М. П. Бибиков. Старый палаццо

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)

СТАРЫЙ ПАЛАЦЦО
Рассказ туриста


Я всегда был склонен к уединению. Безграничный лес, далеко от проезжей дороги, ущелье горы, едва протоптанная дорожка среди густых кустов, обаятельно заманивают меня к себе.- Я неутомимо хожу по этим пустынным местам, даже нарочно стараюсь заплутаться, и Боже мой! Как я бываю счастлив, когда потеряю всякий след человеческий.
Но я мало знаю наслаждений, могущих сравниться с удовольствием бродить по пустому, старому дому. Особенно в Италии, это было для меня истинным счастьем, и я могу похвастаться, что мало осталось старых палаццов и вилл, которые бы не удостоились моего посещения. Бывало, иду (я почти всю Италию обошел пешком, сколько по обстоятельствам, столько и по вкусу), увижу где-нибудь виллу с закрытыми ставнями, сейчас и сворочу с дороги; посредством паоло знакомлюсь с кустодом, ставни открываются и, минут через пять, я уже расхаживаю себе хозяином по пустым залам и галереям виллы.
Не говоря уже о том, что почти в каждом старинном палацце или вилле мне, сплошь да рядом, попадались замечательные памятники искусства, какое-то странное чувство, чувство спокойствия, свободы и какой-то дикой радости овладевало мною всякий раз, как я входил в пустые старинные палаты.
Я приехал во Флоренцию и, зная наперед, что она богата древними палаццами, я тотчас же отправился гулять по незнакомому мне городу и, разумеется, без чичероне, а просто с компактным изданием Guide d’Italie Артария в кармане. Я ничего не знаю несноснее чичероне: он вам говорит, или вернее сказать, приказывает: ступай сюда, не ходи туда, гляди туда, не смотри сюда, одним словом, этот синьор распоряжается вами как вещью.
Сойдя с лестницы скромной гостиницы, в которой я остановился, я, по обыкновению, закрыл глаза и начал гадать по пальцам, куда мне идти: направо или налево? Вышло направо.
Чудный вид! Мост Санта-Тринита с мраморными колоссальными статуями и с такими легкими арками, что этот мост, казалось, каким-то чудом держался в воздухе. За мостом узкая улица вся из средневековых палаццов... Меня так и тянуло в эту улицу; но, к прискорбию моему, весь этот ряд старых палаццов оказался обитаемым, и обитаемым… Англичанами! В портонах, над которыми висели гербы какого-нибудь Медичи, Строцци или Бианки Капелла, стояли швейцары в черных фраках, шитых перевязях, с булавами в руках, а из громадных окон, в великолепном стиле возрождения, глядели на улицу бледноликие, с длинными рыжими локонами, мисс.
Всё это неприятно на меня подействовало и показалось мне каким-то обидным анахронизмом. Я прошел улицу скорым шагом и вышел на площадь Мадонна дель Кармине.
Здесь, вижу, совсем другое дело: передо мной церковь с изящным и стройным куполом и, как большая часть флорентийских церквей, с недостроенным кирпичным фасадом  [1], но тем не менее оригинальным и величественным. Направо — живописный сброд загорелых домишек в четыре и пять этажей и два окна, из которых висело белье и всякое тряпье, просушиваясь на солнышке, и глазели на площадь падрони ди каза (хозяюшки), переговариваясь и сплетничая из окна в окно. Налево — большой палаццо, в чисто-флорентийском вкусе ХV столетия, сложенный без мастики из неотесанного травентина, во многих местах уже проточенного капелью небесною и пожелтевшего от времени.
Дивная масса! Кругом шел широкий, резной из белого камня карниз; дубовая, так же резная дверь портона вся закована в железа и, в первом этаже, окна с железными решетками — и дворец и крепость вместе!
Громадный портон палацца был заперт, жалюзи и ставни закрыты, несмотря на то что это было в начале вечера, и всякий спешил отворить окно, чтобы надышаться занимавшеюся в воздухе прохладою.
