Жизнь не по кодексу

Жизнь не по кодексу

      Зиму Николай проводил в заимке с верными охотничьими собаками, и к нам с Максимовичем в поселок нефтеразведчиков заезжал не часто. Появлялся в основном летом, когда  «работы» в тайге было меньше. В основном это было по дороге в Свердловск, куда он наведывался к детям и жене. Мы только однажды спросили о них. Николай ответил коротко:

       -- Прежде людям было нужно меньше места.

       Мы поняли, что он имел в виду, и больше к этой теме не возвращались. Пока мы были на службе, Николай любил посмотреть на работу ремонтников техники в мастерских, заглядывал к геологам, разглядывал карты направлений поисковых работ и сокрушался, что нефтяные подземные «реки» часто уходят к местам богатых охотничьих угодий. Однажды из окна конторы экспедиции я видел, как Николай разглядывал приземлившийся недалеко МИ-2 – воздушный «ослик» среди вертолетов. Он гладил его гладкое «рыльце» и, наверное, вспоминал, как, было дело, вертолет снял его и его спутников с весеннего льда, и как с высоты птичьего полета рассматривал он исхоженную в своих вечных походах тайгу.
 
       Когда мы возвращались в квартиру, на столе уже был приготовлен по-таежному ужин из прихваченных Николаем запасов. Но главным «блюдом» в подобные вечера были охотничьи байки Николая.
 
   Как всегда, начиналось с того, что Николай хаял городские порядки – не дают житья в тайге.
 
     – У Лёхи Градова избушка километров десять ниже той, тоже летняя. Раз подсаживается к нему ветролет, привез рыбнадзор. Я, говорит, поживу у тебя дня три? Вот тот рыбнадзор отдыхает, а сам – натура-то, видать песья – не может не вынюхивать да не кусаться, шарится по привычке вокруг стана, сетушки ищет, рыбу соленую. Вроде, пустили тебя ночевать, так веди себя человеком, а он не может, песья натура. Ну и надыбал у Лёхи ружье. Летом в тайге не положено, так Лёха его в поленицу затолкал. А рыбнадзор нашел. Ну вот, коли у человека в голове тяма не хватает, так оно и скажется. Увидел рыбнадзор тулку и потянул за ствол. А она заряженная была. Зацепилась курком за сучок, произошел самовзвод... И грохнула рыбнадзору в правый бок. Хорошо, что пришлось краем, однако печень задело. Лёха прибежал – ах, чтоб тя перекоробило! Чуть не поседел: свидетелей нет, докажи, что это не ты его, в отместку, мол. Тюрьма Лёхе, тюрьма. Один выход: перевязать потуже и тащить на себе в поселок – Лёхе его жизнь сохранить важнее всего. Двадцать верст по тайге на себе волок, вся спина кровушкой пропиталась, закоростела. Спаси и не приведи. Тащил и Богу молился: только чтоб не помер! Доволок, операцию сделали. Ну и что? Он человеку жизнь спас, а его – к штрафу, за ружье.
 
     – Вот у тебя все получается и то плохо, и это не по путю, -- не понял я, -- раньше было хуже или теперь при новом порядке?
 
    Он пожал плечами, почесал затылок.
       – А по мне, так оно без разницы. Лучше – хуже... К прежней жизни мы приспособились. Я при ей вырос – как-никак приспособились. Как начальство измывалось, а теперь в тайгу всякая сволочь ринулась, народ-шатуны, избушку сожгут и дыма не заметят. Охотнадзор-то обнищал, деньги им – крылышки пообрезали. Теперь на вертолетах только пузатые бизнесмены, у этих все схвачено, вовсе борзеют. А мне опять нельзя в моей родной тайге. И та власть была чужая, и новая хуже мачехи. С пушниной, правда, проще, продавай, кому сумеешь. С другой стороны, безработный я. Как жил, так и живу от тайги-матушки, без разницы.

       С затеянными в нашей стране в конце 80-х «реформами» един бог стал – все можно купить. И опять Николай остался в отшибе: на что ему-то покупать, на какие шиши, коли у него во весь трудовой стаж зарплатешка числилась – прости Господи! Тайгой жил и сейчас живет. Вот такая получается ситуевина...
 
      “Без разницы”... Этого я услышать как-то не ожидал. Получилось, что его уклад жизни настолько был далек от всяческих исторических ветров, дувших по стране то в одну сторону, то в другую, что лишь краем его задевало? Зима – весна... Одежку сменил, а все так и жил по своим законам.

        Чтобы сменить разговор, и показать Николаю, что я тоже не новичок в охоте, я рассказал, как весной ходил на вальдшнепа и глухаря. Живоописал, как «заурчал, зашептал, защелкал глухарь: «Тэк-тэк-тэк». Николай внимательно выслушал меня, а потом рассказал в подробностях о весенней охоте. Я тут же сник. Странно, мне казалось, что глухариными токами Николай вообще не интересовался. Его дело – сохатые, всякие цветные зверьки. Соболя в здешних местах стало меньше. Увидев соболиный след, Николай возгорается, все остальное бросает. Но основная надежда – речная норка. Главные ухожеи у Николая – по речке в низах, километрах в полусотне от поселка. Так реку перегородил старинный залом, и за него у местных мужиков ни ходу пешего, ни плавежа водного нету, за ним другая страна, им неведомая, словно какая-нибудь Африка-Австралия. В таежных трущобах это обыденное дело: давно упавшие деревья на месте старых пожарищ преграждают путь неприступными баррикадами, лежат и висят, как спички из небрежно перевернутого коробка. “Настоящие вертепы”, – проронил Николай.
 
    – При чем тут вертепы? Знаешь, что это слово означает?
 
      – А то! Непроходимые места, попадать трудно.
 
     – Странно... Обычно говорят: вертеп – значит, притон, сборище всякой нечисти.

      – Вот-вот, самое ей там место, – весело соглашается он.
 
      В его разговоре подобный старинных сибирских речений тьма, порой я с трудом их понимаю. Даже родилось подозрение, что он так нарочито щеголяет, эдакая сибирская спесь.

      – Подожди, Николай, “телок” – понятно, а ты говоришь “лончак” – это что?

      – Который не сёгоды родился, а лонись, прошлогодний, неуж не доходит?

       Я с удовольствием ловлю эти перлы сибирской старины и позже украдкой записываю. Впрочем, Николаю нравится мой интерес к его речи – вот она гордость своим исконным языком (которая, увы, у нас горожан так бесславно отступает под чужеземным натиском).

       Я давно понял, что “экологические” представления Николая никогда не совпадали с официальными государственными, и, вроде, мне положено его осуждать. Но как-то оно все более не получалось. Ведь явно не злодей Николай тайге и обществу. Добытое мясо или какой-нибудь там барсучий жир – все раздает по близким и знакомым. Легко живет, и Бог ему за это посылает.
 
     Но тут пришла другая – неожиданно ясная – мысль: а таежные-то истории, судьба, характер Николая – это ж такое богатство само приплыло в руки, вот о чем надо написать! Только... напечатают ли? Ведь, если формально, он то и дело что-нибудь нарушает. А я, ну, просто не могу своего друга хоть за что-то осудить... А! Хрен с имя, возьму и просто расскажу все его словами. (А свою позицию как-нибудь хитро объеду по кривой).

       И пусть читатели сами нас рассудят.