Утро безбрежное

 Короткая душная ночь, расцвеченная по черному небу серебряными нитями звездной паутины, наполненная до краев пиликаньем сверчков и неумолчным галдежом лягушек в затоне, неуловимо растворяется в серой дымке прохладных росистых сумерек. Тьма съеживается, контуры предметов проступают отчетливей, обретают цвет. Густые пряди клочковатого тумана ненадолго укрывают опушку леса, стелются к избам и прошлогодним стогам, далеко разнося запахи реки, разнотравья и влажной земли.
 Деревня спит – тихо в домах. Молчат красногребневые задиристые петухи, не слышно лая цепных кобелей. Лишь близкий осторожный всхрап молодой упряжной(1), подзывающей жеребенка да протяжный, едва различимый гудок паровоза где-то на краю земли нарушает всеобщий сон.
 На мгновение наступает настороженная, чуткая тишина: река умолкает, лесные, полевые шорохи становятся беззвучными, все замирает, будто притаившись. Еще секунда и в недвижном стылом воздухе, чудится первая робкая трель жаворонка; напившись росы, пробуя голос, защелкал соловей, неожиданно умолк, прислушался и снова запел – широко, торопливо, словно боясь, что его прервут; соревнуясь меж собой, зацвикали синички; заглушая одинокий треск коростеля и несмелое кряканье соек, громко забарабанил дятел в лощине, засвистал скворец. Разноголосица птичьего хора волнистым эхом поплыла по дремотному лесу, предвещая скорый рассвет.
 В рассеявшейся местами сизой кисее завиднелась затерянная на окрайке поля далекая полоса горизонта. Медленно разгораясь мягким багрянцем, она погасила последние звезды и окрасила мглистое небо над собой прозрачной лазурью.
 Наконец, быстро растущий ярко-розовый серп на востоке, брызнул первыми, еще прохладными лучами по верхушкам сосен, подсветил рваную занавесь тумана. Склонив тяжелые косы в сережках хмеля, сверкая изумрудными листочками в мелкой росе, тихо шепчутся от прикосновений ветерка белостволые березки, всматриваясь в речную гладь, прихорашиваются плакучие ивы, изредка покряхтывают молодые кряжистые дубки.
 Вот уже раздаются первые побудные крики петухов: их пронзительная перекличка слышна и в поле, и в овраге, и на погосте, что на краю деревни. То тут, то там замычали коровы, заблеяли козы, сзывая хозяек на дойку, повизгивая, шурша соломенными подстилками, завозились поросята в сараях. Заскрипели двери изб, мазанок, амбаров, застучали калитки, загремели ведра. Деревня торопко оживает, наполняя утро всплесками голосов и суетливым гомоном проснувшихся улиц.    
 ...Прихватив подойник(2), из сенцев одной из изб вышла женщина в стеганой безрукавке, в темной домотканой юбке, в белом платке. Отодвинула тяжелый бревенчатый засов пригона(3), не зажигая светец, вошла внутрь.
- Заждалась, моя красавица? – спросила она, подходя к приземистой рогатой коровенке. Отставила в сторону подойник, вытерла ей глаза, налила чистой воды в шаечку, затем принялась быстро чистить лохань и стойло. После, тщательно вымыла руки под висевшим рукомойником, примостилась на скамеечке рядом с перегородкой.
 Окрепшее солнце приветливо заглянуло в широкий дверной проем – стало совсем светло.
 Промыв принесенной из горенки(4) теплой водицей вымя, женщина смазала соски маслом и стала доить торопливыми ловкими пальцами, что-то ласково приговаривая. Пока белые струйки звонко ударяли в ведро, корова стояла смирно, лишь однажды повернув голову, посмотрела на свою благодетельницу, будто спрашивая: ну, что ты, скоро? Мне на выпас пора.
 - М-а-а-м! – позвала выглянувшая из сенцев сонная девчушка лет тринадцати, в длинной ночной рубашке, пряча зевоту в прикрытой ладошке и почесывая босой ногой другую.
- Погоди... – негромко откликнулась из хлева женщина.
 На крыльцо вышел отец, Михаил Федорович. В старых кирзачах, в вылинявшей, но еще добротной спецовке, с заплечным узелком, он напоминал неутомимого деревенского ходока в поисках счастливой доли.   
