу. Николай увидел, как над Юркой нависла огромная черная тень. Из нее же опустилась на лед веревочная лестница. Юрка ухватился за веревки, полез вверх, но был настолько растерян и испуган,  что не удержался, рухнул вниз. Вертолет снизился совсем, шаркнул колесами по льду. Степан Павлович передал Юрку в руки одному из пилотов, который завис на лестнице. Затем помог подняться Николаю, сам вошел в вертолет последним. Делал все это он без суеты и спешки, видно было, что попадал в подобные переделки на раз.

      Оказалось, что прилет вертолета был совершенно не случайным. Это Передерий, зная причуды весенней погоды, подстраховался и дал пилотам ориентиры Пихтового острова. Николай впервые смотрел на свою тайгу с высоты птичьего полета. Снег и снег вокруг, до горизонта, перемежается зелеными полосками и островками; болота, озерца и ручьи; на гривках, повыше, зеленые деревья. Факел возник впереди, сначала маленький, блеклый, потом -- ближе -- яркий, широко раздуваемый ветром. Похоже, пилот ориентировался на него. Вот факел уже рядом, багровый, пузырящийся, рвущийся на части, оторвавшиеся огненные шары догорают на лету...

      Это не тот огонек, что затеял одинокий таежник на лесной поляне. Это уже мощь нового времени, которого Николай так и не смог принять.