Ерцевское пепелище

Ерцевское пепелище. Часть I. Великий мышиный сход

Зашуршало, запищало по всем углам ерцевским, забились серые хвостики в тревоге. Не к добру это, ох, не к добру! Прикатил в наше селение Кот Породистый на блестящем чёрном жуке — морда гладкая, усы в сметане, из тех, что в высоких кабинетах о кожаные кресла когти точат. Глянул он на нашу амбулаторию — маленькую, серую, как старая обжитая норка, но тёплую, пахнущую сушёными травами — и мяукнул властно, аж шерсть дыбом: «Закрыть! Не по чину котам такую роскошь для мелюзги содержать».

А ведь в этой норке-больничке жизнь теплилась, как огонёк в печи в лютый мороз. Там Мышь-Педиатр за каждым розовоносым мышонком приглядывала, лапки лечила, хвостики бинтовала, каждый писк лечебный знала. Там Старые Полёвки, у которых спины от непосильного труда на полях согнулись, капли свои заветные получали. Это была не просто крыша, а совесть, надежда на завтрашний день. А теперь что? Кот распоряжение когтем чиркнул, хвостом пыль поднял и укатил в тёплую ферму к жирным сливкам, оставив за собой лишь холод и пустоту.

— Пошто же это, православные мыши? — запричитала старая Мышиха, утирая нос лапкой. — Куда ж мы пищалок-то малых понесём, когда у них жар под шкуркой? У нас старики, которым до соседнего амбара не дойти, не то что до фермы добежать! Неужто в лесу помирать, как зверью бессловесному?

— А Крысы-Администраторы из управы только зубы жёлтые скалят, — вторит ей муж Мыш. — Им бы только амбары-магазины строить, там зерно почём зря втридорога продавать можно, а лечить нас — им прибыли никакой, одни убытки в отчётах. Забыли они, чьими трудами закрома полнятся, чьим потом земля полита.

Автобус, говорят, пустим. Да какой это автобус? Это Железная Хромая Многоножка, что два раза в неделю по кочкам ползает, дымом вонючим кашляет, да и та через раз добирается. А Такси — это ж Голодные Коршуны! Две тысячи зёрнышек за перелёт просят! Где ж мышиной семье, у которой в закромах шаром покати, столько взять? В посёлке-то работы нет, не сеют, поля заростили. Коты Жирные кругом бродят, всё под себя подгребли, всё живое вытравили.

Вредительство это, истинное кошачье мышеедство. Один Кот-Начальник пришёл — шерсть повыдрал, другой пришёл — вовсе загрызть хочет. Неужто мы, ерцевские, не живые души вовсе, а так — труха под когтями? Ждём ответа от Главного Кота. Пускай в глаза посмотрит тем, у кого последнюю норку отнимает. Не всё ж о кормушке да лежанке своей мышлить, надо и о здоровье мышином радеть, пока всё окончательно не раздолбанили, пока последний писк в Ерцево не затих под северным небом. Может это всё же сон мышиный, показалось от голоду-холоду?

Ерцевское пепелище. Часть II. Северный излом, или Слово Кота-морехода

В ту ночь Главному Коту сон не шёл. Как ни ворочался на казённой лежанке, как ни затыкал уши лапами, а всё слышал: пищало Ерцево. Пищало тонко, надрывно, будто сама земля под северным небом стонала от обиды. Этот мышиный писк не в ушах стоял — он в самую душу вгрызался, как ржавая пила в сухую сосну. Не выдержал Кот, поднялся, отряхнул морскую соль с шерсти и отправился к мышам. Пешком шёл, чувствуя подушечками лап каждый ухаб, каждую трещину на израненной ерцевской тропинке.

— Родненькие мои! — голос его поплыл над притихшим сходом, густой и хриплый, как шум прибоя. — Пошто вы меня в чужаки записываете? Посмотрите на меня! Разве я вислоухий али сфинкс облезлый, из тех, что в заморских песках нежится? Нет, я свой, северный, по духу и крови. Наши с вами предки эту землю не в амбарах высиживали. Они на утлых лодках по седым рекам шли, лапки в ледяной воде мочили, хребтину гнули так, что кости трещали. Получали под зад от ушкуйников лихих, мёрзли в землянках, но когти в этот берег вцепили намертво. И я из того же корня расту.

Он обвёл взглядом серые мышиные ряды, и в глазах его блеснула не сталь, а горькая правда.

— Вы думаете, мне не больно видеть, как амбары пустеют, а больничка-норка — совесть наша — ветшает? Да у меня самого шестеро котят по лавкам, и за каждого сердце в клочья. Но знайте: не я те дыры вертел, не я миллионы зёрен за щёки прятал. Те, кто до меня здесь жировали, клички имеют привычные, гладкие, а души — гнилые. Они мышь-лекарню в долги вогнали, как судно на скалы бросили, а сами кубрики первыми покинули. Я же шесть лет в железном чреве под толщей воды провёл, и крыс там не жаловали.