Значит, палаццо был пуст.
Этого-то мне и надобно! — подумал я, взошел на высокие ступени, ведущие к дверям портона, отыскал старый, полинявший шелковый шнурок колокольчика и позвонил как опытный турист, т.е. не довольно сильно, чтобы переполошить весь дом, как то делают здесь Англичане, но достаточно громко, чтобы дать знать привратнику, что звонит не какой-нибудь факкино (носильщик).
За дверьми послышался кашель, звон ключей и тяжелые шаги. Вдруг под самым моим носом отворился judas, и сквозь окованное железом небольшое отверстие я увидал смотревший на меня черный глаз с густою, седою бровью.
— Chu ;? (кто там?) — раздался голос за дверью.
— Форестьере (иностранец), — отвечал я, — слово, для всякого Итальянца-привратника равняющееся ровно пол-пиастру (2 руб. 50 коп. асс.).
Одна половинка тяжелой дери, заскрипев на ржавых петлях, отворилась, и предо мной предстал тип старого аристократического слуги, тип, который вы теперь можете увидят разве только в какой-нибудь старинной мелодраме: седые волосы старика были коротко обстрижены, борода безупречно выбрита, в ушах золотые сережки, белый галстух, красный жилет, обшитый позументом, короткие черные штаны, полосатые чулки, глубокие башмаки с большими серебряными пряжками; только, вместо ливреи с гербовым бассаном по всем швам, висевшей  на перилах лестницы, на старике была белая, как снег, коленкоровая куртка. Это был его летний полу-официальный наряд. В руках у него была звенящая связка тщательно вычищенных ключей, таких больших и таких странных, каких я ещё не видывал».
— Favorisca! (милости просим) — сказал мне учтиво старый Калеб, захлопнул за мною дверь, заверь ее на ключ. Шум с площади вдруг затих.
— Прежде чем ваше превосходительство (в глазах Итальянского слуги и чичероне всякий иностранец превосходительство), прежде чем ваше превосходительство войдете в палаццо, я считаю долгом обратить ваше внимание на этот двор: фасад палацца строил великий Брунелески, а внутреннюю часть его и двор великий Арнольфо ди Лаппо.
В самом деле двор был просто прелесть: мощенный большими, гладкими, каменными плитами, он весь окружен был аркадами, которые поддерживали небольшие колонны, стройные, как молодые девы. С первого взгляда все эти колонны казались одинаковыми, но, всмотрясь попристальнее, я заметил, что каждая из них имела различно-резанную капитель: одна напр. была из виноградных гроздей, другая из живописных листьев репейника, на третьей был изображен лежащий голый мальчишка, из капители четвертой глядела на меня головка человека! И всё это было не лепная работа, а высечено и как высечено! из травентина, крепкого, как мрамор. Боже мой! сколько труда, вкуса, разнообразия! И каким избытком изящного чувства обладали эти средневековые художники!
Посреди двора журчал мраморный фонтан с бронзовым Купидоном руки Джиованни ди Болонья, а направо, под аркадами, шла широкая каменная лестница с резными мраморными перилами. Это был самый изящный барский двор, какой еще мне приходилось видеть; мне так и казалось, что вот сейчас с этой роскошной лестницы сойдёт молодая, стройная хозяйка палацца, в амазонке живописного покроя XVI-го столетия; она одною рукой поддерживает шлейф, на другой у нее сокол с звенящим серебряными гремушками наглазником; а за нею пажи и, побрякивая шпорами, синьоры в бархатных полукафтаньях, в мантиях, наброшенных на плечо, и с красными капишонами на головах.
На одной из широких ступеней этой лестницы, прислонясь плечами к перилам, сидел высокого росту старик в летней одежде Итальянского гран-синьора, т.е. весь в белом с головы до ног: белый пальто, белый жилет, белые панталоны. Одну ногу он поджал под себя, а другую, обутую в тонкий шелковый белый чулок и лакированный башмак, он небрежно вытянул и, как будто, выставил напоказ. Одно белье на нем было не совсем» белое, а того неопределенного, палевого цвета, которым отличается белье, залежавшееся в сундуках. От старика, как  от умирающего, неприятно пахло мускусом.
