Туман. Глава 43. Михаил

 Глава 43. МИХАИЛ.
 Утро выдалось сырым и мутным. Туман, не рассеиваясь, стлался по мостовой, будто накрывал город серым саваном. Анна накинула пальто, затянула пояс потуже и вышла на рынок — за свежими овощами и фруктами. Шла быстро, избегая луж и цепкого взгляда прохожих.  Рынок начинал просыпаться в сером, неуютном утре. Солнца не было, лишь туман вились по улицам, цепляясь за мостовые и тележки, словно нехотя отступая перед суетой людей. Под сапогами хлюпала грязь, пахло мокрым деревом, сырым табаком и пряным болгарским перцем. Торговцы расставляли ящики, вытирали с прилавков вчерашнюю пыль и уговаривали прохожих купить хоть что-нибудь, но в голосах их слышалась неуверенность — будто город дышал негромко и неровно.
Анна шла между рядами — с корзиной в руке, в светлом пальто с потемневшими от влаги плечами. Лицо её было спокойным, но взгляд ловил каждую деталь. Возле лотка с томатами старик с седой щетиной спорил с женщиной в шерстяной накидке: — Я тебе говорю, Маро, его пристрелили у самого железнодорожного моста.
— А я тебе говорю, что нашли его во дворе! У школы, где раньше партия собиралась! В висок — пуля, чисто, по-военному.
— Бред. Это не дело местных. Наши так не работают. Это… это, может, из Загреба кто.
Анна сделала вид, что рассматривает пучки зелени, но слух её остро впитывал каждое слово. Рядом — курица на весах, старуха с прокуренными пальцами выкладывает мелочь, и, не глядя, говорит в пространство:
— Убили его так, будто знали, как и куда. Без шума, без паники. Профессионально. Это либо военные бывшие, либо кто-то из "ихних", с опытом.
Торговец зеленью выпрямился, осмотрелся и добавил глухо:
— А может, и не за женщину вовсе. Может, он что-то знал. После войны ведь все друг на друга чего-то знали. А теперь — каждый хочет тишины.
Анна подошла к продавщице, выбрала лук, помидоры, зелень. Женщина подала ей свёрток и, кивнув, произнесла негромко:
— Лучше вам сегодня дома посидеть, госпожа. Люди тут говорят — неспокойно стало. Вчера один, завтра — кто другой…
Анна кивнула, молча уплатила, и, не торопясь, пошла прочь. За спиной осталась какофония голосов, спорящих, нашёптывающих, подозревающих. Город жил своей тайной жизнью, в которой смерть Иво стала новой вехой — поводом для слухов, мести или страха. Никто уже не говорил о капусте или свежей рыбе — только о пистолете, женщине в чёрном и тени, что пришла в этот город с севера. Когда она вернулась домой, Михаил всё ещё был на кухне, развешивал сушить полотенца. Услышав её шаги, обернулся.
— Люди уже сочинили три версии убийства, — сказала Анна, снимая пальто.
Михаил усмехнулся, подошёл к ней, поцеловал в висок и, достав из корзины яблоко, смачно с хрустом его надкусил, так что сок потек по углам рта и медленно пошёл вглубь дома. В его движениях не было суеты, но в глазах — что-то напряжённое, как будто в голове он складывал части головоломки, в которой Иво был лишь первым, но не последним. На третий день после убийства туман стал будто гуще — плотнее, вязче. Он лежал над улицами, обволакивал кроны деревьев, садился на плечи прохожим, как невидимое бремя. Осень вошла в город окончательно: с мокрым ворохом листьев, с запахом земли и ржавчины, с шорохами, которые трудно отличить от шагов. Кладбище находилось на пригорке за городом. Там, среди покосившихся крестов, отсыревших венков и жухлых трав, открывалась могила — свежая, с обвалившейся землёй по краям. Над ней стояли люди. Без слёз, без речей — только взгляды, потупленные, серые, как небо. Никто не плакал. Иво был не из тех, кого хоронили с громкими стенаниями. Анна стояла чуть поодаль, плотно закутавшись в шарф. Рядом — Михаил, неподвижный, с руками в карманах. Они не стремились ближе. Зачем? Всё, что нужно было услышать, не произносилось вслух. Здесь, на этом холме, важны были молчания. Над гробом склонилась женщина в пальто и черных перчатках. Лица её не было видно и всё же в ее осанке читалась сдержанная боль — не театральная, не показная, а тихая, упрямая. Рядом с ней — мужчина, высокий, с серебром в висках, в длинном, строгом пальто. Он держался чуть сзади, но всегда на расстоянии полушага — как сопровождающий или, быть может, хранитель. Когда комья сырой земли начали с глухим стуком падать вниз, женщина едва заметно вздрогнула. Потом выпрямилась и, не оборачиваясь, пошла прочь по гравиевой дорожке, будто боялась, что за её спиной может разверзнуться не только могила, но и память. Когда кладбище опустело, Анна и Михаил не сразу тронулись с места. Они остались в тени каштана, чуть в стороне, наблюдая, как редкие прохожие растворяются в сером мареве улиц. Воздух пах мокрой землёй, горелыми свечами и дымком, тянущимся из труб ближайших домов. Они видели, как женщина стояла у дороги, опустив руки. Мужчина подошёл к ней из глубины аллеи, небрежно поправил воротник пальто и протянул руку. Она не сразу ответила — словно сомневалась, стоит ли принимать помощь, — но затем всё же позволила ему взять себя под руку.
— Видишь, как она с трудом идёт, — шепнула Анна. — Словно всё в ней отягощено, не только горем.
Михаил кивнул. Он не отрывал глаз от силуэта мужчины. Тот двигался уверенно, но не торопливо, придерживая женщину, как человек, не впервые бывавший рядом. Они не следовали за ними впритык. Михаил и Анна шли другой улицей — параллельной. Иногда они пересекались взглядами с редкими прохожими, но чаще — просто слышали звуки шагов впереди, по ту сторону домов. Они спрятались за забором соседнего двора. Тонкие ветви сирени заслонили их от взгляда со стороны улицы. Через пару минут они увидели, как мужчина придержал калитку, и женщина медленно вошла во двор. Дверь дома распахнулась и тут же закрылась — быстро, решительно. Будто защищаясь. Они подождали. Время тянулось, как вата. Из соседнего дома доносился лай собаки, ктото хлопнул ставнями, но внутри — в том доме — царила тишина. Лишь ближе к вечеру, когда город начал тонуть в мягком сиреневом сумраке, дверь снова открылась. Тот же мужчина вышел один. Постоял на крыльце, накинул воротник пальто, поправил шляпу и, не оглядываясь, зашагал в сторону автобусной станции. Шёл быстро, с лёгкой небрежностью — как человек, знающий город и не боящийся в нём раствориться.
— Поехали? — тихо спросил Михаил.
Анна кивнула.
— На Врбовец. Они дошли до автобусной станции всё ещё в молчании. Возле билетной кассы пахло мокрой бумагой и старым кофе. В автобусе было полупусто. Двигатель вздохнул, автобус дёрнулся, словно нехотя, и тронулся. За окнами плыли поля, низкие деревья, редкие домишки с облупленной штукатуркой. Всё казалось простым, но всё говорило о том, что эта простота — только на поверхности.