Пресс-хата

— Здорово-здорово, — флегматично со шконки кто-то мне отвечает. — Зверь, покажи ему шконку.
Парень с оригинальным погонялом показывает мне, куда положить матрас, и до ужина меня забывают. Я стою, смотрю телевизор, ответив на короткие вопросы. Здесь дисциплина. По всей видимости, спортсмены сидят. Трое молодых неразговорчивых, один (рулевой) — худощавый, лет тридцати, и второй — огромный, обрюзгший (Вова), лет пятидесяти.
— Будешь есть? — равнодушно спрашивают меня.
Я киваю.
— Вон там, — кивает на столик в углу, — шлёмку возьми, там рядом в пакете хлеб.
И вновь меня забыли. Я думаю: может, и к лучшему, что меня сюда перевели? Здесь спокойно, я никого не интересую, могу сосредоточиться. Становится повеселее, и я уже улыбаюсь каким-то шуткам из телека.
Проверка. Ничего себе — уже восемь?! Выводят на галёру, считают, заводят. Макс (высокий, худощавый) надевает кроссовки и перчатки. Заниматься собирается... Я стою как раз у изножья его шконки. Выйдя из прохода, он делает пару шагов ко мне...
БАМС! Тяжелый удар в челюсть, и одновременно сзади что-то накидывают мне на горло и, перетянув, дергают назад. Я не успеваю даже сообразить, как сохранить равновесие, не успеваю рефлекторно схватиться за что-нибудь. Пережав горло со всей силы полотенцем, меня тянут по полу в угол хаты. Ужас и паника от бессилия парализуют нервы, мышцы. Дыхания не хватает, гортань проваливается внутрь, перекрывая путь в легкие. Острая сухая палка будто торчит в горле, и как я ни пытаюсь чуть-чуть прокашляться и сдвинуть ее — не получается.
Меня одновременно бьют в голову — она звенит, трещит и страшно, бесконечно болит. В печень — заставляя перекручиваться, как гусеницу. В бок, снова в голову и под дых ногой. Сознание мутнеет от удушения, я обмякаю, и сколько ни пытаюсь собраться — не получается. Я плачу (может, про себя, а может, и наружу — уже непонятно) от беспомощности и жалости к себе. Я понимаю: я на полу у шконки, лбом чувствую холодную стойку... Ничего не получается... Дома остался Дэвид один... Надо его выпустить... Белая пустая пелена... Я отсчитываю ногой такт, ритм, чтобы жить... Жить? Зачем?.. Надо позвонить маме... Почему раньше не звонил... Куда всё исчезает? Ничего не фиксируется... Не зацепиться ни за что... Ритм, ритм... Он позволяет держаться в реальности... Где реальность — непонятно... Теряю сознание...
— *** ты у меня кинешься, гнида! — сквозь пелену слышу крик мне в ухо.
Полотенце отпустили, чувствую, как меня закидывают на шконку. Руки, вытянув вперед, привязывают к стойкам. Тело держат, на ногах сидят. Мучителей трое, четверо — непонятно. Удар в печень пронзает неожиданной болью, и я еле-еле мычу, изо рта вырываются хрипы. Но, видимо, я оглох: эти хрипы напрягают их, и, смотав полотенце, мне закрывают рот вафельной тканью, завязав на затылке концы.
Я холодею от этого «ладно». Значит, в пытках предусмотрены этапы. Да, как я мог подумать, что меня просто так полупят и отпустят... Макс встал и пошел, обогнув меня, к себе в «проходняк». Как я ни пытался — ничего не видно. Я лежу как раз параллельно и впритык к его шконке, но она закрыта глухой шторой-простыней. Он достает что-то. Я слышу звуки железа, и мне становится плохо: он несет какой-то инструмент.
Как далеко может завести их фантазия и «добро» оперов, я не представляю. Самое ужасное — это ощущение «тюрьмы в тюрьме». Если, попав в тюрьму, ты понимаешь: всё, срыва нет, на определенный срок ты живешь так, но все же твоя жизнь сопряжена хоть с какими-то правами; ты можешь быть с чем-то не согласен, протестовать, отстаивать свое мнение. Я же в этом, и так лимитированном в правах пространстве, оказался просто в колодце, где вообще нет ни прав, ни права голоса, ни желаний — мое существование полностью брошено на произвол этих уебков, младше меня на много лет и с полным отсутствием мозгов.
— Ну что, тварь, продолжим?