— Francese (вы Француз)? — спросил он, не переменяя положения.
— Я Русский, — отвечал я.
— Милости просим, — сказал старик.
— Mille grazie (покорнейше благодарю), — отвечал я и учтиво поклонился ему по-Итальянски, не снимая шляпы, наклонил немного голову и помахал перед собой правою рукой.
Мы взошли на лестницу, и я тихо спросил старого слугу, кто этот синьор?
— Граф Гваданьи, хозяин палацца.
Вот тебе раз, подумал я; да тут должна быть штука — и опять спросил:
— От чего ж он сидит на лестнице?
— Разве хозяин не имеет права сидеть у себя в доме где и как ему угодно? — ответил старик с Итальянскою запальчивостью.
Горячись себе, любезный, подумал я, а зверь на ловца бежит, и у вас, верно, что-то такое да есть.
Мы вошли в так называемый atrio (передняя горница): потолок из резных, раскрашенных балок, стены — расписанные фресками, пол мозаичный, из кирпича и черного мрамора, дубовые панели, кресла с высокими резными снимками и витыми ножками — одним словом, всё как следует быть в старинном Итальянском atrio.
— Потрудитесь подождать немного здесь, пока я отворю в других залах ставни и подыму занавесы, — сказал старый слуга, и вышел из горницы.
И я слышал, как он, покашливая и звеня ключами, отворял дверь за дверью.
— То-то я увижу пустых-то горниц, — думал я с радостным биением сердца.
В ожидании будущих благ, я начал любоваться деталями великолепного atrio: стены, как я уже сказал, были расписаны аль фреско и изображали виллы фамилии Гваданьи. И как наивно писали тогда пейзажи! Вилла, например, в стиле XVI-го столетия, с вычурными цветниками вокруг, барин и барыня с детьми и гостями гуляют в парадных костюмах того времени, на лугу овечки, человечек в красной куртке удит рыбу и пр.
На спинке одного из кресел была вырезана голова старика с бородой в токе с пером, вырезана так, как только умели резать в XVI столетии.
— Это бюст нашего прадедушки принчипе Джулиано Гваданьи, — сказал за мной голос...
Я вздрогнул; это был старый слуга, переставший кашлять и незаметно вошедший в залу.
— И представьте себе, — продолжал старик, — его сиятельство принчипе Джулиано сам изволил резать свой портрет, ведь тогда все гран-синьоры были художниками. А дерево-то, дерево, из которого он резал, ведь это настоящая Мальтийская пальма, твердая как кремень, и что за цвет! розовый с золотым отливом!..
— Ну, теперь Andiamo (идёмте)! Предупреждаю вас, что я не словоохотлив, как эти gazzi-ladri (сороки-воровки), что у нас называют чичероне. Извольте сами ходить по палаццу и смотреть, а если вашему превосходительству угодно будет о чем меня спросить, то я вам буду иметь честь отвечать и не солгать: ведь я пятьдесят лет имел честь служить фамилии Гваданьи.
— Так оставайтесь лучше здесь и не беспокойте ваших старых ног, — сказал я, давно заметив, что он не тверд на ногах.
Старый слуга улыбнулся.
Я понял, в чем дело, и сам улыбнулся. Он и подкрался-то ко мне так тихо, подумал я, чтоб посмотреть, не стянул ли я чего.
— Всякое случается, — начал старик. — Представьте себе, не к тому будь сказано... — и он поклонился мне со всею дипломатическою учтивостью аристократического слуги. — Недавно, месяца три тому назад, слышу, звонят у нашего портона, да так звонят, что я перепугался и подумал: не пожар ли в доме? Вот я бегу, отворяю двери — смотрю, стоит передо мной синьор, одетый франтом, с высокими воротниками, в белых перчатках, в белой плюшевой шляпе.
— Милорд! — думаю и спрашиваю:
— Что угодно, ваше превосходительство?