 - Маша, выгонишь Милку, помоги матери. Она скажет – что, – басовито наказал он, тщательно прилаживая на голове форменную железнодорожную фуражку с облупившимся козырьком, отчего сразу стал похож не на ходока, а на рабочего-путейца, кем и был. Спустился по стертым ступеням, подошел к пригону.
 - Дак, как же? – по-взрослому суматошно всплеснула руками девчушка. – Мне ж на грядки со вторым отрядом! Не поспею!
 - Поспеешь. Бока не отлеживай. Шибчей сбирайся.
 - Пусть Васек меня подменит.
 - И Ваську работа найдется.
 Маша юркнула в сенцы.
 - Ну, все, Варюша... Пошел я... – Михаил остановился у двери, будто вспомнил какую-то недосказанность.
 - Ничего не забыл?
 - Да вроде все взял...
 - Молочка возьми свежего. – Варя поставила подойник с уже процеженным парным молоком на дощатый настил, вытерла руки, висевшей на стене стираной холстиной, выжидающе смотря на него: не скажет ли хоть пары слов из вчерашнего разговора.    
 - Н-е-е, мне хватит... – Михаил отвел взгляд и повел плечами, словно проверяя на месте ли котомка. – Ребятишкам оставь.
 Ранняя сеточка морщин тронула уголки глаз – Варя сдержанно улыбнулась, хотела сказать еще что-то, но он уже вышел во двор, быстро зашагал к калитке. Спохватившись, точно исполняя свою исконную бабью обязанность – провожать мужа: на войну ли, на работу или просто в дорогу – она суетливо перекрестила его вслед:
 - С Богом. 
 Вышла за ним, но тут же вернулась к мыкнувшей Милке - пора было выгонять ее в стадо.
 Как раз подбежала Маша – старшая дочка, уже много помогавшая по хозяйству. В сарафанчике на пуговицах, причесанная на прямой пробор, юркая и босая, она привычно хлопнула коровенку по теплому шершавому боку, затараторила вполголоса:
 - Давай, давай, пошла, пошла...
 Милка послушно потянулась к выходу.
 - Мам, а кто сегодня пасти-то будет? – поспевая за ней, спросила Маша.
 - А я почем знаю. Никифор, наверно... Вчера кто был?
 - Он и был.
 - Ну, вот... Пригонишь в стадо – сразу домой. У утей надо почистить, а я пока скотину накормлю, да нам покормиться соберу. Васька-то, небось, спит еще?..
 - Ути-ути-ути! – послышалось из-за высокого плетня, перемежаемое довольным кряканьем. Маша прислушалась к соседской возне бабы Фроси, кормившей свою живность. Утки, гуси довольно крякали и гоготали, и Маша снова подумала, что впереди – уйма работы: маме помочь, а после еще в поле бежать. Их отряд должен обязательно до конца недели занять первое место на прополке, иначе не получить им почетную грамоту от колхоза. Тогда и в школьной «стенновке» не будут их ставить на вид как отстающих лежебок.
 Она выгнала Милку со двора и сразу заприметила недалеко впереди по улице деда Никифора на телеге; в темной дерюге(5) и заношенном картузе, он неторопливо понукал свою дородную пегую кобылку. Помня, что он туговат на ухо, Маша звонко крикнула:
 - Деда-а-а!
 Тот будто ждал оклика: обернул слегка приплюснутое морщинистое лицо, увидел, что Маша подняла руку, натянул вожжи, ожидая, пока она с коровой нагонит его. 
 - Ну, че?
 - Здравствуйте, деда. Пригляньте за нашей, пожалуйста... Мне на прополку, а я уж не поспеваю...
 - На прополку? – переспросил он. – Ты в каком отряде-то?
 - Во втором. С вашим Федькой.
 - С Федькой? И как он там? Не филонит?
 - Н-е-е... Старается...
 - Ну, добре. Привязывай. – Старик устроил поудобнее в соломе левую деревянную ногу и, сняв заношенный картуз, щурясь от еще низкого, но уже яркого солнца, стал всматриваться из-под ладони в проходящее мимо стадо, щурясь от еще низкого, но уже яркого солнца.
 Коровы, молодые телочки, грудастые бугаи, подгоняемые хозяйками, шли в мреющем(6) туманце неторопливыми стайками, звеня колокольчиками, важно кивали рогами в такт шагам. Были здесь и красные голландки, и пятнистые «симментальки», и белоголовые казашки. Изредка слышались мычание или рев, смущавшие козочек и овец, которые почтительно держались в стороне, но не отставали, бойко перебирая копытцами, то и дело блея на все лады, как будто спрашивая друг у друга: а правильно ли мы идем? В этой ли стороне луг?
 - Ваша-то еще не опросталась, Авдотья? – спросил Никифор у проходящей мимо круглолицей женщины.   
 - Ждем со дня на день. Пора уж...
 - Ну, добре, – снова сказал он и довольно перхая, почесывая клочковатую бороденку, достал из кармана холщовых штанов мешочек с табаком.
 Женщина заторопилась, догоняя кого-то впереди, а Маша потуже затянула последний узел на скобе телеги, осторожно потрепала буренку меж рогов и припустила домой.
 - Спасибо, деда! – крикнула она уже на бегу.
 - А не то, передай ему, недомерку: ежели вздумает филонить, я накажу батьке – отстегает так, что будет ходить с подскоком! – потрясая вслед кнутовищем, беззлобно крикнул старик.
 Было видно, что ругается дед Никифор для вида. Он любил внука, часто брал его на рыбалку и в ночное, а если тот слишком уж озоровал, грозил всевозможными карами, но дальше угроз дело, обычно, не двигалось. Лишь однажды Федька был выпорот отцом за то, что стащил из погреба кринку сметаны и выменял ее на старую ореховую удочку у мальчишек из соседнего села.
 Утро истаивало прохладой, с каждой минутой становилось теплее. Деревья, нежась в мягкой купели, робко подрагивая блестящими листочками, распластали рассеченные золотом лучей длинные тени по отопревшей земле. Запахи речной сырости, цветущих вишен, душистого сена, горькой полыни, свежеиспеченного хлеба сливались в какой-то победоносный дух жизни, рождали чувство удовлетворенности, будили мечты.
 Хорошо утром в деревне. Очень хорошо.
 Управившись со скотиной, Варвара зашла в избу, тихонько подошла к печи, заглянула на полати. Там спала младшая Аленка.
 Варвара прислушалась к ее дыханию. Несмотря на вчерашнюю размолвку, она была довольна: дети здоровы, в избе чисто, хозяйство в порядке.
 Но все же на душе было тревожно. Размолвки в последнее время участились; Варвара сердцем чуяла неладное, видела, что муж избегает ее, скупо рассказывает о работе на станции или вовсе отмалчивается. Что-то случилось. Неизвестность, недосказанность пугали ее, заставляли искать утраченное душевное равновесие.
 Она еще постояла на голбце(7), всматриваясь в спящую дочурку, слушая тихий шум улиц из окна и обрывки далекой перебранки соседок, в который врывался бойкий топот босых ног по крыльцу вернувшейся Маши, и пошла ставить тесто.
 Просторное утро безудержно растворилось в деревне, в полях, в лесу, на реке, плавя все вокруг солнечным золотом. Опрокинутая просторная синь неба в белых заплатках облачков осторожно заглянула в распахнутое настежь окно.
 Аленка спит.
 Ей только пять и впереди у нее все лето...
 И вся жизнь.
 Будет ли она счастливой?

(01.VI.25. – 31.V.26.)               

Примечания:
 1. Упряжная – коренная или коренник – лошадь или конь, запряженная(ый) в оглобли или припряженная(ый) к дышлу. Использовалась(ся) не только для тяги и поворота, но и для сдерживания повозки. В тройке – основная(ой), ведущая(ий). Для места коренной/коренника подбирали наиболее рослых и крепких животных.
 2. Подойник – емкость (чаще – специальное ведро), в которое доят молоко.
 3. Пригон – хлев, крытый загон для крупных домашних животных: коров, свиней, коз, овец. Иногда такое помещение называлось стайкой.
 4. Горенка (уменьш. от горницы) – чистая половина комнаты крестьянской избы.
 5. Дерюга –  грубая ткань из толстой льняной пряжи.
 6. Мреть, мреющий – неясно выделяться, видеться в мареве, вдали. Колебаться, струиться, образуя марево.
 7. Голбец – примост для всхода на печь и полати, а также спуска в подклет. Иногда оформлялся в виде загородки или чуланчика с дверцами, лазом и ступеньками. В голбце под теплым полом хранили в зимнее время запасы овощей.