Крештак 7

Он проснулся оттого, что саквояж тихонько гудел. Не звенел, не позвякивал — именно гудел, как пчелиный рой за тонкой стенкой. Крештак сел на кровати, потрогал замки — теплые, почти горячие. Пять заполненных сосудов внутри беспокоились. Чувствовали близкого собрата.
«Значит, рядом, — подумал Крештак. — Очень рядом».

Он выглянул в разбитое окно. Ночь. Луна висела низко, желтая, большая, как масляный круг от детской краски. Внизу под окнами заброшенного дома, стоял человек. Не двигался. Просто стоял и смотрел вверх — туда, где прятался Крештак.
Ангел надел очки. И сквозь линзы увидел: этот человек был пустым. Не злым, недобрым — пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. А рядом с ним, обвивая шею, как дорогой шарф, лежал серебристый бес. С глазами, которые меняли цвет то зеленые, то синие, то вообще прозрачные, как слеза.
«Это бес лжи», — пронеслось в голове Крештака.
— Здравствуй, — сказал человек снизу. Голос был спокойным, даже приятным. — Ты ведь пришел за мной? Или за ним?

Крештак не ответил. Он знал: ложь не терпит тишины. Ложь нужно заполнять собой любое пространство словами, улыбками, обещаниями. А если молчать, она начинает задыхаться.
— Я знаю, кто ты, — продолжал человек или уже бес говорил его ртом. — Ты один из них, кто собирает. Кто приходит и забирает. А что ты оставляешь взамен? Пустоту? Вопросы? Боль?
Крештак молчал. Спустился с подоконника, взял саквояж, вышел на улицу. Луна светила прямо в лицо, и тень человека стала длинной, неестественно длинной, она тянулась не от ног, а от головы, как черный язык.
— У тебя есть выбор, — сказал бес устами человека. — Ты можешь уйти. Сказать начальнику, что никого не нашел, что ошибся. Мы оба знаем: вы, ангелы, тоже иногда ошибаетесь. Ты уже ошибался. Помнишь зеленую тоску?
Крештак вздрогнул. Это было больно не потому, что бес сказал правду, а потому, что он сказал её с насмешкой, превратив честную боль в грязный инструмент.
— Я остаюсь, — возразил Крештак. — А ты уйдешь в сосуд по-хорошему или по-плохому, решай сам.

Человек или то, что в нем жило, улыбнулся. И в этой улыбке было что-то детское — беззащитное, почти жалкое. Ложь всегда притворяется беззащитной. Это её главное оружие.
— По-хорошему, — сказал бес. — Я сам залезу. Но сначала ты посмотришь.
Он щелкнул пальцами, и мир вокруг изменился. Крештак стоял не на пустыре возле заброшенного дома, а в светлой и уютной комнате, с дорогой мебелью и цветами на подоконнике. За столом сидела женщина — молодая, красивая, с дорогим маникюром и идеальной укладкой. Перед ней лежал телефон. Она смотрела на экран и улыбалась.
— Я счастлива, — сказала она кому-то невидимому. — У меня всё есть. Муж любит, дети слушаются, работа приносит удовольствие.
Картинка моргнула — и Крештак увидел другую комнату. Ту же самую, но без прикрас. Стол был покрыт слоем пыли. Цветы на подоконнике засохли недели две назад. Женщина сидела в одном и том же халате третьи сутки, а на экране телефона было открыто сообщение: «Я ухожу. Прости».

Она не улыбалась. Она врала вслух — себе, стенам, пустоте. А бес сидел у неё на плече и записывал каждую ложь в маленькую серебристую книжечку.
— Видишь? — прошептал он Крештаку прямо в ухо. — Я не заставляю их врать. Они сами. Я только помогаю. Как ты. Мы коллеги, ангел. Мы собираем урожай.
— Ты собираешь смерть, — сказал Крештак. — Медленную. По кусочкам. Сначала человек теряет правду, потом себя, потом все остальное.
— А ты собираешь, что? — усмехнулся бес. — Ты думаешь, твои сосуды — это лекарство? Это тюрьма. Ты тюремщик, ангел. Не судья и не целитель, а надзиратель.
Крештак молча достал сосуд. Откупорил пробку. Начал произносить слова — не те, что обычно, а другие. Он понял: эту тварь нельзя взять лаской и терпением. Эту тварь нужно взять волей.
— Ты не прав, — сказал он, и в голосе его зазвучала сила, от которой побежали мурашки по собственной шкуре беса. — Я собираю то, что человек не может нести сам. Грех — это промах и очень тяжелый груз для души. И я пришел забрать его по молитвам, чтобы человек снова мог дышать.
Бес зашипел:
— Она не молилась, она моя, не каялась. Понял!
— За нее молилась ее старенькая мать, со слезами на глазах вот уже сколько дней и ночей. В храме стояла на коленях, старушка просит избавления для дочери, как не помочь? — Крештак не хотел больше говорить.
Бес закрутился. Красивое серебристое лицо пошло трещинами, как старая фреска.
— Ты не заберешь меня! Я здесь нужен! Без меня люди не выживут! Правда слишком жестока, а ложь — это подушка, на которой можно спать!
— Правда жестока только для тех, кто привык врать, — сказал Крештак. — А остальным она дает свободу.

Он шагнул вперед — и бес бросился на него. Не в сосуд, не в сторону — прямо в лицо, острыми когтями, с визгом, похожим на плач ребенка. Крештак успел подставить руку — когти полоснули по предплечью, разорвали рукав, кожу, мясо. Боль была человеческая такая горячая, пульсирующая, она поднималась от пальцев к плечу и переходила к сердцу. Но Крештак не выпустил сосуд.
— Именем, — прошептал он превозмогая боль, — которое выше всякого имени. Именем Того, кто не лжет. Именем Бога — закрыто.
Бес взвизгнул, скрутился в узел, попытался выскользнуть из лужи света, которую Крештак пролил на него, но не смог. Сосуд потянул его в себя, как пылесос. Пробка легла. Стекло стало сначала серебристым, потом потемнело, стало черным, как нефть.

Крештак стоял на пустыре. Луна всё так же висела низко. Человек, которого использовал бес, лежал на земле без сознания, но живой. И уже без пустоты внутри.
Ангел опустился на колени. Рука горела. Из раны сочилась не кровь, а серебристое, тягучее, похожее на расплавленный свет. Он оторвал кусок рукава, перемотал как мог, но повязка тут же пропиталась насквозь.
«Это плохо, — подумал он. — Это очень плохо».
Он поднялся, подхватил саквояж. Шатало. Ноги не слушались. До заброшенного дома было всего два квартала, но они тянулись как два года.

Он шел, опираясь на стены, на фонарные столбы, на собственное упрямство. В голове шумело. Рука пульсировала — теперь не болью, а холодом, потому что серебристый свет в ране начал темнеть.
«Ложь отравляет, — вспомнил он наставление начальника, сказанное тысячу лет назад. — Если бес лжи тебя ранит, рана будет заживать долго. А если ты не дашь ей зажить до следующей битвы — можешь не вернуться».
Он толкнул дверь брошенного дома. Упал на кровать — на этот раз не плавно, а жестко, как куль с песком. Матрац заскрипел, железная сетка прогнулась, и Крештак услышал, как внутри неё что-то лопнуло. Рука болела. Серебристая повязка почернела почти полностью.

Он не стал доставать эликсир. Не стал читать слова. Он просто закрыл глаза и провалился в тяжелый и липкий сон, наполненный чужими голосами, которые шептали:
«Ты справишься с последним?»
«А если нет?»
«А если последний бес будет сильнее тебя?»
Крештак не ответил. Потому что во сне у него не было голоса. Была только боль в руке и шесть полных сосудов в саквояже.
Продолжение следует...