— О! — говорить он, не разжимая губ. — Же беокоу вулю воар, — и указал на палаццо.
Надо вам сказать, что я с барином долго жил в Париже и говорю по-Французски.
— А когда вы были в Париже?
— Когда? Да в первую революцию.
И он продолжал:
— Милости просим, говорю я милорду, взойдите. Взошли: он на всё смотрит свысока, говорит: у него в Англии своя есть картинная галерея.
Так тут и галерея, подумал я, то-то будет наслаждение!
— Вдруг зазвонил его сиятельство, я и попросил милорда меня подождать! Через пять минут прихожу — уж его и след простыл. А с мозаичного столика, что в парадной гостиной, пропала фляжка Бенвенуто Челлини. Как вам это покажется?
— То-то, я думаю, барин рассердился?
— Он и не заметил, — отвечал старый слуга, махнув рукой.
— Как не заметил?
— Да так, не заметил.
Странно! Я бы заметил, подумал я.
— Так уж вы, Эччеленца, извините меня, — продолжал старик. Я предан дому, я…
— Ничего, ничего, — сказал я. — Пожалуйста, не извиняйтесь, обязанность выше всего. Идёмте.
И мы вошли в огромную залу.
Зала, в которую мы вошли, была великолепна. Бог знает, какой роскоши тут не было. Да и роскошнее ничего быть не может!
Плафон представлял разверстые небеса, и в небесах полунагие боги; широкие лепные карнизы, местами позолоченные; пол мозаичный; стены, обтянутые штофом, все в картинах; мебель резная; столы из Флорентийской мозаики  [2]. Я невольно увлекся одним из них: это был круглый,  на золотых резных ножках стол с сажень в диаметре. На деко его, из черного мрамора, как будто сию минуту кто-то бросил свежий букет живых цветов. Иные упали вместе, другие порознь; кой-где виднелся листок, оторванный от стебля, а на листке дрожала капля росы, такая прозрачная, что в ней отражалось отворенное окно залы и за окном блестящее небо.
— Этот столика работали двенадцать человек двенадцать лет, — сказал мне старый слуга, хотя он и обещал мне не чичеронить. Бедный старик! он думал: вот Бог принес к нам иностранца, который может быть вовсе и не понимает, что такое Флорентийская мозаика! И не знает, сколько, труда, сколько искусства, сколько вкуса надо было потратить на этот столик!
В числе множества картин в старинных золотых рамах, некоторые были руки великих художников: несколько эскизов Венецианских мастеров, в которых не знаешь чему более восхищаться, смелости ли композиции или живости красок; несколько портретов Бронзино, пейзажи Гаспра Пуссена, кермессы Голландских мастеров и две, три картинки ; la detrempe Беато Анджелико, на которые я не мог довольно наглядеться.
В простенках между окнами висели огромные на вид Венецианские зеркала. Я говорю на вид, потому что они в самом-то деле были склеены из зеркалов обыкновенной величины, но пазы их были скрыты писанными по ним амурами и гирляндами цветов, каким-нибудь Доминикином или Гуизумом.
И Боже мой! Что это были за цветы! Право, казалось, они издавали из себя запах.
Видя, что я понимаю дело, хоть сколько-нибудь, старый слуга сказал:
— Всё это прекрасно, но всё это еще ничего в сравнении с тем, что я вам сейчас покажу.
Что ж это он сбирается показать мне? — подумал я.
— Вот, пожалуйте-ка сюда, — и мы вошли в небольшую горницу, освещенную высоким окном, как студия; в ней, на мольбертах, одна против другой стояли две большие картины.
— Это Сальватор! — вскричал я.
— Un poco (немного), — сказал, улыбаясь слуга; это два лучшие его произведения.
Обе картины представляли один и тот же сюжет: проповедь Святого Иоанна в пустыне, но совершенно различно исполненный.
Что это были за картины! Что за сила! сколько огня! что за воздух! что за роскошная растительность! И как поставлены, как освещены и как бойко тронуты все эти фигуры!