Кот шагнул вперёд, и мыши невольно расступились, почуяв силу.

— Не норки закапывать я пришёл, а латать то, что разодрано. Пусть медленно, пусть с хрипом, но будем медицину на нашу землю возвращать. Котёнка-студента привёз — это первый колышек. Не всё сразу, родные, ох, не всё сразу... Но пока я здесь, пока усы помнят вкус солёной воды, писк в Ерцево не затихнет. Мы ещё поборемся. Не для того наши деды плечом к плечу лабазы с зерном да рыбой штурмовали, чтобы мы хвосты сейчас поджали. Поверим друг другу ещё разок? По-северному, без лукавства?

Затих Кот-мореход, прилёг на трухлявое бревно, дух на солнышке переводит. Тишина повисла такая, что слышно было, как роса на еловых лапах вздыхает. И тут забурлило серое море. Мыши сбились в кучи, и над ними стоял не писк, а тяжёлый гул, предвещающий беду.

— Всё, хана нам! — взвизгнула молодая мышь с облезлым ухом, дёргая хвостом. — Педиатр укатила в новый амбар, а этот Кот с вросшей в шерсть тельняшкой нам зубы заговаривает! Сдадут нас на живодёрню, помяните моё слово!

— Ишь, размяукался! — огрызнулся жирный Мышь-Сплетник, потирая лапки. — Вы слушайте больше. Он про дедов поёт, а сам небось уже присмотрел, где тут элитную кошачью мяту сажать будет. Все коты одним миром мазаны!

А в тени заколоченного амбара, в густом смраде, затаились Крысы-Администраторы. Глазки-бусинки поблёскивают злобой, хвосты нервно бьют по гнилым доскам.
— Пусть лаются, — прошипел Главкрыса в заграничной, не нашинской шкурке. — Кот долго не продержится. Мы на него всё спишем, все недостачи по зерну на его морской узел завяжем. Пусть тонет, а мы в тишине догрызём то, что осталось.

И тут толпа расступилась. Тяжело, налегая на суковатую палку из морёной ивы, вышел Дед-мышь, чья шкура была похожа на карту боевых действий. Один глаз закрыт бельмом, ухо рваное, а хвоста — лишь короткий обрубок, остальное в жатке оставил, когда за зерно бились.

Он стукнул палкой по углу собачьей будки, и гул стих. Даже Крысы пригнулись.

— А ну, цыц, мелюзга! — голос его прозвучал как треск лопающегося льда на Двине. — Развели тут хайп, как плесень в сыром подвале. Ты, Сплетник, язык-то прикуси, а то я тебе его сам укорочу, как мне жизнь хвост укоротила.

Затем повернулся к Коту-Подводнику, который лежал неподвижно, как гранитный утёс.

— Послушай, мореход. Мы тут не в бирюльки играем. Мы — кость этой земли. Наши деды под ушкуйниками не прогнулись, в лагерях не сгинули, в ледяной воде дощанники тащили, когда вёслам расплющивали. Мы привыкли, что нас бьют, но мы не привыкли, чтоб нам врали.

Тыкая палкой в сторону крыс, сжимая последние два зуба продолжил с презрением:
— Видишь этих? Это они нас в петлю загнали. Они больничку по кирпичу в отчётах разобрали, они мышь-врачевателей выжили, чтоб на их ставках жировать. Ты их не слушай, ты их когтём прижми!

Старик шагнул к Коту вплотную, глядя единственным глазом прямо в кошачью душу:
— Если ты пришёл латать — мы тебе и лапы подставим, и спины. Но если ты, Кот, хоть на волос сбрехал, если ты с этими Крысами за одним столом сметану лизать начнёшь — не взыщи. Мы хоть и мыши, но северные. Мы лодку твою прогрызём, сами сгинем, но тебе покоя не дадим. Жизней котячьих тебе не хватит, чтоб согнуть нас.

Обернулся к мышам:
— Ну что, серые? Будем по углам пищать или дадим мореходу колышки вбить? Поверим его морской соли?

Толпа выдохнула. Тяжело, хмуро, но согласно. А Кот только крепче сжал когтистые кулаки, понимая: теперь за ним не просто приказ, а жизни тех, кто разучился верить.

Мыши расходились, вполголоса обсуждая «страховку» на случай, если Кот слова не сдержит. Судили-рядили, где у него в груди спрятан тот самый «урчальник», что так сладко поёт про надежду — решили, что если обманет, то песня эта должна затихнуть навсегда. Шептались, что если обрезать мореходу усы, то он потеряет чутьё и не сможет сбежать от ответа в свои моря. А небо над ними в этот миг стало синее-синее, глубокое и чистое, как сосулька весенняя.