У него в руках отрезок арматуры сантиметров шестьдесят-семьдесят. Специально, ублюдок, держит где-то, прячет для таких целей!
— Сейчас ты мне всё расскажешь! До тебя тут здоровее был, и то через час раскололся. Всё рассказал, пидор. И ты расскажешь. Ты у меня сотый где-то. Так что опыт с такими тварями, как ты, есть.
________________________________________
Он заходит в ноги, и я его не вижу. Тупая плоская боль выгибает меня рыбкой на шконке. Бьет плашмя по спине, попадая в позвоночник. Спускается ниже. Острая боль в пояснице. Наворачиваются слезы, мычу, чтобы хоть как-то выдохнуть напряжение. С размаха хлестко бьет по заднице. Очень больно. Пытаюсь скорчиться и повернуться на бок. Не дают: один из них сидит на моих ногах и держит меня в одном положении.
Сколько времени прошло? Сколько они запланировали? Ведь планируют они что-то, не просто гасят меня?! Надеюсь, по крайней мере. Холодный пот прошибает от неожиданных ударов и страха. Руки затекли, пытаюсь покрутить ими, чтобы размять, но ничего не получается. Как только начинаю двигаться — удары становятся сильнее.
— Давай-давай, рассказывай. Ты думаешь, я не люблю молоденьких? — равнодушно спрашивает Макс. — Очень люблю. Лет тринадцать-четырнадцать, самый сок! Свеженькие целочки, молоденькие, узенькие! Но всё по согласию. Я их не насилую, не принуждаю. А ты, импотент сраный, жизнь им ломаешь, судьбу...
Я мычу, верчу головой.
— Что-что?!
Мне вытаскивают полотенце, ожидая признания. Я дышу, наслаждаюсь секундами, собираю слюну, смачиваю гортань.
— Я не насиловал никого! — хриплю я. Язык не слушается, горло сухое колет и болит.
— Что?! Чего ты там мямлишь?!
— Я не насиловал никого! — повторяю я.
Очень тяжело говорить. Когда душили, они то ли кадык сместили, то ли пережали сильно горло — я не могу сглотнуть и тяжело дышать.
— А кто насиловал?
— Я не знаю!
Удар в печень.
— А-а-а!
— ****ь! Закройте ему пасть! — проявился Старый, не участвовавший в экзекуции. — На *** надо, чтобы его услышали.
«Ага! — подумал я. — То есть на самом деле хорошо бы, чтобы всё происходящее было тайным. Ну, единственное, что радует — по проверке это закончится. И тогда придется...»
Как это ни стрёмно, но вторую такую ночь я не выдержу. Хотя еще эта не закончена! Который час? И что еще впереди? Насколько далеко они могут зайти? Я боюсь это даже предположить. Они знатоки. Удары резкие, хлесткие. Тело и мозг доведены до такого состояния, что сокращаюсь, слыша звук занесенной руки или краем глаза замечая такое движение. Стараюсь корчиться от любых ударов и не замечаю, как они значительно ослабевают. Дергаюсь по-прежнему. Хохот.
— Смотри, дьявол, я еле-еле, а он косит спецом.
Блин! Меня поймали — будет хуже. Так и есть.
— Ну, готовься, насильник! Новая фишечка! — басит, по всей видимости, Здоровяк.
Он слезает с моих ног, продолжая держать их руками. Макс примеривается, готовится.
— Погнали!
Резкий сильный удар по пяткам. От боли темнеет в глазах. Она проникает в каждый нерв ног, разрывая его и нещадно дергая, доходит до паха и сводит в судороге промежность. Боль, поднявшись, отдает в почки, и я скручиваюсь как гусеница. Руки затекли и распухли. Хохот.
— О-о-о! Ты смотри, как закрутило-то! Ну-ка!
Еще серия ударов. Страшная боль, дико ноют костяшки, передавая страдание суставам, выворачивая их. Я плачу, закусив сухим ртом вафельное полотенце.
— Давай, сука, рассказывай! Что у тебя за притон был на площади Мира?!
Опа! Вот это номер! Значит — есть задание! Они выбивают из меня конкретную информацию. Ну, хоть какая-то определенность! Хотя к чему она мне?
Еще удар и еще!.. Я как уж изворачиваюсь на зафиксированных руках. Порой не могу рассчитать резкость — такая сильная боль, и выкручиваю до вывиха руку.
— Ну, так расскажи, как ты молоденьких девочек в притон за шоколадки заманивал?