— Можно скопировать? — спросил я.
— Ни за что на свете!
— От чего?
— Не знаю от чего, — отвечал старик. — Барин не позволяет — уж такая у него фантазия.
Одна из этих великолепных картин была прорвана, и на самом видном месте.
— Зачем вы не велите починить эту прореху? У вас во Флоренции отличные реставраторы.
— Зачем? И этого не могу знать. Я сколько раз напоминал об этом барину — не хочет, да и только. Это также его фантазия.
Когда я вдоволь налюбовался этими двумя capi d’opera, старик отдернул тяжелую красную портьеру с гербом Гваданьи и ввел меня в галерею фамильных портретов.
На стенах, обтянутых красною шелковою материей, в богатых золотых рамах с гербами, висели портреты в рост. Они большею частью были подписаны: Бронзино, Сустерман или Ван-Дейк. Один из этих портретов представлял даму в одежде XVI столетия: длинное черное бархатное платье ее едва отделялось от темного фона картины; но лицо и голые по локоть руки как живые выходили из рамы.
В правой руке она держала чётки и молитвенник с серебряными углами и застежками; в левой, опутанной жемчужными нитками — платок, шитый по краям золотом и обшитый кружевами. Что-то поразительно хитрое и злобное было на этом белом, неулыбающемся аристократическом лице.
— Кто это? — спросил я.
— Catharina da Medici. Наша фамилия была в кровных связях с фамилией Медичи, — отвечал старик.
Один из портретов был завещан черною тафтой.
Я подумал, что этот портрет писан самим Рафаэлем, потому что одни его картины в частных галереях завешаны, чтобы ни пылинка не села на такую драгоценность, и чтоб ни солнце, ни сырость на нее не действовали.
— Можно, взглянуть? —  спросил я.
— Что глядеть! — сказал нехотя слуга, ведь вы ее не знали.
— Да так, любопытно.
— Впрочем, пожалуй — только не говорите барину.
И он отдернул чёрный занавес.
— Мазо (Фомочка)! — раздался вдруг, как нарочно, голос с лестницы и так неожиданно и громко, что я вздрогнул.
— Мазо! Не показывай портрета!
Но уже было поздно: передо мной висел портрет молодой дамы в костюме Дианы прошедшего столетия: алмазная луна сияла в ее напудренных волосах, и пудра придавала необыкновенный блеск ее черным большим глазам en amande; несколько мушек было разбросано по розовым щекам; коралловый рот, сердечком, улыбался, выказывая жемчужные зубы; мизинцы на белых, как снег, руках, манерно согнуты — и, представьте себе, мое удивление: на лебединой шее красавицы другою, неискусною рукой проведена была кровавая черта.
— Чей это портрет? — спросил я.
— Графини Дюбарри, — отвечал тихо старый слуга. — Барин влюбился в нее, когда мы были в Париже, и видел, как ей отрубили голову — и я видел.
— Страшно было?
— Ах, Эччеленца! Так страшно и так жалко, что по сю пору она мне по ночам снится, и мне кажется, что я и теперь ещё вижу, как она рвется и бьется на эшафоте в руках палачей, как она кусает им руки, и слышу что вот как будто в самом деле слышу, как она визжит, рыдает и умоляет. А что с нею делалось, когда палач каким-то косырем начал кромсать ее длинную косу! И сколько денег барин заплатил за нее палачу!
— А эта черта?
Старик оглянулся, подошел к дверям и запер их на ключ.
— Что тут скрываться? Не нынче, так завтра узнаете, в чем дело. Всякий мальчишка во Флоренции это знает: ведь мой старый барин-то сумасшедший.
— Я так думал, — сказал я, — он что-то очень странен мне показался.
— Ну, он и нарисовал эту черту… Да что греха таить? Ведь это тоже барин прорвал картину Сальватора, — прибавил старик.
— Как так?
