По ту сторону тумана

По ту сторону тумана

В нагрудном кармане куртки завибрировал телефон. Настойчиво, нервно, будто пытался оттолкнуть их друг от друга. Айзек крепче прижал к себе Кейт – айфон задрожал как придушенный.
– Мама опять? – шепнула она.
Айзек кивнул. Поцеловал её в макушку. Волосы Кейт пахли осенью, шорохом жёлто-красной листвы, тишиной и ещё тем, на что, как ему казалось, он пока не имел права, тем, что вызывало чувство вины – счастьем.
– Ответь ей. Успокой. Она волнуется.
– Перезвоню по дороге. Она всё равно не перестанет волноваться, пока я не вернусь.
– Тогда иди уже, слышишь? До завтра. Я буду думать о тебе. Всю ночь.

Слова остались с ним, как тепло под кожей.  Путь через парк был короче. Днём здесь было людно, но сейчас, в ноябрьских сумерках, он был пуст. Гравий отзывался под ногами неестественно чётко, будто кто-то шёл рядом, не попадая в такт. Это вызывало холодок между лопаток и заставляло невольно идти быстрее.
Туман стелился между деревьями низко, почти по земле. Под фонарями он казался подсвеченным изнутри, словно кто-то разлил по парку молоко.
Айзек сунул руки в карманы. На губах оставался сладкий вишнёвый привкус помады Кейт. Он нёс его как контрабанду.
Дома придётся быть осторожным. После смерти Тома мама стала замечать любую мелочь, любое изменение в голосе, во взгляде, в походке, будто постоянно искала признаки ещё одной надвигающейся беды. Словно с того самого дня, когда раздался телефонный звонок, ей перестало казаться, что с людьми вообще происходят обычные вещи.

«Я буду думать о тебе. Всю ночь.»
«Я тоже, – подумал Айзек, – Всю ночь.» Но не сейчас. Мысли о Кейт вызывали блеск в глазах. Слишком живой и радостный. Мать может принять его за предательство, за равнодушие к их общей беде.

Ему казалось, что часть её так и осталась в том ужасном дне. В том бесконечно длинном ожидании в коридоре морга, где белые пластиковые стулья вдоль стены и автомат с кофе, которым никто так и не решился угоститься. Он помнил, как отец молча смотрел в пол. И то, как полицейский произнёс имя брата.
Помнил, как мать сначала сказала:
— Нет.
Тихо, но твёрдо – «нет».
Будто ей предложили что-то нелепое. Сказала, как отрезала. А потом вдруг обмякла и начала оседать, будто вся её твёрдость ушла в это самое «нет».

Айзек сильнее запахнул куртку.
С тех пор прошло почти четыре месяца, но время словно застряло. И мама застряла в этом времени. И взгляд её так и остался таким же опустошённым, как в день прощания. И сама она стала похожа на похоронный дом после окончания церемонии — когда все разошлись, а тишина осталась.
Она почти не выходила из дома. Иногда подолгу сидела в комнате Тома. Перебирала его вещи. Иногда плакала. Или не плакала вообще, и это пугало ещё больше.
Отец держался дольше. Намного дольше. Пока однажды не перевёз раскладушку в свою типографию. Теперь он почти всегда находился там.
Печатал визитки, брошюры, меню для ресторанов — всё подряд. Возвращался домой редко. Всегда поздно ночью, когда думал, что все уже спят.
Айзек понимал его. По крайней мере, пытался. Некоторые люди уходят из дома не потому, что хотят уйти. Просто не знают, как в нём жить дальше.

За деревьями в мути тумана уже виднелись огни улицы.
Где-то впереди вырисовывался дом. Там его ждала мать. И его новая работа на мольберте. Ещё сырая. И другие, уже законченные, вдоль стен его комнаты, превращённой в мастерскую.
Так писать он начал уже после смерти Тома. До этого были просто академические наброски и натюрморты. Благополучные и вполне реалистичные, теперь они казались ему мёртвыми и бесцветными. Жаль, что Том не видел ни одной из его последних композиций, ни одного из его фантастических пейзажей, ярких до умопомрачения и живых до невозможности.
Через несколько месяцев учёба в School of the Arts закончится. Последний год пролетает быстрее, чем хотелось бы. В классе уже почти перестали говорить о чём-либо, кроме портфолио, поступления в колледжи и собеседований. Кто-то метил в Нью-Йорк, кто-то в Ванкувер, кто-то собирался остаться в Торонто.
Айзек тоже собирался. Если всё получится, через год он будет учиться в Академии Искусств. А оно получится. Должно получиться.
Учитель живописи очень хвалил его новую серию.
— В них много света, — сказал он.
Айзек тогда только кивнул.
Объяснять, что этот свет приходится буквально выцарапывать из тьмы, казалось лишним.

Час был не слишком поздним, но в ноябре смеркается рано, и осенние сумерки, подсвеченные белёсым туманом, густым и влажным, превращали обычный городской пейзаж в фантастическую монохромную акварель. Было безветренно и до странности безлюдно, будто, погружённый в гипнотический сон, город находился в состоянии апноэ.
Только на пороге дома Айзек вдруг вспомнил, что так и не перезвонил матери. Уже одно то, что он пропустил её звонок, было чем-то из ряда вон выходящим, и Айзек подумал, что вряд ли ему удастся придумать достаточно убедительную отговорку. На вопрос, почему не только не ответил сразу, но и потом не дал знать, что с ним всё в порядке, ему придётся тупо отмалчиваться.
Он повернул ключ в замочной скважине — в голове возник детальный портрет встревоженной матери с этим вечным предчувствием новой беды в глазах. Замок поддался не сразу: словно на секунду задумался, впускать или нет, но в конце концов покорился, и Айзек шагнул в прихожую.
Вместо вязкой тишины, ставшей уже привычной, его встретил почти забытый шум обычной жизни: скворчание масла на сковороде, азартный возглас отца: «Пасуй! Пасуй!», утонувший в восторженном гуле хоккейных трибун из телевизора.
Айзек замер, не решаясь даже выдохнуть. Воздух, прежде отдающий лишь красками и одиночеством, теперь был густым от аромата жареного мяса и какой-то домашней уютной суеты.
И сквозь этот гул пробивался шум воды в ванной, заставляя старые трубы в стенах прихожей подвывать на высоких нотах и мелко вибрировать. Дом, ещё утром казавшийся Айзеку опустевшим, внезапно наполнился суетливым и до боли живым присутствием. Айзек застыл на пороге, чувствуя себя случайным гостем в собственном жилище.
Он опустил взгляд, почти физически ощущая, как мир окончательно уходит из-под ног. Под ботинками больше не было старого, обшарпанного темного дуба. Вместо него блестел светлым лаком золотистый паркет, чистый и совершенно незнакомый.
В голове вспыхнула короткая, паническая мысль: «Я, должно быть, ошибся дверью.» Но ключи подошли. Те самые ключи, которые он сжимал в кармане так крепко, что их острые грани врезались в ладонь.
Шум воды внезапно стих. Послышалась возня, щелчок, и полоска света внизу, под дверью, погасла. Сердце Айзека заколотилось где-то в горле, мешая дышать.
Дверь ванной открылась с коротким знакомым скрипом, и в облаке влажного пара и запаха шампуня «Old Spice», в коридор вышел брат. Том!
В одних трусах, с перекинутым через плечо полотенцем, он наклонил голову набок, небрежно ероша свои мокрые кудри. Мелкие брызги летели на тот самый — невозможный, светлый паркет.
— Что стоишь, как в штаны насрал? — бросил он Айзеку, чуть прищурив глаза. Те самые, которые Айзек четыре месяца видел только на увеличенной фотографии в траурной рамке.
Айзек открыл рот, но вместо слов из груди вырвался сиплый, рваный вдох. Мир вокруг него поплыл, как мираж в пустыне.
«Это не он. Это привидение», — билась в голове единственная связная мысль. Но привидения не пахнут «Old Spice», не оставляют мокрых следов на полу.
Том сделал шаг навстречу, нахмурился, заметив бледность Айзека и, протянув руку, приложил ладонь ко лбу брата:
— Соплю словил? Вид такой, будто бабайку увидел.
Айзека прошибло током. Это было слишком реально. Слишком плотно. Слишком... живо. Он почувствовал, как спину покрыл ледяной пот, хотя в прихожей было довольно жарко.
«Подыгрывай, — приказал себе Айзек, и этот внутренний голос звучал холодно и чуждо сквозь шум пульса в ушах. — Просто подыгрывай. Если это сумасшествие, то пусть оно длится. Если я закричу, всё исчезнет».
Он заставил себя улыбнуться — непослушные мышцы лица изобразили подобие гримасы. Не улыбку — на неё просто не хватило сил, — а лишь отсутствие ужаса.
— Да так... задумался просто, — голос прозвучал хрипло, будто он только что прервал многолетний обет молчания. Айзек судорожно сглотнул, глядя не в лицо Тому, а куда-то в район его ключицы. — Запах... просто с ног сшибает. Что у нас на ужин?
— Понятия не имею, — усмехнулся Том. — Спроси у шеф-повара. Вон она там, на кухне колдует.
Он легонько ткнул Айзека кулаком в плечо и двинулся в сторону своей комнаты.
Айзек остался в коридоре один. Медленно, словно во сне, потянулся к молнии на куртке. Пальцы дрожали так сильно, что расстегнуть замок всё никак не удавалось. «Мать колдует на кухне...» — эхом отозвалось в голове. В его мире мама не «колдовала», она присутствовала в доме призрачной тенью, запертой в комнате — своей или Тома — с плотно задернутыми шторами.
Он посмотрел на свои руки. Они были в пятнах несмываемого краплака — следы его фантастических картин, которыми он пытался заполнить пустоту последних месяцев. «Если я сейчас пройду на кухню, — подумал он, глядя на полоску света из дверного проёма, — пути назад уже не будет».
— Кевин, последи за мясом, пожалуйста. Я накрошу салат, — мать позвала отца.
Тот сделал робкую попытку уклониться:
— Так наши ж выигрывают!
С дивана, однако, встал и отправился на кухню.
— И на последней минуте, как всегда, продуют, — мама шутливо выдала свой прогноз.
Развязывая шнурки своих ботинок, Айзек бросил взгляд на родителя. Старая вылинявшая майка — та самая, любимая, — спортивные штаны, пузырящиеся на коленках. Он прошёл, не взглянув в сторону Айзека, будто демонстративно не хотел его замечать.
Айзек проследовал вслед за ним.
Отец уже стоял у плиты, орудуя лопаткой. Он выглядел... живым. Не той серой тенью, пропахшей типографской краской и дешёвым кофе, а прежним Кевином — плотным, громогласным, с покрасневшим от болельщицкого азарта лицом. Увидев сына, он не улыбнулся. Взгляд его был тяжелым, колючим — тем самым, от которого хотелось съежиться.
— Явился — не запылился? — проворчал он, не отрываясь от скворчащей сковороды. — Сперва матери нахамил, хлопнул дверью и смылся, а теперь явился к столу? Совесть проснулась или аппетит разыгрался?
Айзек замер, ухватившись пальцами за дверной косяк так, что костяшки побелели. Нахамил матери? Смылся? Он всегда боялся даже громко дышать рядом с ней, чтобы не разрушить её хрупкое оцепенение. Он заваривал ей чай, приносил еду в комнату и прислушивался к тишине за её дверью. Обвинение в хамстве звучало несправедливо.
— Я не... я не хамил, — выдавил он почти шёпотом.
Мать в светлом домашнем платье деловито крошила овощи для салата. Она выглядела здоровой, но на лице застыла усталость — обычная, житейская, так не похожая на ту чёрную бездну, в которую она провалилась четыре месяца назад.
— Хватит, Кевин, — мягко, но настойчиво сказала она, бросив быстрый взгляд на Айзека. — Всё. Проехали уже. Не затевай базар по-новой, и так голова раскалывается. Айзек, мой руки и садись.
Она прошла мимо него, и Айзек почувствовал легкий шлейф её любимых духов — она перестала ими пользоваться сразу после похорон. Это его мама. Та самая, по которой он так скучал, что порой готов был скулить, как побитый щенок. Она смотрела на него с легким раздражением, как на провинившегося подростка, а не с той болезненной тревогой, ставшей для него привычной.
— Мам? — позвал он, и в этом слове было столько отчаяния, что мать остановилась.
— Что «мам»? — она вздохнула, поправляя тарелки на столе. — Если хочешь извиниться, то просто помоги с приборами. Не стой как истукан.
Айзек снова посмотрел на свои руки с пятнами краски, которой он пытался закрасить свою тоску. Но сейчас, под ярким светом люстры, в окружении ворчащего отца и живого брата, его тоска казалась выдумкой. Ложью, которую он сам себе придумал.
«Я сошёл с ума, — подумал он, чувствуя приступ тошноты. — Я просто окончательно сошёл с ума. Может быть, оно и к лучшему… Но мои работы — тоже выдумка?»
Айзек метнулся в свою комнату, чуть не поскользнувшись на гладком светлом паркете.
В мастерской царил обычный беспорядок: разбросанные по полу эскизы, на столе стопка учебников и тетрадей, одинокий носок на коврике у кровати, мольберт, зажатый между письменным столом и книжным шкафом, на нём — какой-то тусклый, невнятный натюрморт. Никаких фантастических композиций. Никаких ярких мазков и намёков на тот загадочный свет, пронизывающий все его последние работы. Ничего похожего на полёт фантазии. Айзек опустился на кровать, упёрся локтями в колени и уставился невидящим взглядом в бездарную мазню на холсте. «Я попал в другой мир,» — мелькнула мысль.
Том, с феном в руке и уже в футболке, возник в проёме двери. Стараясь не наступать на эскизы, прошёл через всю комнату и, слегка оттеснив Айзека бедром, уселся рядом. От него пахло свежестью, жизнью и тем самым шампунем, который Айзек четыре месяца всё никак не решался ни использовать, ни выбросить.
— Слушай, — Том понизил голос и заговорщически подмигнул, — хотел тебе сказать ещё до базара, что ты устроил. Помнишь Кейти Хатчинсон? Ту, которая за тобой с девятого класса бегала?
У Айзека всё оборвалось внутри. Кейти. Его Кейт. Девочка, которая приносила ему конспекты, когда он запирался в мастерской и не хотел никого видеть. Единственная во всей школе, кто по-настоящему переживал за него после того, что случилось.
— Конечно, — едва слышно выдохнул он.
— В общем, спасибо тебе, старик, — Том довольно хохотнул и пяткой затолкал грязный носок под кровать. — Если бы ты не отшил её тогда в коридоре при всех, я бы о ней не думал. И встретив её случайно, мне бы и в голову не пришло к ней подойти. А она классная. Что бы я делал, если б не твой говнистый характер.
Айзек сжал кулаки, так что ногти вонзились в ладони. Ему представилась Кейт — её тёплый взгляд, и обещание думать о нём всю ночь. Она была его спасением. Но со слов брата... выходит так, что он когда-то растоптал её чувства. Как такое возможно?
— Я её отшил? — переспросил он, чувствуя тошнотворную горечь во рту.
— Да ладно, как будто не помнишь, — Том шутливо пихнул его в плечо. — Ты же сам орал на всю школу, чтобы она поискала себе кого-нибудь попроще. Короче, теперь она — моя территория. Не вздумай включать своё обаяние обратно, понял?
— Тебе мать что велела? — крикнул отец из кухни. — Опять удалился в свою мастерскую возрождать искусство? Спустись на землю, пока крылья не подгорели и помоги накрыть на стол — хоть какая-то польза от тебя будет.
Айзек уставился на недописанный натюрморт на мольберте — замыленный, тусклый — и пытался представить себе, что Кейти сегодня ночью будет думать о Томе. И завтра. И послезавтра. Всегда.
«Я не просто попал в другой мир, — с ужасом осознал он. — Я занял место самодовольного идиота. А тот, чьё место я занял, где он?»
Перед глазами возникла его прошлая реальность: дом с запахом краски, мать, не видящая смысла просыпаться, и Кейти, стучащаяся в дверь. И эту дверь ей откроет тот Айзек. Гордый, самовлюбленный, считающий себя гениальным. Он высмеет горе матери, он оттолкнёт Кейти так, что она больше не вернется.
Айзек метнулся в прихожую.
— Ты куда? — крикнул Том. — Опять заскоки?
— Я на минутку. Мне нужно выйти, — выдавил Айзек, зашнуровывая ботинки.
— Сядь на место! — прикрикнул отец, и в его голосе прорезалась та самая суровость, от которой «местный» Айзек, наверное, привык отмахиваться. — Мать стол накрывает, а ты снова за своё?
— Я кое-что забыл! — Айзек сорвал с вешалки куртку и выскочил из дома, не дожидаясь ответа.
Он вылетел на улицу, на ходу просовывая руки в рукава и тяжело дыша. Его встретил всё тот же промозглый туман и безветрие.

Айзек бежал, едва различая дорогу. Отсюда до парка рукой подать, но куда идти дальше? Он присел на скамейку под фонарём, перевести дух и подумать. Сиденье было влажным и холодным. Сосредоточиться не получалось. Туман не рассеялся. Казалось, он заполнил собой всю его голову.
В отчаянии он поднялся и побрел обратно в сторону дома. Путь пролегал мимо типографии. Он замер перед огромной витриной. За темным, грязным стеклом царил мрак, в котором угадывались неподвижные силуэты печатных станков. Он подошёл поближе, чтобы рассмотреть то, что было внутри — пыльное стекло отразило подростка в куртке нараспашку. Собственное отражение смотрело на него в упор. Но в глазах его не было ни растерянности, ни страха, которые испытывал сейчас Айзек. Лишь ледяная, высокомерная насмешка.
«Это не я?» — подумал он.
Они смотрели друг на друга вечность, застывшую в секунде. А затем отражение медленно, спокойно, развернулось к нему спиной и шагнуло в глубину зала. Айзек видел, как его двойник уходит, растворяясь среди контуров станков, пока не превратился в едва различимое мутное пятно, а затем и вовсе исчез. Витрина снова стала стеклом. Пустым и черным.
Ужас, густой и липкий, разлился по телу Айзека. По спине пробежал холодок. Как рыба, выброшенная на берег, он хватал ртом сырой туманный воздух и не мог шелохнуться. Вспомнил Кейти, облизнул пересохшие губы и ощутил знакомый, сладковатый вишнёвой вкус.  Тот самый, что остался после их короткого, неловкого прощания у крыльца её дома. Он ворвался в него, как глоток кислорода. Как яркий мазок на тусклом натюрморте того, другого Айзека. Как знак судьбы. Как счастье, которым хотелось с кем-нибудь поделиться.
Он шел домой сквозь туман, и тяжесть в груди впервые за всё время сменилась странной уверенностью в том, что этот туман не вечен.
Фонари почти не освещали дорогу — скорее обозначали, что она где-то есть. Айзек шёл быстро, иногда переходя на бег, будто навёрстывая упущенное время.
Дом возник внезапно — как факт.  Нормальный. Кирпичный. В окнах горел свет.
Он остановился у крыльца. На секунду показалось, что сейчас снова всё сместится: асфальт под ногами разверзнется, дверь поменяет цвет, а воздух — запах. Но ничего такого не случилось. Ключ вошёл в замок легко как по маслу. Щелчок был обычным.

Внутри было тепло. Слишком тепло. Слишком живо. Слишком правильно. Из кухни доносились голоса — привычный ритм разговора, звон посуды, шум воды, телевизор в гостиной, даже смех, короткий и бытовой.
Айзек застыл на пороге. Посмотрел на пол. Светлый паркет. Чужой. Ладонь медленно сжалась в кулак.
— Айзек? — голос матери из кухни. — Как долго ты собрался стоять в прихожей? Что, опять пришёл «под мухой»?
Он ответил не сразу. Слово “опять” ударило странно. Как будто он когда-нибудь вообще являлся домой пьяным. Куда он снова провалился?
Он сделал шаг внутрь. Не разуваясь, в куртке прошёл на кухню.
Всё было… нормально.
Мать готовила ужин, спокойно, уверенно, с лёгким раздражением, обычным для людей, уставших от однообразия будней.
Отец сидел на диване перед телевизором.
— Садись, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Наши играют в полуфинале.
Айзек смотрел на эту сцену, как художник на чужое готовое полотно — внимательно, придирчиво, мучительно ища тот самый неудачный, неубедительный мазок, который портит картину в целом. Но в голове не было ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться. Ни тени. Ни трещины.
Он перевёл взгляд на мать.
— Где… — Голос прозвучал тише, чем он ожидал. — Где Том?
В кухне на секунду стало чуть тише. Не резко. Не драматично.
Просто мир на мгновение замедлился, будто кто-то нажал на педаль тормоза.
Отец наконец поднял голову, посмотрел на него с неподдельным недоумением.
— Какой ещё Том?
Айзек вздрогнул и медленно попятился к выходу.
— Мой брат, — сказал он, на ходу застёгивая куртку. — Том.
Мать покачала головой, поставила тарелку, вытерла руки о фартук.
— Айзек… Ты в своём уме? У тебя нет брата.

Ему хотелось рассмеяться им в лицо, но он не смог — понял, что ни один из них не врёт. Они не играют. Не издеваются. Просто в их версии жизни никогда не было Тома.
Айзек отступил ещё на шаг. Потом ещё. Кухня не изменилась. Телевизор не перестал орать голосом комментатора. Мир не треснул, не раскололся. И это было невыносимо.

Он вдруг вспомнил вкус вишни. Ярко. Живо. Как единственное, что ещё принадлежало ему. Но этот вкус уже не казался ему доказательством, а, скорее, последним следом чего-то, что никто подтвердить не мог.

Он развернулся, тронул ручку двери. Никто не остановил. Не окликнул. Не спросил, куда он. Дверь за ним закрылась сама — мягко, почти беззвучно.
Туман снаружи никуда не делся. Он стоял неподвижно, тяжёлый и плотный, как мокрое одеяло.
Айзек спустился с крыльца и побрёл наобум, без цели, не пытаясь понять, где он, и есть ли отсюда выход.
Он просто шёл. И где-то глубоко внутри, там, где раньше жила уверенность в собственной памяти, осталась только тишина, которая больше не спорила с реальностью.