— Надо вам, снизать, что граф слышать не может о Французах: они, говорит, зарезали мою anima benedetta (душеньку). Вот раз приходит к нам какой-то синьор, вот как вы, смотреть палаццо; вот как начал этот синьор говорить, то барин сейчас догадался по выговору, что он Француз, вбежал в Сальваторову залу, поискал глазами вокруг: видит ничего нет — сел, снял с себя сапог и швырнул в картину. Та и рухнулась с мольберта.
«Пусть же убийца моей душеньки не насладится зрелищем этого совершенства», — сказал барин и собирался уже снять с себя другой сапог, чтоб пустить в другую картину, да я его удержал и вывел вон из залы. Ведь он меня слушается, как дитя няни.
— И часто на него находит? — спросил я.
— Да Бог знает, как вам сказать: летом в жары чаще, а зимой реже.
— А давно это с ним?
— Он сошел с ума именно в тот день, когда казнили эту бедную даму — и он указал на улыбающуюся Дюбарри. Представьте себе, на другой день казни встаю я рано поутру, вхожу потихоньку в спальню, чтобы приготовить одеться, смотрю — нет моего барина. Постель, как была вчера убрана, так и осталась. Значит и спать не ложился мой бедный барин. Верно, думаю, ушёл на площадь смотреть, как казнят; ведь мы в это время все только туда и ходили.
Вот прихожу на площадь; было еще рано, и телегу с осужденными еще не привозили, а уж народу видимо-невидимо! А красная гильотина торчит над головами, и палач стоит на эшафоте, подпершись молодцем, и переговаривается с толпой и посмеивается, а нож так и блестит на солнце.
Вдруг слышу, застучали по мостовой колеса тяжелой телеги, и вся площадь принялась бить в ладоши. Смотрю: Боже мой милостивый! На телеге стоит мой молодой барин, скрестя руки, и улыбается. Что это? Уж не во сне ли? — думал я. Растолкал толпу — я тогда был молод и силен, да и в эту минуту я бы, кажется, стену прошиб кулаком — подбегаю к телеге, кричу: стой!
Как же бы не стой — говорит возница в красном колпаке и карманьолке, — для всякого дурака стой; мы ведь, говорит, на жалованье у правительства и везем баранов на бойню, и он захохотал! И поверите ли, сударь? Все кругом расхохотались. Это было так отвратительно, что я подумал: от чего у этой толпы не одна голова?  Per Dio! Так бы и смахнул ее разом!
Каков старичишка! точно Калигула, подумал я.
—  Caro signore! — кричу я за телегой, а та еле-еле двигалась: толпа не пускала ее, и все, как дикие звери, хватались за колеса, свистали, пели, плясали, а пуще всех отличались женщины.
— Ваше сиятельство! — кричу я. — Зачем вы здесь?
Барин узнал мой голос, взглянул на меня и улыбнулся; да так улыбнулся, что у меня всё сердце перевернулось.
— Я, — говорит, — Мазо мио, еду с визитом к мадам Дюбарри.
— С ума сошел, думаю я, а всё иду за телегой; вот уж и к гильотине подъехала телега. Боже мой! — думаю, — вразуми меня! Как тут быть? И я в душе обещался, если Святая Мадонна выкупит барина из беды, сходить пешком в Лоретто. И помогла мне Мать Пресвятая Богородица: смотрю, у эшафота стоит верхом на белой лошади Сантер, короткий знакомый моего барина. Они с ним — что греха таить — кучивали, бывало, вместе в маленьких домиках… знаете?
Вот я кой-как протеснился к нему и говорю:
— Ведь барин-то мой, должно быть, с ума сошел; ведь верно это он сам собой стал на телегу!
Сантер увидел барина и очень удивился.
— Ты зачем здесь, гражданин?
— Еду к мадам Дюбарри — поедем со мной, — отвечал барин и продолжал улыбаться.
— Ты с ума сошел, — сказал Сантер, — тебя нет в списке, — и он вынул из-за своего трехцветного шарфа бумагу; да как заревет: «Молчать, волки!»
Так около него народ и стих, и он громко начал читать имена.
Скверная была минута, эччелленца! Ну что, думаю, если имя барина в списке?
Однако Бог миловал: не было.
— Этого-то зачем черт сюда принес? — указывая на барина, спросил Сантер жандарма, который провожал телегу.
 
— А я почему знаю, гражданин, — отвечал тот прехладнокровно.
— Зачем он у тебя в телеге? — спросил он возницу.
— Да сам взлез, — отвечал тот и расхохотался. — Коли пришла охота умирать, не мешать ему было стать.
— Долой его с телеги! — заревел Сантер, и барина моего силой стащили наземь.
А народ-то, народ! Как заухает на нас! Если б не отряд конных жандармов, нас бы, кажется, с барином разорвали на части. А пуще всего женщины! Так и орут: ;  la lanterne!
Добрались до дому: вижу, дело плохо. Уложил барина в постель — заснул, слава Богу. Я было за доктором, да в дверях встречаю Сантера.
— Что? — спрашивает.
— С ума сошел, — говорю.
— А вот что, любезный, найми-ка ты поскорее почтовую карету, да убирайтесь-ка вы с барином из Парижа, по добру по здорову, восвояси. Раз удалось спасти — за другой не ручаюсь.
Вот мы и приехали сюда, да и живем себе в прародительском палацце с барином вдвоем.
— Неужели вдвоем?
— Вдвоем. Прочая прислуга, повар, кучер и другие нанимают себе жилье — поблизости и приходят в дом в известные часы.
— И вам не страшно, иногда ночью, одному с сумасшедшим в такою огромном доме.
— Страшно, не страшно, а иногда бывает, знаете, неловко.
— Есть привидения в доме? — спросил я, улыбаясь, а у самого сердце так и билось. Что, если скажет: да? Старик замялся.
— Привидения, не привидения, а что-то странное случается иногда ночью. Иногда кто-то в этой зале так стонет, что волос дыбом становится.
— Это ветер, — сказал я.
—Ветер? — прервал старик и улыбнулся. — А вот я вам сейчас покажу кой-что, — прибавил он, — ступайте за мной, только поосторожнее: лестница крута; мои старые ноги уже привыкли к ней, и я ее не боюсь.
Он отворил скрытую в панели дверь (во всяком старом Итальянском палаццо есть потаенная дверь), и мы по винчатой лестнице, освещенной сверху, поднялись на третий этаж и пришли к железной двери; старик, поискав в связке, отворил ее большим ключом. Мы вошли в каменную, с аркадами галерею, которая шла вокруг всего палаццо. Эта галерея служила кладовою, и чего, чего тут не было! И целыми кучами картины на полу, обороченные письмом к стене, и bahuts, за которые я отдал бы последней грош, если б он у меня был, и люстры, из Венецианского стекла, сброшенные в кучу, и старая резная мебель, и ковры с мифологическими фигурами, и древние вазы…
— Десятою частью этого хлама, — сказал старик, — можно бы отлично меблировать целый дом нынешних синьоров; ведь нынче строятся по-мещански.
Я подошел к одной из аркад: вид на Флоренцию и на цветущие ее окрестности был очарователен, а великолепное солнце уже начинало садиться за далекие горы.
— Подойдите-ка сюда, — сказал мне старый слуга и стал у одной из аркад.
Я подошел.
— Станьте вот здесь, так. Что? слышите?
— Слышу.
— А что вы слышите?
— Кто-то ходит по ту сторону галереи.
— В том-то и штука, что никто не ходит, — сказал старый слуга.
Я начал снова прислушиваться.
— Ей Богу, кто-то ходит, — с удивлением сказал я. — Я даже слышу, как его башмаки или туфли шмыгают о каменные плиты.
— И никто не шмыгает, — отвечал, улыбаясь, старик.
— Да что ж это такое, наконец?
— А Бог знает, что такое. Мы призывали сюда известного нашего профессора физики N, — он слушал, слушал и решил, что это должно быть волны Арно, ударяясь под известным углом о быки моста Санта-Тринита, отдаются в стенах галереи акустически, — сказал старик и прибавил, смеясь:
— Чичири, мичири, пипери — випери, то есть дичь.
А шаги то останавливались, то опять раздавались.
— Надувает меня старый плут, — подумал я. — Кто-нибудь непременно там ходит, — и я, как из лука стрела, пустился по направлению шума шагов. Смотрю: никого нет, да и быть некому, потому что в галерею вела одна дверь, в которую мы вошли и которую за собой заперли.
Чорт знает, что такое, подумал я, и, признаюсь, мне стало не совсем ловко.
— И это ветер? — спросил меня старый слуга.
— Непостижимо, — сказал я. — Но скоро Аве-Мариа, и мне пора домой.
А старик смотрел на меня и улыбался. Он понял, что во мне зарождалось чувство несколько... подленькое.
— Как будем сходить с лестницы, — сказал он, — то я вам покажу еще кой-что.
Выйдя из таинственной галереи и спустившись во второй этаж, старик отворил железную низенькую дверь, и мы вошли в небольшую круглую горницу, освещенную сверху, как колодезь.
Это была старинная лаборатория.
Химическая печь с навесом, на полках реторты и сосуды странной формы, старые фолианты, переплетенные в пергамент; у печки стояло кресло с высокой спинкой, тут же на столике, покрытом алым бархатом, стоял ящик драгоценной отделки, серебряная лучерна и стеклянная маска.
Недоставало только старого алхимика, сидящего сгорбившись в креслах и мехами раздувающего огонь.
— А как бы вы думали, что в этом ящике? — спросил меня старый слуга.
— Как мне знать!
— А вот, посмотрите.
Я отпер драгоценный ящик золотым ключом и увидел несколько запечатанных скляночек старинной формы. Я вынул одну из них: в ней была жидкость, прозрачная и чистая, как вода. На склянке была приклеена бумажка с раскрашенным изображением Св. Николая, а под ним надпись: Acqua di Bari.
— Вода-то, вода, только не из Бари, — сказал слуга. — Это просто известная acqua Tofani  [3], которой рецепт теперь потерян.
Легкая дрожь пробежала у меня по телу.
— Кто ж этим занимался? — спросил я.
— Да кто-нибудь из прадедов графа, — сказал старик, — ведь я уже вам докладывал, что мы были в кровных связях с Медичи, а они этого дела были мастера.... Да полно мне болтать с вашим превосходительством; всего не перескажешь, на нынешний раз и этого довольно.
— И очень довольно, — сказал я, и подумал:
— Боже мой! сколько страшных тайн скрывается в этих стенах!
Смерклось вдруг, как это всегда случается в Италии, и было уже темно, когда я начал спускаться с парадной лестницы; а старый, сумасшедший хозяин, весь в белом, как призрак, всё еще сидел на ступеньке.

М. Бибиков

ПРИМЕЧАНИЯ  М.П. БИБИКОВА:

  1. Во многих городах Италии, особенно во Флоренции, много церквей с недостроенными главными фасадами; самый фасад великолепной флорентийской базилики: Санта Мариа деи Фиори, просто выштукатурен. Этому причина следующая: фасад здесь не выводится, как у нас, по мере того как строятся здания, а прикладывается к нему после, как мраморная декорация: поэтому часто случалось, что, потратив громадные суммы на постройку здания и отделку его внутренности, на главный фасад, которым, разумеется, предполагалось затмить боковые, не хватало денег, и он оставался вчерне.
 2. Флорентийскую мозаику часто смешивают с Римскою, которая состоит из стеклянных пластинок; составные же части Флорентийской мозаики выпиливают из мрамора и из так называемых крепких камней: pietri duri.
 3. Яд, которого секрет потерян; его изобрела в XVI столетии Римлянка Тофани, которая, для большей безопасности, продавала свое, изделие в склянках с надписью: Acqua di Bari.


(Московские Ведомости. 1856. № 3 (5 января). С. 7–8; № 4 (7 января). С. 10–12).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой