Штурман

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: Возрастная категория 18+
Содержит нецензурную брань. Все события и персонажи вымышлены. Любые совпадения случайны. Действие происходит в будущем в параллельной реальности. География страны, место действия, некоторые торговые марки и названия лекарственных препаратов вымышлены. Произведение содержит сцены интимного характера и сцены насилия. Автор напоминает, что курение и чрезмерное употребление алкоголя вредят вашему здоровью.

ШТУРМАН
Повесть

- А с чего ты взяла вообще, что это была любовь? Ну, скучала баба, делать ей было нефиг, вот и пошла налево!.. Небось пахала бы на заводе, а по вечерам стирка, глажка, уборка – срать бы ей было на этого Вронского!
     Олег вернулся в ярко освещённую комнату как раз на эту реплику жены. В полумраке кухни, где они курили с друзьями, доносящийся из гостиной громкий голос жены как-то не так резал слух, воспринимался обыденностью. Привычной, отчасти даже приятной… Хотя рассуждений жены о классике литературы Олег не любил: они были откровенно поверхностны и плоски. Как будто его Иринке не шестьдесят два, а раза в три меньше… Но он всегда молчал: спорить было всё равно бесполезно.
- Мам, ну сколько женщин умудряется изменять, даже если очень заняты по жизни! Дело же не в…
- Да потому что б…ди! Ой, Володенька, прости бабушку, ушки закрой!..
    Входя в раж, Иринка ругалась легко и самозабвенно и елейно просила «закрыть ушки» - всякий раз после того, как всё смачное уже было сказано. Последние годы Олега всё больше раздражала эта её особенность, и он не раз настойчиво просил:
- Ир, ну хотя бы не при гостях!..
     Но она лишь возмущённо разводила руками:
- Ну, а как ещё сказать, если других слов тут не подберёшь?
     Квартира сверкала. К юбилею мужа – шестьдесят пять лет (не комар чихнул! – как говорила Иринка), она отмыла всё, даже антикварную люстру в гостиной со множеством стеклянных подвесок, и теперь вся она сияла, как хрустальная. Никаких кафе Иринка не признавала, и всё наготовила сама. Олег порывался хоть чем-то помочь, но она отмахивалась и ругалась:
- Уйди, юбиляр! С тобой только дольше выйдет! И вообще, иди отдыхай, у тебя же праздник, не у меня!
     Только на стол перед гостями накрывали вместе – но это было святое. С этого ведь всё и началось когда-то – страшно сказать, когда! Иринке было в ту пору уже двадцать два, ему – ещё двадцать четыре… Через год исполнится сорок лет, как они женаты. Иринка уже сейчас со смехом строила планы на этот праздник – в свойственной ей манере, преувеличивая детали и поругиваясь на гостей, которые ничего плохого ей ещё не сделали, но сделают же непременно!
- Мам, ну ты как всегда, у тебя всё чёрно-белое, нет полутонов!
 - А их и нет, Маша! Вот смотри: мы с отцом почти сорок лет уже вместе, тридцать девять лет, Маш, и оба пахали как проклятые, и оба порядочные люди! Потому что о всякой ерунде нам думать было некогда! Я вас с Ванькой растила, а отец вон всю жизнь Родину защищал, себя не жалея!
     В конце Иркиного монолога Борька, Сашка и Витька переглянулись с Олегом и быстро опустили глаза. Будь они сейчас в привычном кругу, без посторонних глаз и ушей, почти наверняка посыпались бы шутки о том, что все они, конечно, стремились защищать Родину, а вместо этого приходилось в основном пить водку, сидеть в классе и изредка мыть самолёты. И Витька, назидательно подняв палец, наверняка добавил бы, что в виде исключения им всё же выпадало на тех самолётах летать. А Борька бы громко захохотал, от чего широкое лицо его вмиг стало бы красным до корней седых волос, и уточнил бы, что да, летать выпадало: когда кончалась водка, за новой… Но в присутствии посторонних лиц такие шутки были и неуместны, и опасны. Как-то раз, впрочем, Сашка попытался спокойно возразить Иринке, что ничего героического в повседневном быте их транспортного полка не было, и основную часть времени они проводили не в кабине самолёта, а на земле, занимаясь довольно-таки рутинными вещами. Но Иринка в ответ вскинулась и выдала яростный монолог, из которого следовало, что Саша, очевидно, потенциальный дезертир, предатель и чуть ли не вражеский шпион, если он не согласен с утверждением, что военные лётчики только тем и занимаются, что с утра до ночи защищают Родину, не прерываясь ни на сон, ни на обед («ни на пописать», - как обескураженно заметил потом Сашка). Но выводы были сделаны, и с тех пор сослуживцы Олега, как и он сам, молча позволяли Иринке произносить на застольях речи, состоящие из дешёвой патетики и затёртых штампов. Видя снисходительные улыбки на лицах мужчин, Иринка сперва злилась, потом пыталась доказывать, а потом сдавалась, махала рукой и бежала на кухню за вторым, которое всегда и неизменно нужно было вынуть из духовки, чтобы не подгорело. И тогда разговор постепенно возвращался в обычное русло.         
     По привычному сценарию беседа пошла и теперь; разве что из-за сидящего за общим столом восьмилетнего Володи круг тем был несколько уже обычного, а высказывания мягче. Хотя Володя не особенно вникал в их скучные пенсионерские разговоры: он был всецело поглощён альбомом с красочными изображениями пришельцев и детальным описанием каждого из них. И каждый раз, когда Вовка переворачивал страницу, Олег невольно опускал взгляд на новый разворот – и, хотя давно уже не видел мелкие детали без очков, иногда задерживал его. Володя неукоснительно, когда они с Машей приезжали в гости, требовал этот альбом и подолгу не мог от него оторваться. И Олег, сдерживая вздох, всегда доставал его из закрытой полки шкафа и торжественно вручал внуку. И Вовке было невдомёк, что деду хотелось, чтобы этот альбом так и оставался стоять на полке, и не бередил память… Олег купил его лет пять назад. Это было одно из первых малотиражных изданий, вышедшее вскоре после того, как с сотрудничества с пришельцами в стране был снят гриф секретности. Самыми ценными в альбоме были не рисунки и не описания, а несколько фотографий – из-за которых, собственно, Олег и купил эту в целом бесполезную книгу. И едва сдержал вскрик, когда года два с половиной или три назад Ирка прямо при нём ничтоже сумняшеся вытащила этот альбом из шкафа и сунула в руки внуку. Олег только охнул:
- Ира, ну…
- Так а чего? Про роботов же. Володьке будет интересно!
     И действительно, ему стало интересно. Олег старался успокоить себя мыслью о том, что Иринка, конечно, и не подозревала, что альбом этот был куплен вовсе не для Володьки… Но сегодня его больше беспокоила не судьба альбома и не воспоминания, которые он невольно пробуждал, а его собственная дочь, Маша.
     Маша с Володькой оставались ещё на два дня: прилетели специально на юбилей отца и деда. Маша выглядела какой-то очень уж усталой и непривычно грустной. Олег не торопил её: знал, что с любым серьёзным разговором дочка непременно придёт к нему. Так уж сложилось в семье, что самые тонкие тайны и самые сложные сомнения дочь всегда доверяла именно отцу. За тридцать три года Машиной жизни у них накопилось уже много, очень много секретов… Иринка о них не знала. Да она не особенно-то и вникала во внутренний мир дочери. Маша знала, что доверить матери тайну можно, она никогда «не сдаст» - но вот объяснить, приободрить, подсказать верный выход сможет едва ли.
     «А может быть, просто устала, и ничего серьёзного», - успокаивал себя Олег. В конце концов, когда тебе шестьдесят пять, очень хочется, чтобы и дети, и внуки не знали проблем и жили так, как хотелось бы прожить самому, и были бы всегда счастливы…
     Но он знал, что Маша придёт.

*     *     *

- Папа, ну нельзя же тебе курить!
 - Маш, ну не совсем же нельзя… Не рекомендуется. Да я один-то особо и не курю…
- Ну вот каждый раз, когда дядь Саша с дядь Витей приезжают, ты опять начинаешь, типа   за компанию! Дядь Боря же с вами не дымит…
- А вот ему как раз и нельзя, - усмехнувшись, Олег затушил сигарету в пепельнице и потянулся закрыть оконную раму. – А то бы он от экипажа не отрывался…
- Пап, ну я серьёзно. Завязывай.
- Да я знаю, что серьёзно… О, смотри: снегирики!
     По веткам ясеня за окном кухни расселась стайка снегирей: четыре самца с ярко-красной грудкой и три самочки с серовато-розовым оперением на груди. Ловко наклоняясь, они отщипывали коричневые семечки с крылатками, съедали зёрна, быстро двигая клювиком, и крылатки падали вниз, на сереющий под блёклым светом утра снег.
- Папа! Ну ты с темы-то не соскальзывай!
     Олег улыбнулся и закрыл окно. Маша подошла, встала рядом; полюбовалась на снегирей и взглянула на градусник за окном:
- Надеюсь, Вовка бабушку не заморозит…
- Да там рядом с горками полно кафешек всяких. Погреются, если что.
     Маша постояла у окна, глядя куда-то вдаль, за покрытые снегом крыши малоэтажек.
- Мама молодец, неугомонная!.. Вовка дома всё спрашивает: мам, а к бабушке с дедом когда поедем?.. Данька же с ним никуда не ходит, понимаешь?.. Ни на горку, ни на лыжах, ни на великах покататься, никуда… Всё мне приходится. А у него на всё отмазки! Тридцать восемь лет мужику, а он кряхтит, как старый пень, и на возраст жалуется. Ты представляешь?.. Тут он замёрзнет, там он вспотеет. Там людей много, а здесь пойти некуда. Вот блин… зло берёт! Вон, бабушке шестьдесят два! Не потеет! Не мёрзнет!.. А этот… кусок жира!.. Ай, да ну его, - и Маша раздражённо махнула рукой.
     Данька, Машин муж, не был ни особенно ленивым, ни особенно полным; причина Машиного недовольства была явно в чём-то другом.
- Ну, неинтересно ему.
- Ну так-то у него сын растёт, пап! Они в школе в этом году на 23 февраля праздник устраивали – вот представь, первый класс, школа, мальчишки все старались… Так он не пришёл! Представляешь?.. Вовка даже плакал потом! А я… я вообще до сих пор простить ему не могу! Вон, Новый год на носу, а я за февраль ещё пенюсь!..
- Ну, Маш… Не понимал он, что для Вовки это так важно. И это ты из семьи военного. А для него… может, и не воспринимается этот день как значимый праздник. Но он хороший мужик у тебя. Честный, верный. И работы не боится, и зарабатывает хорошо. А что он… ну, немного социопат – так у каждого свои особенности. Он на самом деле очень вас с Вовкой любит. И это видно. И это – главное.
- Ну так-то да…
     Маша вздохнула, подвинула табуретку и села за стол. Олег опустился на диванчик напротив. Потянулась пауза.
- Папа, я вот… Я даже не знаю, как это сформулировать… В последнее время мысль одна всё крутится, и никак её не прогнать… И вроде бы она совершенно глупая, но… Понимаешь, у меня страх появляется из-за неё, потому что… ну… я не знаю, что делать в этой ситуации… Сейчас, подожди, я объясню, - она неловко улыбнулась и поправила волосы.
     Олег кивнул, невольно любуясь ею – Маша была удивительно похожа на Иринку в молодости: те же прямые русые волосы, те же выразительные карие глаза, тот же плавный овал лица… Только брови с характерным изгибом, с поднятыми внешними уголками, и высокий лоб были у неё отцовские, от него. А нос – уже от мамы, тонкий, с небольшой изящной горбинкой. Не как у него – ровный, прямой… Иркины гены тут пересилили. А к Олегу и густые у переносицы русые брови, и лоб, и прямой нос перешли по наследству от деда. Все удивлялись тогда, он хорошо это помнил – мол, ну и парень! Не в мать, не в отца, а вылитый дед, прямо копия! Может быть, то было лишь праздное восхищение, но Олег считал, что сравнение с дедом обязывает, ведь его дед был ветераном Великой Отечественной войны. Может быть, отчасти ещё и поэтому он с детства так мечтал связать свою жизнь с небом, и непременно в статусе военного. Дед служил техником на аэродроме; Олег выучился на штурмана, а после служил в военно-транспортной авиации – всю жизнь, как и хотел. Защищать Родину – в том патетическом смысле, какой вкладывала в это словосочетание Иринка – ему тоже пришлось. Но по сути своей те вылеты мало чем отличались от обычных лётных задач. И всё-таки… Глядя в серьёзное, молодое ещё лицо дочери, Олег думал отчего-то, что вот эти её брови и лоб – продолжение не только черт его лица, но и черт его характера, его судьбы, и даже – судьбы его рода… Он поймал Машин взгляд и еле заметным кивком дал ей понять: он внимательно слушает и осознаёт, что разговор этот для дочери очень важен.
- В общем… Может быть, конечно, всё это фигня… но я переживаю. Я замуж за Даньку вышла после института. Через год с небольшим у нас Володька родился. Потом то да сё… ну ты помнишь, напряжённо было… Хоть я на Даньку и ругаюсь, но с ним очень спокойно, он правда хороший муж… Ну вот… Вовка уже подрос, мы с Данькой почти десять лет уже вместе… И вот – папа, ты только не смейся, пожалуйста! – я теперь… стала очень бояться, что я встречу и полюблю кого-то другого. Я понимаю, это даже звучит по-идиотски, но блин, папа, я реально этого боюсь. Потому что… как бы в современном мире это и проблемой-то уже не считается. А для меня это проблема…
     Олег отвёл и опустил взгляд. Под взглядом оказалась серебряная солонка с крохотной изящной ложечкой. И не надо было съедать лишних пудов соли, чтобы достаточно хорошо знать и свою дочь, и жизнь вообще: если бы проблема существовала только в теории, для Маши она проблемой бы не была. Так вот, значит, в чём дело… Ну да, тут есть, с чего загрустить.
- Хм, почему?.. Ты же замужем, муж у тебя любящий, внимательный, да и ты его любишь. Чего тебе бояться?
- Пап, ну, понимаешь… Когда я выходила замуж, я вся такая наивная была, думала, что любовь наша никогда не кончится, как у вас с мамой, и что если в браке всё хорошо, то я никогда ни на кого уже не посмотрю, кроме мужа, потому что мне и не нужен будет никто, кроме него. А теперь я понимаю, что время идёт, и… не то что бы чувства угасают – у меня этих чувств, настоящих, никогда и не было. Я ведь молодая была тогда. А Данька так влюбился… И хорошо так было с ним рядом, надёжно… и ухаживал он так нежно! И так он мне понравился… Ну, я и решила, что это любовь. И что сильнее чувства быть уже не может. Да и не возникнет оно – ну, куда? У меня же Данька… И Вовка…
     Маша вздохнула и подняла глаза. На столе лежал спичечный коробок; Маша не глядя дотянулась до него, подобрала, поставила стоймя и стала переворачивать, проводя пальцами сверху вниз, отрывая и снова опуская на клеёнку.
- Я просто никогда не испытывала по-настоящему сильного чувства. А если испытаю… Я не знаю, как будет правильно поступить в этом случае. Сейчас так много разных теорий на эту тему! Мне не хочется… не хотелось бы ошибиться. С подругами обсуждать такие вещи я совсем не хочу… К маме с этим вопросом тоже не подойдёшь. У неё всё просто: или бл…дь, или не бл…дь, а… в жизни не всё так однозначно. Вот я и пришла к тебе, пап… Что ты думаешь по этому поводу?
     Думать что-либо тут было уже, судя по всему, поздно. И Маша отчаянно ждала от него не сухой обезжиренной теории советов, а деятельной помощи… А мог ли он помочь?.. Что вообще знал он о женщинах, о женской душе и женской любви?.. И сумеет ли сказать Маше что-то кроме сводящего скулы «а вот мы с твоей мамой…»?
     «Любовь наша никогда не кончится, как у вас с мамой»… Да в том-то и дело, что не было у них той любви, которую подразумевает дочка. Точнее – любовь-то и была, и есть. Не было страсти, не было всех тех испепеляющих, сжигающих заживо изнутри чувств, о которых и говорит сейчас Маша. Что такое любовь, а что такое – страсть?.. Какой выбор совершит человек, движимый любовью?.. Какой выбор совершит тот, кем правит страсть?.. Могут ли эти пути сойтись и пересечься?.. Однажды судьба раскрыла перед ним эту книгу и сказала: гляди. Гляди, пока не потемнеет в глазах, пока не закружится голова, пока боль и страх не сдавят тебе сердце холодной когтистой лапой. Гляди!.. И запомни хорошенько, что ты видел и что испытал.
     И он запомнил… Слишком хорошо. С того момента прошло пятнадцать лет. И все эти годы он не понимал: зачем же, зачем… И вот теперь затеплилась надежда, что всё, что пережил он тогда – может статься, было не зря. Как не хватало ему этой надежды! Как жадно хотелось теперь ухватиться за неё…
     Да, прошло пятнадцать лет с того гнусного опыта, который поставили механические пришельцы над горсткой людей, среди которых волею случая оказался и он. И едва ли он теперь навредит кому-то из участников того эксперимента, если наконец – впервые в жизни – решится рассказать дочери о том, что случилось на вдающемся в незнакомый залив мысу много лет назад. 
- Ну, Маш… Ты же знаешь, любовный опыт у меня, прямо скажем, невелик… Но один раз в жизни мне довелось… наблюдать, какие плоды дают сильные чувства. И сильная любовь, и сильная страсть. Я никому ещё не рассказывал об этом. И тебя попрошу сохранить наш разговор в тайне.
     Маша с готовностью закивала.
- Ну вот… Может быть, ты помнишь, когда тебе было семнадцать, меня неожиданно назначили в чужой экипаж. Летом, ты как раз в институт поступала тогда. Да… и мы вылетели на задание… Оно у меня оказалось крайним.
- Помню, конечно! – живо откликнулась дочь. – Очень хорошо я это запомнила. Ты же вернулся тогда такой… Вздёрнутый, нервный… Вспыхивал вообще на всё!.. На себя был не похож, отходил очень долго… Конечно, я помню! Даже мама обалдела тогда. Всё костерила ваших командиров, грозилась бошки им поотрывать…
- Так они-то как раз были не при чём. Видишь ли… Тогда это было секретно, теперь уже – нет, и можно рассказать. Это случилось из-за сотрудничества с пришельцами, с той самой высокотехнологичной расой…
- С аллаксетами? 
- Ну да. Тогда это старательно держали в секрете. Но мы знали. Был засекреченный объект, где они курировали различные эксперименты с почвой и растениями. Скрещивали культуры со своей планеты с нашими. То ли пытались внедрить какие-то молекуляные структуры из своего мира на нашей планете, то ли наши пытались для себя приспособить… Чёрт его знает, я в этом не Копенгаген, как говорится. Ну и вот… был у нас борт, который постоянно туда летал, отвозил учёных. Ребята пили там с ними и отдыхали недельку-другую, а потом отвозили их обратно. Ну, в перерывах те успевали что-то там выкопать, что-то посадить, снять показания приборов… и в итоге все довольные возвращались обратно. Наши на аэродром, те в свой институт. Я эти подробности знаю хорошо, потому что Саша с Витей как раз туда и летали. Это был их экипаж. А мне тогда оставалось полгода до пенсии. И вдруг меня вызывает комэск…
     Он неожиданно замолчал. Он не предполагал, что теперь, когда он решился открыто заговорить об этом, воспоминания набросятся на него с такой беспощадной, оглушающей силой – словно удар ветра по фюзеляжу на взлёте. Но теперь пугаться было уже поздно: память оторвалась от бетонной полосы привычных будней. Нельзя ни приземлиться, ни повернуть назад. Только лететь вместе с ней, набирая высоту – чтобы с этой высоты прожитых лет вновь взглянуть туда, где навеки остались плоский зелёный мыс, врезанный в синие волны залива, маленький аэродром на самом кончике мыса и длинный одноэтажный домик неподалёку на холме… 

*     *     *     *

     Андрей протянул ему бумагу, снял очки, положил их в футляр и привычным жестом засунул в нагрудный карман.
- Я тоже ничего не понимаю, Олег Иваныч, но тут без вариантов. Придётся именно тебе лететь. Претензий к экипажу Коробкова у них нет, все задания были выполнены чётко. А теперь вдруг приходит вот эта хня.
     Олег кивнул, глядя в распечатку приказа:
- А с кем лететь?
- Командиром назначен Халтура. Само по себе уже интересно. Ну, ты его знаешь… Праваком наш Мишка Олтаржевский. Бортмехаником Гостихин, тоже из того полка. И из другого экипажа. Ну может, видел его… Долговязый, белобрысый. Невнятный такой.
- Этого не знаю... Да, действительно хня какая-то.
- Штурманом должен был Желтов лететь. Но он заболел. Лёг на операцию. Мы хотели сами заменить – ну хоть из Мишкиного экипажа им штурмана дать. Но сверху запретили. Сказали – ждите инструкций. Теперь вот пришёл приказ – на тебя.
- Ну, пришёл так пришёл, - вздохнул Олег, возвращая бумагу на стол командира.
- Да ладно тебе, Иваныч, ну чем плохо – пообщаетесь там тепло с тружениками сохи, здоровье поправите – и обратно.
- Издеваешься? Ребята молодые, а мне полтинник уже. Три дня пить… Здоровье уже не то!
     Комэск засмеялся:
- Да брось скромничать! До полтинника тебе ещё полгода. А пока ты свеж и молод!
- По документам…
- Да иди уже, - махнул на него рукой Андрей. – Душный старикашка!
     Олег усмехнулся и покинул кабинет начальника. В этом внезапном назначении его штурманом в незнакомый, неслётанный экипаж он не видел ничего хорошего. Какой смысл заменять опытных, заведомо готовых к секретному заданию офицеров совершенно случайными людьми? Не только из разных экипажей – вообще из разных полков! Да и выбор командира воздушного судна показался ему несколько странным.
     Илья по прозвищу Халтура, назначенный командиром, служил как раз в соседнем полку. Ему было лет тридцать пять – сорок; Олег был шапочно знаком с ним и знал больше по рассказам – но хорошо помнил, что в рабочих разговорах сослуживцы порой упоминали о нём, болезненно морщась. Лётчиком Халтура был мягко говоря посредственным, но при этом был хвастлив, любил выпендриться и порисоваться и мнение о себе имел чрезвычайно высокое. Фамилия его была Халявин – но давным-давно кто-то из командиров, проверяя его документацию, в сердцах сказал: «Да это не Халявин, это Халтурин какой-то!» Прозвище прилипло мгновенно, поскольку идеально отражало профессиональные качества Ильи. Почему из сотни лётчиков, способных поднять в небо этот тип самолёта, командиром выбрали именно его? Несколько обнадёживало, впрочем, что вторым пилотом должен был лететь Миша Олтаржевский – перспективный парень, в силу юности несколько резкий в поступках и суждениях на земле, но довольно надёжный и спокойный в небе. Олег хорошо знал по опыту, что иногда толковый правак мог вполне компенсировать слабого командира и уравновесить экипаж – но всё равно на старости лет экспериментировать как-то не тянуло. Да и его собственное назначение в этот экипаж казалось какой-то ошибкой. Ведь последние несколько лет он выполнял обязанности штурмана эскадрильи. Кому и зачем потребовалось сдёргивать его с командной должности ради рядового полёта на засекреченный огород? И почему на этот раз вместо обычной недели – двух учёным выделили на экспедицию всего три дня? Кому выгодно гонять туда-сюда порожняком военный борт?
     Вопросов было больше, чем ответов. И после оформления документов Олег отправился в общагу соседнего полка переговорить с Халявиным в надежде, что тому известно больше. Там же, на общей кухне, он застал и Сашку Коробкова, и Мишу, и незнакомого ему прежде бортмеханика, определённого в их новый экипаж. Быстро выяснилось, что никто ничего толком не знает, и все точно так же обескуражены внезапным отбором – кроме, разве что, командира судна. На фоне понурого расстроенного Сашки особенно явно видно было, как он обрадован и горд. Он был оживлён и весел и по-хозяйски расхаживал по кухне – то открыть форточку, то подвинуть стул. Он не вызвал особой симпатии у Олега – было что-то развязное в этих его брожениях из угла в угол, да и во всей его фигуре. Халявин был среднего роста, поджарый, с чуть кривоватыми ногами; черты его лица с широкими скулами были несколько резковаты, а карие глаза смотрели с каким-то вредным, насмешливым прищуром. Его можно было бы назвать красивым, если б не эти заострённые, злые, как у хищной птицы, движения и взгляды. Следя за перемещениями Ильи по комнате, Олег вскоре разглядел и ещё одну особенность, которая сразу не бросалась в глаза. Уши у Ильи были несимметричны: правое прижато к голове, а левое немного оттопырено. И эта незначительная деталь отчего-то ещё больше убедила Олега в том, что человек этот ненадёжен и не заслуживает доверия.
- Ладно, чёрт с ним, слетаем, - с деланым равнодушием подытожил Халявин после недолгого обсуждения. – Там на месте разберёмся, что им из-под нас надо. Сан Саныч, сколько вы обычно горючего брали на семерых, чтоб точно хватило?
- А когда как. Это от фактора Х зависит. Иногда среди селекционеров попадались… как бы это сказать… Существа другого пола, водке предпочитающие более изысканные напитки.
- О, даже так! – оживился Халявин.
- Но ты особо-то не рассчитывай, - осадил его Коробков. – Если экипаж собрали, как Бог на душу положит, то что-то мне подсказывает, что учёных вам таких же подсунут.
- Таких же – это каких? – несколько резко уточнил Халтура.
     Сашка с Олегом хотели было посмеяться и как-нибудь едко пошутить, но вовремя заметили, что Халтура совершенно серьёзен: глаза его блеснули, и опустились углы длинного, с красиво очерченными губами, рта. 
- Каких… Набранных методом тыка, - спокойно произнёс Олег.
- Да какой, к херам собачьим, «тык»? – возмутился Халявин. – Приказ сверху секретный – это вам «тык»?!
- Ну а логика какая по-твоему, Илюх? – пожал плечами Сашка, закуривая очередную сигарету.
- Не знаю.
- А это не пересекается с тем медосмотром, на который нас погнали? - подал голос молчавший до этого Миша Олтаржевский, почесав висок. – Это же как-то было, вроде, тоже с пришельцами связано…
- Ну нет, это совсем уж какая-то дрянная конспирология, - поморщился Олег.
- Но осмотр и вправду был странный, - возразил Гостихин. – Приборы эти, замеры активности мозга… Разве что в зад фонариком не светили!
     Бортмеханик был в точности таким, как описал его Андрей: долговязый и белобрысый, непонятного возраста, и из всего его лица с узким ртом и скошенным подбородком запоминались разве что белёсые брови и ресницы. Олегу он не понравился: было что-то скользкое в том, как он смотрел своими маленькими глазками и как быстро отводил их в сторону, едва собеседник пытался поймать его взгляд.
- Ай, да любись оно всё конём! – махнул рукой Халявин. – Чего тут гадать… Надо так надо. Сориентируемся по ситуации. Бог не выдаст – свинья не съест! Хотя, конечно… - и он с удовольствием добавил пару нецензурных выражений. Но по всему видно было, что он лукавит, и вылета на задание ждёт с жадным нетерпением.
     Накануне вылета экипаж вызвали к командиру полка, в котором служил Халявин. Тот отрывисто и резко сообщил, соблюдая строгую секретность и тыча пальцем в бумаги, извлечённые из коричневых конвертов:
- Иметь в виду, что пойдёте с сопровождением. Смотрите сюда и запоминайте! Выглядит – вот так! Опознавательные знаки – вот! Нанесены на крылья и на фюзеляж. Меняют цвет с фиолетового на бордовый. Бортового номера нет. Кто видел, говорят, не спутаете: металл выглядит иначе. Отлив особый и блеск другой. Соответственно, что требуется от вас: никаких, повторяю, никаких сообщений в эфир не давать!.. Кроме вашего борта в коридоре никого нет! Всё ясно?..
- А если он сам выйдет на связь, что делать, товарищ полковник?
     Командир покрылся пятнами; кажется, даже оторвал зад от стула и рявкнул:
- Да нах…й ты ему сдался, Халявин?! С…ка, что конкретно тебе непонятно?! Я, б…дь, что, не по-русски сказал?! Молчать, б…дь, в эфире! Ни в какие переговоры с ним не вступать! Сопровождение игнорировать! Полностью!
- Есть, товарищ полковник.
     Увидеть пришельца вблизи, своими глазами… Что ж, если их борт не призван стать для него подвижной мишенью (чего все они втайне опасались, и оттого не озвучивали в разговорах) – наверное, это будет интересно! Впрочем, а вправду ли это пришелец?.. Выглядеть-то он будет как Су-35, разве что перекрашенный в синий цвет… В глубине души Олег сомневался в существовании высокотехнологичной расы механических полиморфов, наделённых разумом и эмоциями, сопоставимыми с человеческими. И, скорее всего, сомневался не он один.

*     *     *    

     Наступил день отлёта. На медкомиссию Олег подошёл сразу за Гостихиным – тот стоял в коридоре в ожидании своей очереди, как-то нелепо сложив руки перед грудью и вытянув шею, отчего походил издалека на испуганного суслика у норы. Но на гладком лице его с белыми бровями и ресницами читался не испуг, а что-то мелкое, крысиное, как у сбежавшей лабораторной мыши. За Олегом занял очередь Миша Олтаржевский. Ещё когда он шёл по коридору, Олег невольно обратил внимание на то, как ярко Миша выделяется на фоне других лётчиков: статный, широкоплечий, с уверенным взглядом голубых глаз. Он подошёл к Олегу и поздоровался; рукопожатие у него было быстрое и крепкое, а рука тёплой. К такому рукопожатию и такой фигуре, казалось бы, должны были прилагаться твёрдые мужественные губы, волевой подбородок и гордый профиль, но всё было как раз наоборот. Черты лица у Миши были мягкими и плавными – он был красив ещё той незрелой юношеской красотой, которая обычно быстро теряет невинность, увядает и гаснет, столкнувшись с несовершенством, грязью и ложью взрослого мира. Но с Мишей этого по какой-то причине не произошло.
     Из медкабинета неожиданно вышел Борька, самый давний и закадычный друг Олега, и непритворно обрадовался:
- О, Шип!.. Это же у тебя сегодня вылет с Халявиным?
- Да.
- Ты, главное, помни, - Борька назидательно поднял указательный палец, - если решишь тряхнуть стариной, смотри, чтобы старина не отвалился!
- Борька, иди ты, - беззлобно усмехнулся Олег. – Мне столько не выпить.
     Борька захохотал, как всегда, краснея и запрокидывая голову, хлопнул его по плечу и ушёл. Вот интересно, кто кроме Борьки стараниями Халтуры уже в курсе, что сегодня их борт вылетает на секретное задание?.. Должно быть, уже оба базирующихся на аэродроме полка.
     Зайдя в кабинет, Олег невольно скосил глаза на движение справа от себя. У стены стоял древний шкаф со стеклянными дверцами, с приколотой изнутри кнопками бумагой. Он отразился в этих дверцах, проходя мимо: среднего роста мужик с обширной лысиной и растущим животом. Любоваться было решительно не на что, и Олег отвернулся.
     Самолёт, заправленный топливом и подготовленный к полёту, ждал их на поле. Он возвышался, основательный, тупоносый, с ровной сигарой фюзеляжа, и казался немного нахохленным из-за высоко расположенных крыльев с винтами и высокой стрелы хвостового гребня. Как будто ему тоже было не очень по душе, что вместо привычного экипажа сегодня его поднимут в небо совершенно незнакомые люди. Откровенно говоря, Олегу этот конкретный самолёт тоже нравился не очень: это была одна из очередных попыток модернизации популярной некогда модели. И не самая лучшая, и безнадёжно устаревшая на данный момент – но что давали, на том и летали, выбирать не приходилось. Больше всего Олега раздражало, что в этой модификации выпуклый блистер штурмана был заменён плоским иллюминатором. Первоначально не предполагалось, что эти самолёты будут использоваться в военных целях, но жизнь судила иначе. И теперь перед их экипажем стоял, готовый подняться в небо, именно этот небольшой транспортный борт. Выполнив предполётный осмотр, они стали ждать пассажиров. Долго ждать не пришлось: у края лётного поля на земле сидели люди – и, едва они догадались, что под крылом самолёта стоят не техники, а экипаж, как немедленно засуетились и начали копошиться, поднимая раздутые сумки и рюкзаки.
- Наши? – предположил Гостихин, вытянув шею и подавшись вперёд.
     Халявин вгляделся в группу у края поля и присвистнул:
- Ипать!.. Вы серьёзно?!
     Все три фигуры, приближавшиеся к самолёту, были женскими.
- Повезём баб, - произнёс Гостихин. И как-то так произнёс, что в этой как будто простой констатации факта прозвучали разом все оттенки смысла и удивления, которые были возможны в этой ситуации. Но Олег видел, как в лице и голосе у них – и у командира, и у бортмеханика – что-то неуловимо изменилось; в них появились скрытое ожидание и запрятанная жадная тоска. Ему не раз приходилось наблюдать эту перемену, и ничего приятного в ней не было: примитивная, звериная реакция самцов на приближающихся самок. В которых ничего уже не имело значения, кроме пола. 
     Женщины подходили к самолёту всё ближе. Издалека они показались Олегу совсем юными, непривычно хрупкими на фоне аэродрома и совсем эфемерными. Все три были стройными, с хорошей фигурой. Одна из них, блондинка, была покрупнее и повыше; другие две, тёмненькие, одна со стрижкой каре, другая с длинными волосами, были чуть пониже. И Олег поймал себя на глупой мысли, что картина эта здесь, на военном аэродроме, настолько неправдоподобна, что впору поверить, будто он смотрит фильм на гигантском экране. Тем более что в фильмах частенько вместо реальных людей снимают людей неестественно красивых и идеальных… Впрочем, когда женщины подошли ближе, он с облегчением убедился, что все три были вполне обычными и живыми, без наложенных фильтров экранного лоска. И молоды были только двое; третья же, со стрижкой – судя по всему, руководитель – была постарше. Внимательно просканировав их глазами, она обратилась к Олегу – скованно и даже несколько сурово:
- Здравствуйте. Вы командир Халявин?
     Халтура тут же приосанился и шагнул вперёд:
- Я командир.
- Очень приятно… Ну, вы… Подскажите, пожалуйста, как нам и что… - она выдохнула, и стало заметно, что волновалась.
- Ну-у, как и что, - с улыбкой повторил Халявин, глядя ей в лицо и слегка наклоняя голову; голос у него при этом стал мягким и вкрадчивым. – Всё очень и очень просто. Добро пожаловать на борт! Полезайте в самолёт. Вот по этой лесенке. Не смущайтесь, это и есть трап.
- А багаж куда? – бесцеремонно спросила та, что была повыше и покрупнее. Светлые волосы её были сплетены в небрежную косу, и короткие выбившиеся пряди у лица шевелил ветер – но эта романтичная картина никак не вязалась с её голосом, громким и наглым. – Туда же затаскивать?
- Багаж с собой, - оживился Гостихин, подходя к ней. – Сумки и рюкзаки складываем за сиденьями, в хвостовой части. Давайте, я вам помогу.
     Олег молча взял сумки у самой молодой девочки, повинуясь её жесту. Освободив руки, она достала из кармана джинсов резинку для волос, сунула её в рот и зажала губами. Вздёрнула локти и стала собирать в хвост длинные каштановые волосы, искоса разглядывая экипаж, но обходя взглядом Олега. Несмотря на её очевидную юность – на вид ей было лет двадцать пять, не больше – в её равнодушном взгляде и в движениях скользящих сквозь волосы пальцев легко угадывалось что-то призывное, как будто бы чуть двусмысленное, как у взрослой опытной женщины. И эта резинка, зажатая губами, и вздёрнутый подбородок, открывающий молодую шею, и этот взгляд искоса на мужчин – всё подсказывало, что Олегу не померещилось.
     Халявин тем временем без приглашения подхватил рюкзак старшей пассажирки; уловив тень тревоги в её взгляде, спросил:
- Волнуетесь?
     Она слабо помотала головой:
- Нет, не очень. У меня всегда лицо такое напряжённое. Не обращайте внимания.
- Как вас зовут?
- Анна.
- Аня, я вам обещаю как командир корабля, что лично приложу все усилия, чтобы наш полёт доставил вам только удовольствие!
     Анна смущённо улыбнулась, и голос её потеплел:
 - Спасибо.
     На вид ей было лет тридцать пять – тридцать семь. Кожа её уже потеряла упругость, овал лица начал оплывать, проявились носогубные складки и первые морщины на лбу и около глаз. Вдобавок к этому стрижка каре делала темя плоским, и это плохо сочеталось с её бледным лицом и носом, который был длинноват. Взгляд был серьёзным и добрым – и, вероятно, именно поэтому Халявин сразу же обратил внимание на неё, посчитав лёгкой добычей. Вот она, уже почти отцветшая, поблёклая, не особенно интересная внешне женщина – и вдруг рядом оказывается он, военный лётчик, молодой, подтянутый и галантный. На пальце у Анны Олег, впрочем, заметил обручальное кольцо – но будет ли оно иметь значение для этой женщины там, куда они летят, на крошечном мысу, отрезанном от мира и скрытом от посторонних глаз?..
- А вас как зовут? – поинтересовался Гостихин, сопровождая к трапу блондинку.
- Кристина.
- Оч приятно, я Никита.
     Кристина была помоложе и повыше, и даже под мешковатой клетчатой рубашкой хорошо просматривались пышные формы груди, а джинсы идеально сидели на широких, округлых бёдрах. Лицо с умело нанесённым макияжем выглядело заметно свежее, чем у начальницы, но его несколько портили ресницы, слишком густые и слишком загнутые – было видно, что накладные. Может быть, из-за обильного макияжа, может быть, из-за этих ресниц Кристина совершенно не походила на сотрудницу научного института – впрочем, Олег подозревал, что просто-напросто сам мыслит устаревшими штампами, ведь в его окружении не было женщин-учёных, и он плохо представлял себе, какими они могут быть. Приходилось допустить, что современные сотрудницы НИИ вполне могут выглядеть и так, как эта Кристина.
- А я – Соня! – завязав, наконец, волосы, представилась третья пассажирка, чей багаж тащил Олег. Он молча кивнул ей, посчитав, что представляться в ответ в данном случае будет неуместно. Его занимала другая мысль: интересно, о том, что их борт будет сопровождать аллаксет, замаскированный под современный истребитель, кто-нибудь из этих девушек в курсе?..
     Пассажирки разместились в салоне. Это имя носил обшарпанный отсек с двумя рядами боковых сидений ближе к хвосту, с привинченным к полу диваном, на который было брошено покрывало, больше напоминающее грязную тряпку, и тремя парами засаленных и ободранных кресел. Диван стоял вдоль правого борта, кресла располагались по левому, ближе к кабине. Рюкзаки и сумки были сложены в хвост, за боковые сиденья; Аня и Соня выбрали места у маленьких иллюминаторов с помутневшими от времени стёклами, Кристина достала из своего рюкзака тонкий плед, постелила его поверх покрывала и уселась на диван.
- А ремень безопасности тут где? – шаря рукой под креслом, спросила Соня.
- Он не здесь, он немного дальше, - перегнувшись и взглянув на Соню в щель между креслами, откликнулась Аня. Но Соня даже не посмотрела на неё: вопрос предназначался экипажу. Илья уже подошёл к двери в кабину и вопроса, видимо, не расслышал, а Миша остановился и обернулся:
- Чуть правее.
- Спасибо.
     На диване ремней безопасности не было, и Кристина поддела Соню:
- А чё бояться-то? Командир обещал доставить живьём, с него и спросим, ежели чё.
     Соня шутку не оценила и вместо ответа демонстративно защёлкнула ремень. Олег прошёл на своё рабочее место, поймав себя на мысли, что каким бы неважным лётчиком ни был Халтура, вряд ли у него хватит дури сунуться в зону сильной турбулентности, где непристёгнутые пассажиры вылетают с кресел. Миша захлопнул дверь в кабину, и экипаж начал готовиться к взлёту. Илья запустил двигатели, старый самолёт затрясся и загудел, пахнуло маслом от гидравлики и запахом авиационного керосина. Олег настроил кресло под себя, пристегнулся и надел наушники. Затем в привычном порядке, слева направо, проверил приборы; закончив с этим, приопустил шторку иллюминатора, чтобы яркий свет не мешал работать в полёте.
     По какому борту пойдёт их сопровождение? Если по правому, он не увидит… Да, вон оно как бывает в жизни: по факту ты уже седой дед, а в голове мысль: ну хоть бы он пошёл с твоей стороны! И веришь, что этот аллаксет и впрямь пришелец с далёкой планеты, и жутко, как пацан, хочешь посмотреть на него вблизи – хоть полсекунды, хоть одним глазком!.. Несерьёзно?.. Ну ещё бы… Но так уж устроен человек. Если сердце у него есть – оно всегда молодое.
     В наушниках раздался голос Ильи:
- Ну что, экипаж, все готовы?
     И мелькнула сумасшедшая мысль: неужели Илья собирается выруливать и взлетать без «молитвы»? Да быть этого не может!
     Быть этого и не могло: ни один, даже самый плохой лётчик, никогда не допустит вылет без контроля по карте «перед взлётом». Оттого она и зовётся «молитвой» - пока не прочитаешь, не взлетишь… Худо было другое: что сама эта мысль мелькнула в его мозгу. Ведь это означало, что подсознательно он абсолютно не доверяет Халявину как командиру – гораздо больше, чем ему казалось вне самолёта. И вот это действительно было нехорошо: чутьё редко когда его подводило.
     Между тем ответа на свой вопрос Халявин, очевидно, и не ждал. И спустя миг в наушниках бодро и громко раздалось:
- Уважаемые пассажиры! Вас приветствует командир корабля. Наш самолёт выполняет рейс кое-откуда кое-куда. Продолжительность полёта – два часа. Погода на аэродроме прибытия ясная, температура воздуха плюс двадцать пять градусов. Наш экипаж – командир воздушного судна Халявин Илья Валентинович, второй пилот Олтаржевский Михаил Станиславович, штурман Шипунов Олег Иванович, бортмеханик Гостихин Никита Валерьевич, - желает вам приятного полёта и отличного настроения!
     Олег почувствовал, как под наушниками начинают гореть кончики ушей. Вот это павлин! Оставалось лишь надеяться, что своё приветствие Халтура не вывалил по ошибке в общий эфир – могут и больно наказать, одним временным отстранением от полётов тут не отделаешься… Но в наушниках была тишина: по-видимому, всё же обошлось, и рычажки эфира Халявин не перепутал. Потихоньку начали выруливание; запустили винты и проверили автофлюгер, выехали на полосу и развернулись по курсу взлёта. В наушниках зазвучал ровный голос Миши Олтаржевского:
- Контроль по карте «перед взлётом».
- Карта «перед взлётом», - отозвался Олег. – Курсовая согласована, штурман готов.
- Закрылки выпущены, бортмеханик готов, - эхом подхватил Гостихин.
- Обогрев ПВД включён, второй пилот готов.
- Управление взлёт-посадка, командир готов.
     Олтаржевский сообщил вышке, что борт к взлёту готов, и радио немедленно откликнулось желанным:
- Пятьсот сорок пятый, взлёт по готовности!
- Экипаж, взлетаем! – слегка театрально произнёс Халявин.
     Самолёт, повинуясь уверенным действиям второго пилота, взвыл винтами, завибрировал, затрясся, побежал по взлётной полосе, оторвался и легко пошёл в небо.
- Высота пять, скорость двести двадцать, - сообщил Миша.
- Шасси убрать.
- Убираю шасси…
     Дневной свет летнего неба всё ярче разгорался за старым оцарапанным стеклом штурманского иллюминатора. Самолёт, покачиваясь, неспешно приближался к точке первого поворота.
- Высота двести…
- Подходим к траверзу, - привычно напомнил Олег.
- О, штурман, да вы у нас душнила! – неприятно хохотнул в наушниках голос Халявина.
     В тех экипажах, где Олегу доводилось прежде летать штурманом, порядки были совсем другие. Все сообщения и все команды принято было произносить всегда – вне зависимости от того, насколько они очевидны. Это не только создавало серьёзную, рабочую обстановку, но и помогало всем членам экипажа чувствовать себя увереннее в полёте, зная: здесь каждый на своём месте, каждый досконально знает своё дело и готов в любой момент времени и помочь, и подстраховать. Что ж, значит, в экипаже Халявина порядки царили другие… Да и сам Халтура, видно, привык общаться с экипажем панибратски. Но ведь это работа!.. И запретить другим без веских на то причин выполнять свою часть этой работы Халявин просто не имеет права. И когда Миша чуть замешкался войти в поворот, Олег спокойно произнёс:
- На траверзе.
     Миша плавно повернул, самолёт накренился влево, ложась на перпендикулярный курс, и продолжил набор высоты. Олтаржевский вёл его ровно, чётко, очень старательно, и Олег надеялся на то, что так и будет продолжаться весь полёт. Ведь КВС за сегодняшний день вполне достаточно проявил себя для того, чтобы начать сомневаться и в его человеческих качествах, и в профессиональных. Угробить он их, конечно, не угробит, но… Олегу не хотелось, чтобы Халтура даже в самой предсказуемой части маршрута вдруг снял бы самолёт с автопилота и взял управление в свои руки.
     Погода была ясная. Описав широкую дугу над материком, они заняли коридор и пошли на высоте три восемьсот. Вскоре под крылом потянулась бескрайняя синяя пустыня моря, кое-где впадающая по краям в озёра облаков. И именно в тот момент, когда Олег подумал, что полёт проходит в штатном режиме и, вполне возможно, он просто придирается и по-старчески брюзжит лишь из-за того, что в этом задании всё с самого начала идёт не так, как он привык – в этот самый момент Халявин неожиданно отключил автопилот. И в наушниках как-то слишком уж поспешно и возбуждённо крякнул его голос:
- Взял управление слева!
- Отдал справа, - откликнулся Миша, и Олегу почудилось, будто в этой короткой реплике проскользнула лёгкая тень тревоги и разочарования.
     В доли секунды Олег сообразил, что это может значить. Он вздёрнул шторку иллюминатора – и сердце забилось быстрее.
     Слева от них, на небольшом отдалении, шёл истребитель Су-35 – тот самый, в фотографию которого тыкал пальцем командир полка. Только фото то было блёклое, в безжизненных сизых тонах плохой распечатки. В реальности же самолёт выглядел намного эффектнее и ярче. Фюзеляж и крылья его действительно отливали каким-то невиданным, неземным оттенком глубокого ультрамарина. Никакими земными словами и красками нельзя было передать эти тонкие переливы и оттенки цвета; никакая земная техника не смогла бы это запечатлеть. Олег чуть было не шепнул прямо в эфир восхищённое «ух ты!», но в самую последнюю секунду сдержался. Истребитель шёл параллельным курсом, мягко плавая по высоте, и шёл близко, позволяя разглядеть и все линии его корпуса, и воздухозаборники, и покатый фонарь кабины. «Рассматривает нас», - почему-то пронеслось в голове Олега. Но он тут же спохватился: что он там может рассмотреть, если их борт для него против солнца? «Вот умница какой, ты смотри… так подошёл, чтобы мы сами его разглядеть смогли… Ракет нет… Все держатели пустые…» Пока эти мысли неслись в голове, Олег заметил, что стрелки приборов поползли в совсем ненужную сторону. Их борт довольно энергично уклонялся с курса влево. Три градуса… Пять… Все семь!
- Правее семь градусов. Уклонились с курса.
     Халявин не ответил, продолжая медленно смещать самолёт влево. Что он делает?.. Неужели этот чудик решил подлететь поближе к пришельцу, чтобы получше его рассмотреть? Да он в своём уме?!
- Командир, мы уклонились с курса.
- Да никуда мы не уклонились, всё под контролем!
- Правее восемь градусов.
- Штурман, мы никуда не уклонялись! Молчите и не мешайте работать!
     Видимо, указание полковника полностью игнорировать чужой борт Халявин понял как-то очень по-своему. Иноземный истребитель, маня переливами ультрамарина, между тем продолжал лететь своим курсом, будто и не замечая топорных попыток Халявина подкрасться к нему поближе. Он действительно был великолепен. Блики солнца дрожали на кончиках его крыльев, на стремительных формах фюзеляжа, на гребнях и рулях высоты. Он постепенно рос в иллюминаторе по мере того, как командир сближался с ним. И Олегу уже хорошо видны были те опознавательные знаки, на которых заострил внимание полковник – они тоже светились в лучах солнца каким-то глубоким, неземным огнём, и переливались, сами собой меняя цвет из густо-фиолетового до тёмно-бордового через сиреневый и алый. В этот момент истребитель чуть довернул, качнулся с левого на правое крыло, и Олег невольно бросил взгляд внутрь его кабины. И словно разряд тока прошил его изнутри: кабина истребителя была пуста.
     Олег ещё толком не успел понять, в ужасе он или в восторге от этой картины – как вдруг пришелец круче лёг на крыло и буквально в доли секунды оказался так близко от их старого винтомоторного трудяги, что сердце предательски ухнуло и застучало в висках. И тут же стрелки приборов шатнулись в другую сторону, самолёт накренился и тело на миг ощутило невесомость. Их борт резко дёрнулся вправо и начал довольно лихо терять высоту. «Доигрался, удод?! – мысленно выругался Олег. – Обосрался?.. Выправляй теперь!»
- Высота три четыреста, - сухо сообщил в эфир Миша; в переводе это означало «Илья, быстро снижаемся, делай уже что-нибудь!»
- Левее девятнадцать градусов, - холодно добил Олег.
     Халявин ничего не ответил. Истребитель ускорился и пошёл чуть впереди; их самолёт вновь слегка болтануло, и он начал постепенно, по крошке, скрести высоту – продолжая, тем не менее, уклоняться с курса всё южнее. Олег подозревал, что в кабине пилотов разыгрывается сейчас пантомима, и очень надеялся, что Халтура окажется всё же обыкновенным дураком, а не наглухо отбитым идиотом. И огромным облегчением было спустя несколько томительных секунд услышать в эфире Мишин голос:
- Взял управление справа.
     И недовольный, бормочущий голос Халявина:
- Отдал слева.
     Миша, следуя подсказкам Олега, аккуратно вернул самолёт на прежний курс. Истребитель вновь пошёл параллельно с ними: казалось, будто он просто висит за иллюминатором, чуть покачиваясь вверх-вниз. Больше он не приближался к ним крыло в крыло; да им и одного раза хватило за глаза и за уши, слава Богу…
     Только в этот момент Олег вспомнил, что пассажирские иллюминаторы находятся с той же стороны, что и его – а это означало, что подлёт огромного чужого самолёта к самому кончику их крыла уж никак не мог остаться незамеченным их пассажирками. Живы они там? Не обделались со страху? Гражданские, да ещё женщины… Бог его знает, как они отреагировали на это чудовище за окном.
     К аэродрому назначения подошли вовремя. Но радоваться было рано: по курсу постепенно подползала засветка. Говоря человеческим языком, на аэродром, куда они должны были совершить посадку, надвигалась гроза. И шла она очень плохо: развернуться и сесть с обратной стороны было невозможно, пришлось бы лететь как раз через неё. Надо было успеть приземлиться до того, как задует шквальный ветер. Они как раз отлично успевали – без спешки, даже с небольшим запасом. И для всего экипажа было очевидным решение не тянуть лямку и быстро приземлить борт до грозы – но Халявин не дал. Довольно резко напомнив экипажу про субординацию, он понёс такую отчаянную околесицу о недопустимости и опасности этой посадки, что им втроём пришлось сжать зубы и подчиниться. Гроза приближалась очень медленно, фронт долго топтался на месте, а они всё летали кругами, сжигая остатки топлива, и Олег раздражался всё больше: ну сто раз бы успели! А поскольку туалет на борту давно не функционировал и был завален ветошью и пустыми канистрами, к моменту посадки Олег испытывал к Халявину уже неприкрытую и честную злость. Их борт крутился над маленьким аэродромом, а поодаль, всё так же поблёскивая глубокой синевой фюзеляжа, молчаливо летал инопланетный эскорт. Наконец гроза кое-как начала отползать, и они стали заходить на посадку – как раз по краю облачности: висеть в небе больше было нельзя, кончалось горючее. Олегу со злости показалось, что Халтура прохлопал бы и это, если б его вовремя не поставил в известность Гостихин. Утешало лишь то, что Халявин штурвал больше трогать не порывался, в своей бравой манере предоставив Олтаржевскому полное право садиться в тучу самостоятельно:
- Ну давайте, второй пилот, покажите нам класс! Я поправлю, если что.
     Миша вполне уверенно повёл самолёт на снижение; выпустил шасси. Из облаков выскочили чуть левее, чем нужно: на полосу шли с небольшим промазом.   
- На прямой, снижаемся, боковое триста, - подсказал Олег.
- Понял, исправляю, - откликнулся в наушниках Миша. Но Олег уже по приборам видел, что Миша стал выравнивать крен ещё до его подсказки. Вот прозвенел маркер дальнего приводного маяка; Олег продублировал его сообщение:
- На курсе, на глиссаде…
     После трели ближнего привода Миша объявил:
- Садимся! – и самолёт, плавно снижаясь, пошёл к земле, коснулся её колёсами и побежал по мокрой от прошедшего ливня полосе.

*     *     *

     Когда самолёт зарулил на стоянку и Халявин выключил двигатели, Никита Гостихин первым снял гарнитуру, покинул своё откидное сиденье за пилотами и открыл дверь кабины. Нет, пассажирки вовсе не выглядели испуганными: разобрав свои рюкзаки и сумки, они сидели на диване, ожидая выхода.
- Ну что, девочки, как вам полёт?
- Мы же вам хлопали, - удивлённо сказала Соня.
- Так нам в кабине не слышно, - пояснил Гостихин.
     Олег вышел в салон вслед за ним. И сразу почувствовал: за время полёта что-то изменилось. Он не мог внятно объяснить, что именно – но ему показалось, что теперь, после полёта, пассажирки смотрят на них как-то иначе, не так, как смотрели до. Теперь уже у него возникло чувство, будто девушки смотрят на них, как на актёров: Соня и Кристина разглядывали их с явным любопытством, а в глазах Ани он заметил отблеск азарта и весёлые огоньки. Олегу представлялось странным, чтобы вполне рядовой перелёт мог на них так повлиять. Может быть, конечно, дело было как раз в том, что их сопровождал аллаксет… Куда он ушёл, они не заметили: были заняты посадкой, а когда приземлились и затормозили, его в небе уже не было, и даже рёв двигателей давно растаял где-то вдали.
     За спиной Олега раздался довольный голос Халявина:
 - Ну что, девушки, к выгрузке с борта готовы?.. Аня, вот видите, всё прошло именно так, как я вам и обещал!..
     Азартный огонёк в глазах Ани на мгновение полыхнул так ярко, что Олегу показалось, что она сейчас рассмеётся – но она быстро потушила его и мягко ответила Халявину:
- Да, действительно. Выходит, я зря волновалась.
- Вот! Аня, а давайте я помогу вам нести сумки… Тут довольно далеко, вы утомитесь.
- Помогите лучше Соне, если можно. У неё самые тяжёлые. Там оборудование…
- Анечка, ну конечно можно!
     Олег, Никита и Миша невольно переглянулись: послеполётный осмотр Халявин явно делать не собирался, а пытаться напомнить ему об этом сейчас явно не стоило. Вздохнув, Олег собрался было взять сумки Кристины, но Гостихин опередил его, рванувшись к её багажу с какой-то неестественной резвостью.
- Эту не переворачивайте! – испуганная его прытью, громко потребовала Кристина, указывая на широкую бокастую сумку.
- Понял! Не буду.
     Из самолёта так и выгрузились: Халявин, навьюченный баулами Сони, Соня со смартфоном в руках, Аня с рюкзаком и сумкой, Гостихин с вещами Кристины, Кристина налегке, Миша, волокущий особо ценные пакеты с «горючим» и провизией и Олег с лёгким рюкзаком на плече и штурманским портфелем в руках. Идти действительно было довольно далеко; кроме того, станция располагалась на высоком взгорке над аэродромом. Прибавив шаг, он поравнялся с Анной:
- Аня, давайте я помогу вам донести…
     Она кивнула и с готовностью отдала ему сумку, поблагодарив взглядом. Сумка была не особенно тяжёлой, но её вес заставил мочевой пузырь надавить на мозг значительно сильнее, чем хотелось бы. И Олег в очередной раз тихо обругал про себя Халявина, который даже не поинтересовался, не нужно ли кому-то из экипажа или пассажиров сходить за хвост самолёта – по-видимому, командиру самому ещё не припекло, а думать о других он не умел, да и не пытался.
- Аллаксета видели? – вдруг спросила Аня.
- Да.
- Это наш куратор.
- Вы его… уже не впервые встречаете?
- В виде самолёта – впервые. Очень красиво.
- Да.
- Он учёный… Военный учёный, правда, но… Многие процессы Земли ему интересны в познавательных целях, не в милитаристских.
- Думаете? – скептически заметил Олег.
- Думаю, но полной уверенности нет. Пока работаем с тем, что есть…
     Продолжать разговор никому из них не захотелось, и до станции они шли в молчании, лишь изредка перекидываясь короткими репликами. Научная станция представляла из себя одноэтажный домишко барачного типа с длинным фасадом, воткнутый на лысом, очищенном от леса холме. Чуть правее и дальше возвышалась большая широкая теплица, а сзади, за домиком, лежали аккуратные прямоугольники грядок, поделенные широкими тропинками на сектора. Теплица пустовала, а на грядках, которые краешками выглядывали из-за здания справа, виднелись стройные ряды растений. Однако ни по виду колосков, торчащих на ближних грядках, ни по виду ботвы на дальних издалека нельзя было угадать, что это такое. Очевидно, это и были те самые экспериментальные растения, работать с которыми предстояло их десанту. Впрочем, эти подробности Олега уже мало интересовали: им самим предстояло ещё немало дел. И заполнение документации по состоявшемуся полёту, и выгрузка ящиков из самолёта, и все расчёты для подготовки к перелёту обратно…
- Б…я-ядь, а здесь что, тоже сеть не ловит?! – внезапно выругалась впереди Соня.
- Сонь, а тут и не будет ловить, - сказала Аня. – Объект же засекречен.
- В смы-ысле не будет ловить? Вообще? А нахрена нам тогда смартфоны взять разрешили?!
- Ну, во-первых, для фотоотчёта по работе. А потом… Я взяла, потому что там у меня много фотографий с мужем и ребёнком. Дача, дом… Много всего, в общем.
- Да ну, блин! Что здесь без телефона-то делать?! У меня же работы на день от силы, а дальше-то что?.. Пи…дец!
- Ну, Кристине поможешь.
- Кристина и сама справится…
- Сонечка, а вы как бы хотели провести эти дни? – поинтересовался Халявин.
- Ой, не зна-аю, - Соня покачала головой и плечами, обернулась к Илье, смерила его взглядом и улыбнулась. – Без телефона скучно будет. Здесь же нет ничего…
- Ну почему «ничего»? – возразил Илья. – Вот смотрите…
     Аня остановилась, чтобы поправить перекрученную лямку рюкзака и запихать поглубже термос, торчащий из сетчатого кармана, и Олег остановился вместе с ней. Соня с Ильёй ушли вперёд, и их дальнейшего разговора Олег уже не слышал. 
- А у вас сын или дочка? – вдруг неожиданно для себя спросил он у Ани.
- Дочка. Десять лет. Так скучает всегда, когда я куда-нибудь уезжаю…
- А моей семнадцать. И сыну двадцать пять. Внук вот в апреле родился.
- Ого! Поздравляю! А сын… тоже военный, как и вы?..
- Нет. Тоже в авиацию пошёл, но в гражданскую. Да и правильно, в принципе…
     Халявин впереди что-то цветисто рассказывал Соне, жестикулируя свободной рукой. Соня смотрела на него с интересом. Чёрный смартфон косился круглым глазом камеры из кармана её прямых джинсов, открывающих лодыжки; между их поясом и бесформенным укороченным свитером мелькала полоска голой кожи. Их с Аней догнал Миша:
- Олег Иваныч, вы здоровье после трудного ответственного перелёта как поправлять предпочитаете: сразу или вечерком?
- Миша! Ну не позорь при всех старика-то!
     Миша засмеялся и схитрил:
- Так я же не про вас, я про весь экипаж!
- Ну подожди. Послеполётную оформим, там решим…
     Разумеется, пить так, чтобы кое-как прийти в себя через три дня перед самым отлётом, Олег не собирался. Да он и не был особым любителем огненной воды. По молодости и глупости, конечно, бывало всякое, но с возрастом интерес к выпивке иссяк, и уже лет двадцать Олег, участвуя в застольях, выпивал ровно столько, чтобы не терять ясности ума, а утром вставать без головной боли.
     Поднявшись по пологой тропинке на вершину холма, они подошли к дому. На длинных неряшливых клумбах доцветали лохматые пионы и тянулись вверх оранжевые лилии со сжатыми бутонами. Станция выглядела простенько, почти убого. И нелепо, как деталь, по ошибке взятая из другого конструктора, смотрелась в её фасаде металлическая входная дверь. Судя по всему, её поставили недавно: монтажная пена, торчащая из щелей за коробкой, ещё не пожелтела от времени, да и ошмётки старой деревянной двери были стыдливо сложены тут же, под крайним окном. Запах внутри здания был неприятным и затхлым, с какой-то неуловимой нотой казённого, временного жилья. Прямо напротив входной двери были пустота и окно, выходящее на огород – очевидно, предполагалось, что там будет холл, но там не было ничего, кроме голых стен, узкого деревянного стола и крашеного пола. Слева и справа от пустого холла располагались «нумера», как немедленно обозвал их Гостихин – две комнаты с видом на огород в левом крыле дома и две точно такие же в правом. Обстановка в комнатах была спартанской: три койки, три тумбочки и платяной шкаф. Девушки заняли комнаты правого крыла, экипаж – левого; Олег с Никитой разместились в крайней левой комнате. В домике оказалась довольно сносно обустроенная кухня с общим столом, рукомойником, плитой и холодильником; из её окна открывался прекрасный вид на спуск с холма и зелёный край аэродрома. Точнее, открывался бы – если б не запылённое стекло и не грязный подоконник, щедро усыпанный дохлыми насекомыми. За кухней, в правом крыле, находились умывальник, туалет и подсобка, где хранился весь инвентарь – и домашний, и садовый, а напротив кухни была обширная кладовка. И это, пожалуй, было единственным по-настоящему практичным решением: отвести под кладовку не крайнюю комнату, а первую, сразу за стеной несостоявшегося холла. В левом крыле, напротив комнат экипажа, располагалась лаборатория. От которой, по большому счёту, было одно название: там стояли только большие столы и стулья и была проведена дополнительная розетка для подключения оборудования. Электричество в доме было, а вот воды не было: наполнять рукомойник в кухне, умывальник в ванной комнате, а заодно и оцинкованное ведро для слива в туалете приходилось из колодца, который был вырыт тут же, на территории станции, под холмом: от левого угла дома к нему вела тропинка. Чтобы прогнать спёртый воздух, они открыли все окна и двери в коридор; сквозняк быстро выдул затхлые, неживые запахи, и постепенно дом ожил, наполнился звуками шагов, смехом и голосами.
     Поляну накрыли ближе к вечеру, когда были закончены первые необходимые дела. Узкий прямоугольный стол из холла перетащили в комнату Халявина и Миши: кухонный был безусловно хорош, но за ним сложновато было разместиться всемером. А в холле сидеть было не на чем: на всей станции было всего четыре стула, один табурет и скамейка за кухонным столом, привинченная к стене. Расстарались именно для того, чтобы пригласить девушек: сидеть всем экипажем и не пригласить их к столу было бы исключительным свинством. Те с радостью приняли приглашение и пришли; сели рядышком на койку Ильи. Миша, Никита и Олег сели напротив; Халявин принёс стул с матерчатой сидушкой и занял место во главе стола. Произносили тосты, пили, закусывали, понемногу знакомились и постепенно раскрепощались. Разговоры становились всё длиннее и интереснее – впрочем, Олег почти не участвовал в них, предпочитая больше слушать и наблюдать, нежели говорить. Девушки разрумянились и защебетали, и он видел, как посматривает на них Халявин: так хищная птица, сидя на высокой ветке, отворачивает голову и делает вид, что ей безразлично порхание маленьких пташек внизу, над спелыми волнами поля. К тому же, с центрального места Халявину отлично было видно, кто на кого смотрит и как, и он явно запоминал это. Олег не впервые в жизни встречал таких людей – и всякий раз они вызывали у него чувство гадливости. Но ничуть не меньшую гадливость вызвали у него женщины, которые быстро и охотно принимали ухаживания таких персонажей, считая это, по-видимому, чем-то естественным и нормальным. При этом не имело значения, была ли такая женщина в отношениях или даже замужем – слишком многие в современном мире не видели ничего дурного в мимолётной интрижке на стороне.
     Он разглядывал девушек, сидевших напротив. Все три были совершенно разными – и внешне, и по манере держаться, и по жестам, и по речи, и по типажу. Ближе всех к председательскому месту Халявина сидела Анна. Сейчас, при неярком вечернем свете, сглаживающем детали, она уже не казалась такой блёклой и усталой, как показалась ему утром на аэродроме: напротив, выглядела как будто отдохнувшей и слегка помолодевшей. Взгляд у неё был внимательным и серьёзным, и Олег заметил, что она точно так же с любопытством исследователя изучает их экипаж, стараясь меньше вступать в диалог, а больше наблюдать и слушать. Она совсем не была накрашена; на аккуратно подпиленных ногтях не было маникюра, а единственными украшениями были крохотные серёжки и обручальное кольцо. Может быть, ещё и поэтому с первого взгляда Анна показалась ему и увядающей, и малоинтересной: за много лет семейной жизни он слишком привык к тому, что следящая за собой женщина всегда подчеркнёт свою красоту умелым лёгким макияжем, как это делала его Иринка. А женщина без макияжа – это что-то ущербное: или безнадёжно стареющая, или неряшливая, или чрезмерно религиозная. Но сейчас, глядя на Анну, он засомневался: а точно ли это была его собственная мысль? Или так говорила Иринка, а он просто повторял её слова внутри себя, не рассматривая их пристально? Ведь Анна была вполне симпатичной и без макияжа. Она же, рассматривая их троих, сидящих напротив, не стала надолго задерживаться на нём, а лишь скользнула наискось взглядом и отвела глаза. Он не удивился: в памяти ещё свежо было то утреннее отражение в дверцах шкафа.
     Сидящая по центру Кристина являла собой совершенно противоположный Анне типаж. На вид ей было около тридцати, но больше или меньше, определить под слоем макияжа было невозможно. У неё было довольно широкое лицо с треугольным подбородком, а редкие от природы и низкие брови были зачем-то прокрашены между волосками коричневой краской и зачёсаны дыбом вверх. Наверное, так сейчас было модно, но в этих тонкостях Олег уже не разбирался. Глаза у неё были большими, зеленовато-карими – и даже густые накладные ресницы, вероятно, были бы простительны и уместны на этом лице, если бы не те слова, которые вылетали из её накрашенных губ. Смех её был нескромным и резким, интонации развязными, а скудная, примитивная речь была обильно пересыпана скабрёзными словечками и матом, которых она совершенно не стеснялась. Кристина представилась старшей лаборанткой – но в то, что эта девушка как-то связана с наукой, Олегу теперь верилось с ещё большим трудом. Про себя он отметил, что самый приятный тембр голоса, пожалуй, был у Анны. Голос её звучал интеллигентно и располагающе, без развязных нот – и прежде, чем заговорить, она обыкновенно слегка улыбалась, глядя собеседнику в глаза.
     Третья девушка, Соня, оказалась лаборанткой-практиканткой: закончив учёбу, была направлена на практику в их институт. У неё было длинное, вытянутое лицо с крупным ртом и пухлыми губами, с которыми как-то не очень вязался маленький аккуратный носик. Длинные каштановые волосы были разложены на прямой пробор, а широкие тёмные брови были точно так же, как у Кристины, зачёсаны наверх и уложены волосок к волоску. Карие глаза её глядели в большей степени с равнодушием, нежели с интересом; она охотно поддерживала общий разговор, но речь её была простой, однообразной и как будто лишённой красок. Да и голос был каким-то блёклым, незапоминающимся. У неё была дурная привычка манерно растягивать при разговоре слова, зачастую при этом она отводила глаза куда-то в сторону и вверх и поправляла волосы, отчего казалось, будто в этот момент она думает о чём-то глубоком, тонком и сложном для выражения земными словами. А потому в ней якобы есть какая-то притягательность и загадка – в отличие от обнажённой простоты Кристины и Ани.
     Олег смотрел на девушек с грустью. Ему не хотелось думать, что в очередной раз в эти дни он окажется свидетелем такой простой и такой омерзительной сцены – когда умело подогретая дешёвыми откровениями и водкой женщина отправится в пустующую комнату в обнимку с кем-то из лётчиков, и изнутри шваркнет дрянная щеколда. Ему остро не хватало Иринки. И очень хотелось увидеть напротив её живые, весёлые карие глаза – как напоминание о том, что любовь и верность ещё не кончились в этом мире, и до сих пор есть люди, для которых они значат очень, очень многое. Но вместо этого приходилось наблюдать сцену соблазнения с Халявиным в главной роли.
     Халявин выбрал для этого действа Анну. Он многозначительно смотрел на неё во время своих монологов, интересовался её мнением по разным вопросам и соглашался, что бы она ни говорила. А в её голубых глазах по-прежнему светился озорной огонёк – и вспыхивал ярче, когда Халявин начинал рассказывать байки из лётчицкой жизни или хвалиться своим профессионализмом и смекалкой. Анна улыбалась ему и поддерживала разговор, но это было далековато от того эффекта, на который рассчитывал Илья. Он пытался подлить ей в стакан побольше (на всякий случай, заранее проинструктированные Сашкой, они взяли бутылку вина), но она отказывалась. Стакан перед ней весь вечер так и простоял почти полным. На попытки Ильи охмурить Аню Соня смотрела с презрительным недоумением, и явно пыталась поймать взгляд Халявина, брошенный хотя бы вскользь. Кристина быстро заскучала за столом и стала тоже наблюдать за Ильёй – и даже алкоголь и отчаянные попытки Никиты как-то развлечь её разговорами и шутками не особенно её развеселили.
     Вновь заговорили о полётах. Соня стала задавать, как по списку, самые банальные вопросы: не страшно ли летать, опасна ли турбулентность, не отвалятся ли у самолёта крылья и тому подобную ерунду. А Илья отвечал – уклончиво и обтекаемо, не забывая при случае прихвастнуть, и непременно в начале реплики опускал глаза и искоса кидал взгляд на Аню – как будто намекал, что всё, что он сейчас скажет, он никогда не сказал бы, не сиди сейчас Аня рядом с ним за одним столом.
- Я, конечно, лётчик уже очень опытный, - кажется, и сам вполне веря в то, то говорит, распускал павлиний хвост Илья, - да и командиром кого угодно не назначат. Тем более на ответственное задание! А вот у Миши нашего ещё всё впереди, он у нас пока летает праваком – это так у лётчиков принято называть помощника командира…
- Второго пилота, - негромко произнесла Аня. И Олегу показалось, будто она еле заметно нажала на слово «пилот».
- О, да вы и в авиации разбираетесь! – разыграв искреннее удивление, немедленно польстил Халявин. – Да, именно. Думаю, Миша у нас со временем дорастёт и до командира. Да, Миша? Наберётся опыта, научится принимать решения… Ведь в работе командира что самое главное? Это как раз умение верно оценить обстановку и принять правильное, взвешенное решение. А это ведь огромная ответственность! Вот, например, как сегодня: подлетели мы сюда, к месту назначения, смотрим – а прямо на аэродром наползает гроза! И я, как опытный командир, сразу оцениваю ситуацию и понимаю, что садиться нам нельзя. Слишком рискованно! Потому что если мы вот так, – он изобразил ладонью снижающийся самолёт, – начнём заходить на посадку, то в аккурат попадём в тучу, самолёт обледенеет, закрылки может заклинить, и тогда он упадёт. Или молния в нас ударит! А там же и шквальный ветер ещё! Попадёшь в такое на посадке – и всё, катастрофа… А я за вас отвечаю. Так рисковать недопустимо! Вот потому-то мы и ждали сегодня, пока гроза уйдёт. Видите, как много нюансов в нашей работе?
     Аня опустила глаза и немного неуверенно произнесла:
- А мне показалось, что можно было садиться сразу… Мы бы успели приземлиться до грозы.
- Ну-у, Анечка, с пассажирского кресла могло показаться что угодно, не только это.
     Она несколько секунд обдумывала ответ и колебалась. Потом решилась и подняла глаза на Халявина:
- Илья, вы меня простите, пожалуйста… Дело в том, что я врать не умею, не люблю, и… в общем, вы после своего приветствия не выключили динамик в салоне. И ваши переговоры на протяжении всего полёта были нам слышны. Поэтому… я слышала, что весь экипаж, кроме вас, был за то, чтобы садиться до грозы. Так что это мнение не совсем с пассажирского кресла.
     Олег не без удовольствия наблюдал за эмоциями, сменяющимися у Халявина на лице. Да, сегодня хищник промахнулся, и добыча ускользнула прямо из когтей. И теперь он, обескураженный и нахохленный, вернулся на свою ветку и долго не мог устроиться на ней – всё нервно поводил крыльями, глядя вниз злыми круглыми глазами. Илья довольно быстро догадался, что его позорный испуг из-за резкого манёвра пришельца тоже не остался незамеченным; сдулся, нахмурился и к Ане подкатывать перестал. Они посидели ещё минут сорок, разговоры постепенно сошли на нет, и девушки, поймав очередную паузу, поблагодарили лётчиков за вечер и ушли. Дождавшись, когда за ними закроются двери в другом конце коридора, Илья допил остатки водки из своего стакана и обрушился на Мишу:   
- Признавайся, ты не выключил?!
- Я его не трогал вообще, - сердито возразил Олтаржевский. – Вы его включили и должны были выключить…
- Должен был?! – взорвался Халявин. – А правак мне тогда на что?!
- Илья Валентинович! Я сказал «должны были», потому что лампа не горела. Вы выключили тумблер, лампа погасла. Я видел. А контакт, видимо, не отошёл.
     Халявин, держа пустой стакан в руке, мотнул головой и произнёс, усмехаясь:
- Вот с…ка!
     И непонятно было, кого именно он имел в виду – то ли заевший тумблер, то ли Аню, то ли всю ситуацию в целом.
- Ладно, я тоже засиделся, - поднимаясь, сказал Олег. – Покурю и спать. И вам спокойной ночи.
     Он вышел на крыльцо и закурил; медленно пошёл по широкой песчаной дорожке между клумбами и низкорослыми кустами туда, где тропинка начинала спуск с холма. Оттуда хорошо был виден их мирно спящий внизу на аэродроме самолёт, развёрнутый правым бортом к поросшему травой склону. Ночь была ясная, и оглушительно звенел где-то поблизости кузнечик, а второй отвечал ему издалека, откуда-то из-за огорода. Они трещали по очереди, словно маркеры приводов для каких-то неведомых, внеземных летательных аппаратов. Он снова вспомнил пережитые сегодня ужас и восторг; синий, отливающий космосом и далёкой мечтой корпус истребителя за иллюминатором – и подумал, что эта встреча запомнится ему надолго. Кинув взгляд вниз, на уснувший транспортный борт, внезапно задался вопросом: а у наших, земных машин, разве нет своего характера? По-своему они ведь тоже очень разные, и тоже… как будто немного живые. Наказал же Халтуру за бахвальство этот самолёт! «Молодец, дружище, так и надо было, - мысленно обратился к нему Олег. – Ловко ты его. Непедагогично, может, но ловко. Хвастунов никто не любит. Ни в небе, ни на земле…» 
     Конечно, было объяснение, и скорее всего самое простое. Вероятно, на этом борту лет сто уже никто не трогал рычажок, включающий динамик в салоне. Где-то что-то расшаталось, где-то что-то подзакисло… Но после встречи с аллаксетом отчего-то хотелось думать об этом иначе.

*     *     *

     Весь второй день ушёл у них на то, чтобы перетащить груз из самолёта в кладовку станции. Дело осложнилось тем, что борт загрузили здоровенными ящиками, тащить которые полтора километра, да ещё с подъёмом на холм, было совершенно невозможно. Пришлось потрошить их прямо в самолёте и таскать пакетами, в час по чайной ложке. В ящики была сложена провизия с большим сроком годности – запас для следующих экспедиций: мясные, рыбные, овощные консервы, сахар, чай, макароны и крупы; несколько мешков мелкой грязной картошки.
- Интересно, это жрать или сажать? – смеясь, спросил Миша. – Долго же она не протянет без погреба.
- Сажа-ать, - с иронией подтвердил Никита. – Вон тут и огурчики к ней на соседнюю грядку!
     Он достал из ящика железную банку с солёными огурцами, покрутил её в руках, любуясь, и как бы невзначай предложил:
- Миш, а может, спишем пару баночек? Уроним как-нибудь неудачно…
     Миша принял это за шутку и рассмеялся. Гостихин тоже улыбнулся, обнажая неровные, чуть кривоватые зубы, и продолжил перекладывать банки в пакеты. Банки складывались отвратительно: норовили завалиться друг за друга и превратиться в железный ком, из всех боков которого торчали острые рёбра. Нести их было неудобно.
- Надо бы у Кристины ту широкую сумку попросить, - предложил Олег. – Туда они хорошо встанут…
- А, точно! – обрадовался Никита. – Сейчас донесём, я сбегаю, попрошу. Если она даст, конечно.
- Всё может быть, всё мо-ожет быть! – ухмыльнувшись, недвусмысленно пропел Халявин.
     Никита осклабился на эту сальность, и по всему было видно, что шутка ему понравилась. А Олег отчего-то подумал, что если бы можно было отыскать того аллаксета и договориться с ним, он бы в несколько шагов перенёс бы им все эти тяжёлые ящики прямо к дверям станции, избавив их от нудной, физически тяжёлой работы. Он уже знал: аллаксетами они представились землянам сами, взяв за основу греческое слово, которое означает «изменяемый». И у каждого из этих существ было по две формы: они представали перед людьми или в антропоморфном виде, или замаскированными под земную технику. Обо всём этом ему по секрету рассказывал Сашка Коробков, которому это – разумеется, тоже под большим секретом и тоже под водочку – рассказывали участники предыдущих экспедиций. Да, тот аллаксет, сменив форму с истребителя на огромного человекоподобного робота, мог бы здорово им помочь. Но увы: о том, чтобы познакомиться с ним поближе, можно было даже не мечтать… И приходилось таскать груз самостоятельно, уставая вдвойне: не в пример вчерашней свежести после грозы сегодня над мысом висело душное марево, а в небе ослепительно сияло белое июньское солнце. И чем выше оно поднималось, тем отвратительнее ощущался путь по раскалённому аэродрому с тяжёлыми сумками в руках.
- Сашка говорил, тут где-то неподалёку пляж есть, - сказал Халявин, когда они снова, обливаясь потом, взбирались на холм; после вчерашних возлияний Илья выглядел не особенно свежим и был несколько вял и хмур. – Я бы окунулся, когда всё перетаскаем… Вроде он с той стороны, на южном берегу.
- Ого, да тут, почитай, курорт! – засмеялся Гостихин. – Море, водка, женщины и еды полный самолёт. Не жизнь, господа, а сказка!
- А то ж! – поддакнул Миша. – Жаль только, что ненадолго. Завтра уже предполётную делать…
- Ну, предполётную нам Олег Иваныч нарисует, а мы вечерочком утвердим, делов-то! – хохотнул Халявин. – Или у вас в экипаже как-то иначе было принято, Олег Иваныч?
     Вопрос был с издёвкой, поставленный заведомо подло: ни «да», ни «нет» ответить на него было нельзя. И так, и так получалось бы, что в экипажах, с которыми прежде летал Олег, царил бардак. И либо штурман отдувался за всех, полностью готовя и расчёты, и документацию к предстоящему полёту, либо же, наоборот, сваливал часть своей работы на других членов экипажа.
- Летали как все, - спокойно ответил Олег. – И готовились как положено.
- Какой-то вы у нас слишком правильный, товарищ Шипунов, - усмехнулся Халявин. – И пить не пьёте, и правил не нарушаете… прямо пионер – всем пример! Может, вы ещё и женщинами не интересуетесь?
- Меня интересует только моя жена, - сухо ответил Олег: неприкрытое хамство Халявина очень ему не понравилось.
- Правильный ответ, Олег Иваныч, правильный.
     Окно кладовки, в которую они понемногу стаскивали банки с провизией, как и окна жилых комнат, тоже выходило на грядки – и через него было видно, как на этой жаре, пригибаясь к земле, на огороде трудятся девушки. И всякий раз, когда он с остальными членами экипажа приходил выгружать из пакетов новую часть продуктов, картинка за окном менялась, будто смонтированные эпизоды киноленты. Вот девушки измеряли растения рулеткой и записывали результат, вот считали количество побегов, бутонов, зёрен в колосьях, вот производили фотосъёмку с приложенной шкалой, вот выкапывали одни растения и сажали другие… Из-за жары и духоты очень скоро пришлось открыть окно настежь, и девушки всякий раз оборачивались, заслышав в кладовке грохот банок и мужские голоса. В комнате весело и нагло жужжали налетевшие в окно мухи, норовя сесть на влажную от пота шею или пробежаться по лбу, едва вытрешь его платком. И когда в очередной раз они все, усталые, потные, выгружали из сумок еду, Олегу вдруг почудилось, что из окна до него доносится старая песня, которая нравилась ему в детстве. Первой мыслью было сомнение: а не перегрелся ли он на солнцепёке? Советская песня пятидесятых здесь, на грядках с иноземными растениями… Откуда?
     Но музыка была реальна. Подойдя к окну, Олег понял, что долетает она откуда-то со стороны огорода. И хорошо различим стал любимый с детства голос Владимира Трошина, светло выводящий строки:
 «Мы не будем, ребята, седины
Нашей песней отпетой считать.
Сердце моё стучать не устанет,
Комсомольское сердце в груди.
Старость меня дома не застанет:
Я в дороге, я в пути!»
     Пластинка с этой песней была когда-то у его отца… А сам Олег много лет тому назад мечтал вырасти и стать именно таким человеком, о каком пелось в этой песне. Пламенным и верным комсомольцем, коммунистом, патриотом своей огромной страны… Удалось ли ему это? Ему – да. А вот Родины – той, советской Родины, его страны – не стало. И теперь непонятно было, зачем они нужны такие здесь, в новом мире – открытые, честные, верные, до сих пор живущие совсем другими мечтами, другими идеалами… Неужто лишь для того, чтобы такие, как Халтура, открыто смеялись над их честностью и принципиальностью, над их стремлением жить по совести, а трудиться хорошо?
     Но вот ведь как бывает: в момент несправедливой обиды вдруг откуда ни возьмись приходит порой неожиданное ободрение. Маленький, но яркий, как солнечный зайчик, привет, дорогие сердцу слова…
     Поискав глазами источник звука, Олег заметил в дальнем углу огорода, возле рыхлой пустой грядки, перевёрнутое пластиковое ведро, на котором стоял крохотный чёрный приёмник. «Какое-то местное радио, что ли?.. Что ещё здесь можно поймать?»
- О, глядите-ка, девушки, по ходу, уже закончили! А нам ещё полдня таскать… - подходя к окну, сокрушённо заметил Гостихин. Тут и Олег обратил внимание на то, что в огороде, подставив солнцу согнутую спину в светлой футболке, трудится только Аня. А скамейки Кристины и Сони пустуют рядом, и на грядках лежат тяпки, перчатки и лопаты.
- Они не закончили, - услыхав реплику из окна, дружелюбно откликнулась Аня. – Окунуться пошли. Жара просто невозможная! А тут пляж рядом.
- А вы что же отрываетесь от коллектива? – спросил Халявин.
     Аня засмеялась:
- Так это не я от коллектива, это коллектив от меня… Я так, как они, не умею. Не собраться будет потом, если расслаблюсь. Я лучше сначала всё закончу, а после уже отдыхать.
- Ну, удачи вам тогда!
- Спасибо.
- А знаете что, товарищи, - сказал Халявин, едва они вышли в коридор, - я тоже за то, чтобы сделать перерыв. Консервы от нас никуда не убегут.
- Да там на пару ходок всего осталось-то, Илья… - возразил Миша. – Может, лучше уж закончим, а потом с чистой совестью на пляж?
- Да ну нет, мы охренеем, - подхватил Гостихин.
- Поддерживаю, бортач! – энергично согласился Халявин. – Ну, мы тогда с Никитой сделаем перерыв. А вы как хотите…
     Было ясно, откуда такая спешка: каждая ходка к самолёту за провизией и обратно с грузом занимала у них приблизительно сорок минут времени. Рассчитывать на то, что девушки будут плескаться в заливе настолько долго, едва ли приходилось. Илья и Никита, углядев за теплицей тропу, ведущую в южном направлении, поспешили на берег, а Олег с Мишей, переглянувшись, вышли обратно в зной и стали спускаться на аэродром. Нетрудно было догадаться, на что ещё, кроме встречи с лаборантками на пляже, надеялись эти двое: что к моменту, когда они вернутся со своего перерыва, почти всё уже будет перенесено силами оставшихся членов экипажа. А им, отдохнувшим, останется только сделать вид, что они тоже трудились со всеми наравне, не покладая рук – да и то, если они вообще соизволят вернуться.
- А вот что, Миша, - предложил Олег. – Давай-ка мы с тобой сделаем так. Перенесём ровно половину оставшегося. И тоже пойдём отдыхать. А вторую оставим нашим пловцам.
- Добже, Олег Иванович, давайте так!
     Он уже заметил у Миши эту привычку: вместо «хорошо» отвечать по-польски «добже». И подумал, насколько по-разному воспринимается та или иная особенность в зависимости от характера человека. Ведь в устах Ильи иностранное словечко прозвучало бы как рисовка, как ещё один вариант обратить на себя внимание. В устах Миши это звучало совсем по-другому: как лёгкая шутка, как озорная петелька, связывающая его с детством.
     Они сделали ещё две ходки к самолёту и обратно. И оба раза, разгружая пакеты и сумки, Олег слышал, как долетали в открытое окно старые советские песни.
     Когда спустя полтора часа они вдвоём с Мишей вышли по тропинке к небольшому дикому пляжу, то ещё издалека заслышали громкий смех Кристины и увидели именно то, что и ожидали: вся компания полулежала в ажурной тени дерева, разместившись вокруг подстилки, где стояли бутылки, стаканы и нехитрая закуска.
- Эй, курортники! – крикнул Миша, первым спускаясь по тонкой тропке с поросшего деревцами взгорка. – Как водичка?
- Отличная, сорок градусов! – приподнимая бутылку, осклабился Никита. - Давайте к нам!
- А Анька где? – громко спросила Кристина. – Так и ковыряется там до сих пор, что ли?
- Да.
- Во долбанутая!
- Она же вас ждёт.
- Зачем?.. Мы своё почти всё сделали. Завтра закончим. Там немного осталось.
     Кристина валялась на животе, болтая согнутой в колене ногой; по пояснице и по бедру у неё вились округлые узоры татуировок. Ярко-оранжевый купальник почти весь состоял из бесстыдно узких ленточек и полностью оголял попу. И Илья, и Никита смотрели в основном на Кристину и болтали с ней, а Соня, надувшись, сидела рядом с Ильёй и молчала.
- Ребята, мы свою часть перетащили, вам раза на два там осталось, - подходя ближе, сказал Олег.
- А, ну… завтра перетащим, - вяло махнул рукой Халявин. – Не убежит.
     На руке его, от плеча до локтя, был набит обвитый лентами и надписями Ил-76, вылетающий из пафосно клубящихся облаков. Издалека татуировка Ильи показалась Олегу огромным грязным пятном на коже – и оттолкнула так же, как отталкивали и характер, и привычки этого человека.
- Завтра не успеете, предполётная.
- Штурман, ну вы всё-таки душнила!
     Илья захохотал, и тут же с готовностью загоготала Кристина.
- Да мы с утра, - попытался заверить Гостихин, но вышло неубедительно.
     Олег с Мишей переглянулись и молча прошли к воде. У самой кромки мелких, беззвучных волн постелили покрывала, стащенные с коек, разделись и с наслаждением окунулись в прохладную воду залива. Миша вбежал туда в два прыжка, нырнул с головой, вынырнул и поплыл сажёнками, быстро работая руками. Буквально через две минуты он был уже далеко от берега. Соревноваться с ним Олег не собирался, заплыл немного вглубь и поплавал вдоль берега в своё удовольствие, чувствуя, как вода смывает усталость и пот. Из волн залива он увидел, как с холма спустилась Аня. Подошла к компании под деревом, переговорила о чём-то с Соней и Кристиной, тихо ответила на какие-то нетрезвые реплики Халявина и Гостихина. Потом тоже постелила своё покрывало поближе к воде и стала раздеваться. Под футболкой и шортами оказался простой открытый купальник с голубыми и синими разводами. И, хотя кожа бёдер и живота слишком явно выдавала, что этой женщине давно уже не двадцать, фигура её всё ещё была хороша. Особенно гармонично смотрелась грудь: если у Кристины она была чуть великовата, а у Сони явно маловата, то Ане в этом смысле повезло. Пропорции её тела были близки к идеалу – по крайней мере, тому, каким он представлялся Олегу. Он бы беззастенчиво любовался Аней и дальше, если б его внимание не привлекла ссора на берегу. Под деревом разразилась перепалка, участниками которой были Халявин и Соня. Вскочив, они кричали друг на друга – одновременно, отчего нельзя было разобрать слов. Наконец Соня с размаху швырнула в Илью пустой пластиковый стакан, проорала что-то обидное, схватила свои вещи и побежала вверх по тропе. Аня тоже обернулась на крик и наблюдала эту сцену с явной тревогой. Потом подошла к оставшимся – по-видимому, попыталась выяснить, что произошло. Однако после пары реплик усевшийся было Халявин вскочил вновь и резким жестом указал Ане на её покрывало у воды, сопроводив свой жест нецензурной бранью. Лицо у него было пьяное и очень злое. Никита и Кристина смотрели снизу молча, не вмешиваясь; Кристина улыбалась. Аня опешила, стушевалась и отошла. Вошла в воду, погрузилась по шею и поплыла брассом, стараясь не встречаться взглядом ни с Олегом, ни с Мишей. Плавала она довольно долго, а после купания быстро оделась и сразу же ушла.
     Олег с Мишей последовали её примеру. Уходя, они заметили, что трио под деревом было уже основательно поддатым и явно не собиралось прекращать праздник. И в спину им ещё долго долетали отдельные громкие слова и нетрезвый хохот.
     У станции они увидели Соню. Она сидела на табуретке между разрытых грядок и как будто плакала, спрятав лицо в ладонях. Миша, кивнув Олегу, шагнул в сторону и направился к ней. Она на мгновение отняла руки от лица, чтобы понять, кто идёт – но тут же отвернулась и закрылась снова. Однако Олег успел увидеть, что углы губ её слегка опустились, а в глазах промелькнула тень разочарования: она явно ждала кого-то другого. Он не стал останавливаться и прошёл прямиком в свою комнату. Он слишком устал за день: таскать тяжеленные сумки с тем же азартом, что молодые парни, он уже не мог, и разгрузка самолёта далась ему очень тяжело. Его уже совершенно не интересовало, на что обиделась Соня и удалось ли Мише её успокоить. Хотелось только добраться до койки и хорошенько выспаться. Засыпая, он видел на закрытых веках согнутую спину Ани, чёрный приёмник на перевёрнутом ведре, голую попу Кристины и горячий ветер, пролетающий под лопастью винта, чтобы пригнуть высокую траву у края лётного поля.

*     *     *

     Проснулся Олег рано. Вокруг стояла тишина, в незашторенное окно лился яркий утренний свет. Он дотянулся до наручных часов на тумбочке: было без пятнадцати шесть утра. Спать уже не хотелось. Накануне он, утомлённый, заснул очень рано, и потому чувствовал себя вполне отдохнувшим. На соседней койке прямо поверх покрывала спал полураздетый Гостихин. Вид у него был помятый, да и воздух в комнате был откровенно несвеж: накатили парни вчера весьма основательно. Да ещё на жаре… Олег приоткрыл окно, оделся и пошёл умываться. Ванная комната, отделённая от туалета фанерной перегородкой, была крохотной и узкой: там едва помещались умывальник и стиральная машина. Зачем её сюда приволокли, было непонятно, ведь водопровода здесь не было и в ближайшее время не предполагалось. Она просто стояла, как памятник абсурду, обвитая своими же трубками и проводами. А на ней стояла большая железная лохань с ручками: стирайте и мойтесь на здоровье… В этих условиях уже неоспоримым плюсом виделось наличие септика – несмотря на то, что воду для смыва приходилось таскать вручную, всё-таки ходить в унитаз было куда приятнее, чем в ведро. Перекусив, он вышел на крыльцо покурить. Судя по ясному утру и характерной сиреневой дымке вдали, день снова обещал быть жарким. И пришла мысль: а отчего бы сейчас, пока все спят, не сходить на пляж и не окунуться, не поплавать одному в тишине? Сегодня предстоит ещё немало работы, а завтра в одиннадцать им уже улетать. Да и… вернее всего это его крайний вылет на задание. Отчего бы не оставить о нём какие-то приятные воспоминания?
     Однако пляж не пустовал. Спускаясь по тропинке, Олег с удивлением заметил на берегу, у самой кромки воды, Аню. Уже переодетая в свой сине-голубой купальник, она делала энергичную зарядку, вращая руками, скручиваясь и наклоняясь. В один из таких поворотов она заметила Олега; тут же застеснялась, опустила руки и поздоровалась:
- Доброе утро!
     Олег поздоровался с ней вежливым кивком, но внутри почувствовал лёгкую досаду: он всё же рассчитывал оказаться здесь в одиночестве. Он спустился с холма и отошёл правее, подальше от Ани, чтобы не смущать её и не мешать ей. Вода, как ей и положено ранним утром, была совершенно ледяной, но он и не планировал долгого купания. Освежившись, вылез на берег и энергично растёрся полотенцем. Краем глаза он видел, что Аня проделала то же самое: быстро окунувшись, сразу выскочила на берег. Повернувшись к ней спиной и замотавшись в полотенце, он переоделся в сухую одежду. Хотел ещё остаться на берегу, посмотреть на воду и немного побыть в одиночестве. Но именно в этот момент вспомнил про приёмник. А он ведь хотел узнать, что это было за радио, и нельзя ли его поймать дома, на «большой земле»… Он обернулся. Аня, переодетая в джинсы с накладными карманами и спортивную кофту на молнии, складывала в пакет длинную юбку, полотенце и мокрый купальник, собираясь уходить. Едва ли она обрадуется, если какой-то лысый мужик пристанет к ней с расспросами… Но любопытство оказалось сильнее здравого смысла.
- Аня, простите, пожалуйста, а что за радио вы вчера слушали?
     Она, казалось, очень удивилась, что он вдруг подошёл и обратился к ней. И смотрела ему в лицо с настороженным интересом, пока он озвучивал свой вопрос. Но едва тот был задан, напряжение сразу исчезло, и светлые глаза её потеплели:
- А! Так это не радио, это флэшка...
- Флэшка?.. То есть это ваша музыка?
- Да… У меня приёмник читает флэшки. Скидываю то, что хочу послушать, и беру с собой.
- Вам нравятся советские песни?
- Да. Старые. Сороковых, пятидесятых, шестидесятых… Очень нравятся. Хотя многим сейчас это кажется странным.
- Что же тут странного?
- Ну… Теперь у людей другие идеалы, другой взгляд на жизнь. Да и жизнь сама другая совершенно. Я вот… при Соне с Кристиной вообще постеснялась включать. Им это уже непонятно. Боялась, что осмеют. А мне это дорого.
- У моего отца пластинка Трошина была. Как раз «Комсомольское сердце». И ещё три песни. Я услышал вчера… Думал сначала, что на солнце перегрелся. А потом ваш приёмник увидел.
     Аня искренне заулыбалась:
- Вот оно что!.. Да… «Сердце моё»! Тоже очень её люблю. Это, наверное, мой гимн по жизни. Я бы и сама так хотела прожить… Комсомолкой, правда, стать уже не успела, а вот пионеркой ещё побыла!
- Вы? – удивился Олег.
- Да. Мне сорок четыре.
- Я думал, меньше…
- Увы, увы! Так что строчки про старость и седины – это как раз про меня! – и Аня засмеялась.
     Быстро посчитав в уме год рождения Ани, он понял, что так импонировало в ней: они оба, оказывается, принадлежали к тому странному, неприкаянному поколению, которое росло и воспитывалось в одном мире, а взрослеть и жить ему выпало в совершенно другом. И Олега порой накрывало очень осязаемое чувство, будто его закинули куда-то на другую планету, где всё похоже, но всё не так. И нет никакой возможности вернуться на Родину. И никогда уже не будет. Но любить-то её он от этого не перестал... Иринка без конца ругалась на современную жизнь и постоянно сравнивала с прошлым – особенно с тем, которого не застала, – но вот этой его затаённой грусти она понять не могла. Ей казалось, что он тоскует по каким-то внешним атрибутам: по красным галстукам и пилоткам, по портретам Ленина со строгим взглядом, по привычке ходить строем и хорошо учиться, да и просто по детству, где всё было таким простым и понятным… Но дело было совсем не в этом. Олегу казалось, что вся сущность человеческой жизни постепенно сводилась теперь в массовом сознании к простому существованию и чрезмерному потреблению. Люди глупели, становились жадными, эгоистичными и злыми. Иринка возражала, что люди были такими всегда. Но Олег считал, что это не так. Что именно в последние десятилетия они постепенно и неуклонно расчеловечивались, и уже ничего не интересовало их, кроме денег, власти и безудержного удовлетворения самых низменных потребностей… Он вспомнил про Илью. И спросил:
- Халявин оскорбил вас вчера?
- Попытался. Но он был пьян. Что с него возьмёшь… - Аня вздохнула. – Да и мне-то что, посторонний человек… А вы с ним постоянно летаете.
- Мы с ним как раз не летаем, - возразил Олег. – Мы все из разных экипажей. Нас назначили на этот конкретный вылет.
     Аня взглянула на него с удивлением:
- Вас тоже? Просто у нас… то же самое было в институте. Отобрали нас с девочками в эту командировку, хотя это… очень странный выбор. Мы и вместе-то с ними никогда не работали, ни одной селекции не вели. Мы вообще из разных отделов. Да и сюда никого из нас прежде не посылали. Даже и не собирались, насколько я знаю! Кому вдруг понадобилось?..
- Вот и у нас похожая история, - признался Олег. – Был постоянный борт для этих заданий, постоянный экипаж. Мой хороший друг как раз сюда летал. И тут вдруг…
- Да, интересно, почему так, - задумчиво согласилась Аня. – Меня вообще в последний момент сдёрнули, я в принципе не должна была лететь… я и отпуск спланировала…
     Они вместе подошли к станции. Олег открыл перед Аней входную дверь – и в нос им ударила резкая волна омерзительной кислой вони. Весь коридор оказался заблёван – и, судя по распахнутой двери в туалет, там дела обстояли не лучше.
- Ох… - только и сказала Аня, прикрывая ладонью нос.
     Грязные размазанные следы вели к двери Халявина и Миши. Олег, стараясь ненароком не наступить в скользкую жижу, подошёл к двери и без стука открыл её. Мертвецки пьяный Халявин валялся на койке, и рука его свисала между кроватью и перевёрнутой тумбочкой. Было ясно, что это тело проспится дай Бог к середине дня, и то в лучшем случае. Миша ещё спал, очевидно не имея понятия о том, что творится в коридоре. Олег не стал его будить и прикрыл дверь. Аня уже пробиралась по стенке в сторону закутка, где стояли вёдра, швабры и тряпки. Он негромко, но возмущённо окликнул её:
- Аня!
     Но она только отмахнулась:
- Да бросьте, Олег Иванович! Что нам теперь, дышать этим и по этому ходить? О-о, вы ещё не видели, что тут в туалете творится…
- Ну тогда давайте вёдра, принесу воды.
- Да, если не трудно!
     Убирали в четыре руки, молча, быстро, стараясь не вдыхать через нос. Где-то в середине процесса открылась крайняя дверь, и оттуда выглянул бледный взъерошенный Гостихин. Оценив обстановку и висящий в коридоре запах, он сделал страшные глаза и зажал рот ладонью.
- Только не вздумай добавить! – прикрикнул на него Олег.
- Постараюсь… - простонал Никита. – Мне попить бы…
- Вода на кухне, - довольно хмуро отозвалась Аня. – Пройдите вдоль стенки, там уже чисто. Только аккуратнее, пожалуйста, чтобы нам второй раз не перемывать.
- Окно и дверь открой у нас и на кухне, пусть протянет, - попросил Олег.
- Хорошо… - сипло согласился Никита. – Сейчас…
     В туалете действительно творилось такое непотребство, что Аню Олег туда не пустил и сам вымыл пол, стены, унитаз, ведро для слива, косяк и дверь. Аня домывала начисто половицы и стены в коридоре. Проснувшимся под конец уборки Кристине и Соне было предложено или потерпеть, или сходить в кусты. Кристина, слушая скупые объяснения Ани, материлась и громко ржала, Соня злилась. Однако помощь ни одна, ни вторая не предложили – и, сославшись на неприятный запах, поспешили выйти на улицу.
- Пусть только теперь кто-нибудь из подружек попробует мне сказать: вау, тебя на селекцию культур для аллаксетов отправили, круто! - сердито сказала Аня под конец, с силой отжимая тряпку. – Как много нового они от меня узнают!
     Олег усмехнулся, глядя на неё. Сейчас, с этим решительным и возмущённым выражением лица, с горящим взглядом и раскрасневшимися щеками, она очень походила на Иринку. Только, в отличие от неё, ругалась интеллигентно и совсем не зло. И прядь, выскользнувшая из заколки и упавшая ей на лоб, была не пшеничной и прямой, а тёмной, лёгкой и волнистой. И он всё ждал, что она отведёт её рукой – а она всё не отводила.
     Когда коридор и туалет наконец были приведены в божеский вид, он вышел на крыльцо и немедленно закурил. Да уж, что и говорить, день начался просто незабываемо! И, судя по всему, перетаскивать из самолёта остатки груза всё-таки придётся им с Мишей.
     Олтаржевский, проснувшийся позже всех, очень рассердился: и на то, что его не разбудили, и на то, что Олегу с Аней никто не помог. Разозлившись, он выгнал из комнаты вялого Гостихина, решительно сагитировал Соню и Кристину, и за две ходки они вчетвером перетащили в кладовку всё, что ещё следовало перенести из самолёта. Гостихин страдал, но мужественно плёлся вместе со всеми. Кристина поглядывала на него с усмешкой и плохо скрываемым презрением. Соня была неразговорчива и выглядела расстроенной и хмурой. Спящее тело Халявина всё так же валялось на койке и приходить в себя не собиралось. Аня сидела в лаборатории с ноутбуком; вносила полученные накануне данные в таблицы и периодически бегала на грядки что-то проверить и уточнить. Олег, вооружившись навигационной линейкой, чертил и считал на кухне маршрут и цифры для обратного перелёта. И чувствовал, что его постепенно начинают раздражать и какие-то мелкие ошибки в процессе работы, и запахи, и звуки, и даже собственные мысли. Он заметил, что сегодня даже довольно спокойный в быту Миша был непривычно зол и вздёрнут. И очень явно ощущалось, что атмосфера в доме царит напряжённая. Как будто что-то недоброе витало в воздухе, сгущалось и нависало над ними, но что, определить пока было невозможно.
     Закончив с грузом, Миша присоединился к нему для предполётной подготовки. Но мыслями витал где-то далеко. И в конце концов не выдержал: при очередном упоминании Ильи колко бросил:
- Мразь он всё-таки. Соня из-за него вчера плакала. Он же соблазнить её хотел. А она подумала, что правда ему нравится. Ну, а он что… Увидел, что она девушка приличная, и сразу на Кристину переключился. А Сонька не поняла, приревновала… Я и так, и этак ей объяснить пытался, что не конкретно в Кристине же дело…
- Да ты и не объяснишь… - Олег вздохнул. – По-моему, если женщина влюбилась, объяснять ей что-либо уже бесполезно. Сама должна догадаться, что это за фрукт. Пока своим умом не дойдёт, стараться ей глаза открыть бессмысленно.
- Но попытаться-то можно… - буркнул Миша. – Не могу я спокойно на это смотреть!
- Попытаться надо, - согласился Олег. – Только чудес ждать не стоит.
- Это верно… - невесело согласился Миша. И, помолчав немного, добавил:
- Честно говоря, не нравится мне это задание, Олег Иванович. Не знаю, почему. Стрёмное оно какое-то. Свалить бы уже отсюда поскорее…

*     *     *   

     С Халявиным Миша всё же закусился. Терпел долго, до самого вечера, и даже на утверждении плана полёта был почти спокоен – тем более что Илья, придя в себя, за утреннее происшествие извинился, и на рабочие темы не ёрничал. Но ближе к закату, когда, закончив все дела, они напоследок окунулись в залив и сидели на берегу, глядя на тихую вечернюю рябь, Миша не выдержал и спросил в лоб:
- Илья, я, конечно, всё понимаю… Ты у нас большой ценитель женщин, и всё такое… но зачем, скажи, морочить голову порядочной, честной девушке?.. Это подло!..
     Халявин хмыкнул и покосился на Мишу:
- Если ты про Соню, то никому я голову не морочил. Сама за мной бегает. Просто мозгов ещё нет и опыта. А порядочных и честных женщин, Миш, не бывает. Чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше.
     Они сидели на берегу втроём – Олег, Миша и Илья. Гостихин на пляже не остался: по-видимому, он всё ещё не терял надежды остаться с Кристиной наедине. Но шансов у него не было – и это, кажется, было видно всем, кроме него. Кристина весь день исподтишка кидала недвусмысленные взгляды на Халявина, стоило Гостихину отвернуться, а Халявин подмигивал ей, стоило отвернуться Соне. Это, видимо, и выбесило Мишу окончательно, и он высказал Халявину то, что посчитал нужным. Но тот лишь невесело усмехнулся в ответ – и, немного помолчав, развил мысль:
- Есть такой старый анекдот: «все дамы делятся на три категории: на дам, не дам и дам, но не вам». Так вот, это неправда. Они все дают рано или поздно. Тебе или не тебе – это уже дело техники и везения. Но порядочность и честность – это выдумки. Всё это моментально кончается, стоит женщине влюбиться и как следует захотеть. А раскрутить и влюбить в себя можно практически любую. По природе своей все они шл…хи. Просто они никогда в этом не признаются. Вот потому каждая первая у них – порядочная, честная и не такая, как все. А на самом деле… Ложатся все. Незамужние, замужние, приличные, неприличные, с моралью, без морали… Все. И все они при этом говорят о своей утончённой высокой душе. А думают п…здой.
     В уголке губ Ильи на миг мелькнула горькая складка. Он потёр подбородок, встряхнул головой и уставился на вечереющий залив.
- Илья, извини, но… Я знаю, что ты женат. Что, ты и про жену свою тоже так думаешь? – грубовато спросил Миша.
- А я не думаю, Миш. Зачем мне об этом думать… Если у неё мозгов не хватит аккуратно под коврик замести, если вдруг что будет у неё на стороне, то разговор будет коротким, само собой. А так… Мы приличные люди, Миш. Как все. Любовь-морковь, семья, ответственность и всё такое. Но супружеская верность – миф. Все рано или поздно друг другу изменяют. Кто постоянно, кто от случая к случаю, кто разок… А те, кто божится, что они всю жизнь душа в душу прожили – простите, Олег Иваныч, - ну, что ж… «блажен, кто верует, тепло ему на свете».
- Я вашей уверенности не разделяю, - возразил Олег. – И мнения о женщинах тем более. Такие суждения мне кажутся… очень однобокими. А Мишу могут запутать. Далеко не всё так, как вы описываете…
     Илья пожал плечами:
- Олег Иваныч, да понятно, что каждый из нас останется при своём мнении. Я своё не навязываю. Просто высказал и всё. И не я начал этот разговор.
- Начал я, - согласился Миша. – Но, по-моему, прав Олег Иванович. А то, что ты говоришь – просто грязь. Или касается только тех женщин, с которыми общался ты.
- Это не грязь, Миш, это жизнь…
     Сзади зашуршал песок под чьими-то шагами. Они обернулись: к ним, улыбаясь, приближалась Аня, одетая в голубое летнее платье. Глаза её смотрели весело, и Олег вдруг понял, почему ему сперва показалось, что Аня значительно моложе: именно из-за этого её открытого, чистого, молодого взгляда.
- Товарищи лётчики! Мы с девочками торжественно приглашаем вас на праздничное чаепитие по случаю успешного окончания нового этапа селекционных работ! Если вас не смутит чай в качестве единственного напитка, то ждём и будем очень рады…
     Халявин вскочил первым:
- Аня, нисколько не смутит! Огромное вам спасибо за приглашение! И ещё… я должен извиниться перед вами и за вчерашнее, и за сегодняшнее. Простите! Мне правда очень неловко.
- Да я, в общем, уже и не сержусь… Вы были пьяны. Но спасибо, что извинились.
- Аня, вы чудесная женщина!..
     По дороге к станции Миша поинтересовался, в чём заключался этап селекционных работ, окончание которого они идут праздновать; Аня стала увлечённо и подробно рассказывать. Тропинка была узка сразу для четверых; Олег с Ильёй пропустили их вперёд и пошли на шаг позади.
- Умная баба, - вполголоса сказал Илья. – Люблю таких. С ними не скучно. С виду скромные, интеллигентные, все из себя правильные. А внутри – у-у-у, какой там ураган! Страсть, пожар, искры во все стороны. А секс с ними какой! Вы себе даже не представляете! Пощады просить приходится! – он нагло засмеялся, но тут же резко оборвал смех и демонстративно перешёл на серьёзный тон:
-  Впрочем, Олег Иванович, я помню, что вам это совершенно не интересно. Всё, пардон, я умолкаю. Эх, как жаль, что завтра нам уже улетать!..
     Олег ничего не ответил. Ему было непередаваемо мерзко.
 
*     *     *    

     Утро отлёта выдалось тихим и пасмурным – как будто станция, аэродром и весь берег мыса грустили, что люди снова их покидают. Экипаж поднялся рано; по очереди умылись и быстро пошли завтракать. Олег отдёрнул тюлевую занавеску на кухне – и обомлел: оконное стекло было прозрачным, а подоконник сиял белизной. Несмотря на то, что вчера они сидели на кухне, чтобы не бегать туда-сюда с чашками и чайником – из-за того, что занавеска была задёрнута, он не обратил на это внимания.
- Ого, это что, девушки вчера вымыли? – удивился Миша.
- Или Никиту припахали, - хохотнул Халявин. – Бортмеханик, а ну-ка признавайтесь, ваша работа?
- Нет, - процедил Гостихин, поворачиваясь к Халявину спиной.
     Было ясно, чем он так недоволен. Чаепитие накануне закончилось так, как того и ожидал Олег: Кристина ушла первой, раньше всех, сославшись на то, что не всё ещё успела уложить в свою дорожную сумку. А вслед за ней откланялся и Илья: мол, завтра в полёт и хорошо бы как следует выспаться. Олег не мог знать наверняка, но предполагал, что там, за дверью, дальше по коридору, неслышно опустился крючок, запирая от посторонних взглядов или комнату Кристины, или комнату Ильи. И ярко представилась широкая, бокастая сумка Кристины с расстёгнутой и разведённой в стороны молнией, бесстыдно обнажающей нутро… Гостихин, очевидно, тоже обо всём догадался. Он какое-то время ещё сидел с ними за столом – раздосадованный, с трудом скрывая разочарование и злость. Но уже не участвовал в общем разговоре: угрюмо молчал, а потом отрывисто попрощался и тоже ушёл спать. И наступившее утро явно не прибавило ему желания общаться с командиром.
     Кристина заглянула на кухню, когда они уже сидели над картами, утверждая маршрут, поздоровалась и жадно впилась глазами в Илью. Но он не обратил на неё внимания: и сама Кристина, и всё, что произошло между ними после вечернего чаепития, осталось для него во вчерашнем дне. Гостихин к тому моменту уже ушёл на аэродром, чтобы контролировать подготовку самолёта, а они втроём в последний раз сверяли параметры полёта. И Кристина всё медлила в дверях, надеясь, что Илья подарит ей нечто большее, чем дежурное приветствие и лёгкий кивок головой. Но Халявин смотрел на карту, лежащую на столе, и вёл по ней пальцем:
- Олег Иваныч, а что у нас по прогнозу? Мы вот здесь спрямлять будем?
- Нет, смысла нет, мы по времени выигрываем, а по расходу при этих цифрах нет.
- А при каких да?
- М-м… Я подскажу по ходу пьесы, если что.
     Он и сам думал сейчас не о полёте. Он прекрасно понимал, кто из девушек вымыл вчера вечером окно, пока они были на пляже. И догадывался, почему. И хотел подтвердить свою догадку – но знал, что едва ли выпадет шанс, ведь через несколько минут им уже спускаться на аэродром, а там будет не до разговоров про окна. А ему хотелось убедиться, что он прав. И что Аня вымыла окно не для себя, а для тех, кто прилетит сюда после. Не потому, что ей было скучно или хотелось непременно что-то сделать руками – Илья вчера поутру достаточно заставил их поработать! – а потому, что ей бескорыстно хотелось сделать что-то для других. У неё было время, была возможность, и она просто могла. Могла сделать мир вокруг себя чуточку светлее и лучше. И ему очень хотелось верить, что это так. И вспоминались строки той памятной с детства песни Трошина:
«Если зёрна добра мы посеем,
Завтра всходы поднимет заря»…
     Миша, подняв взгляд от карты, посмотрел в окно – и внезапно выпрямился и вытянул шею:
- Товарищи, а к нам Никита обратно бежит…
     Они с Халявиным выглянули в окно. Никита действительно бежал вверх по тропе, торопливо выбрасывая длинные худые ноги. И по выражению его лица было ясно, что на аэродроме случилось что-то неожиданное и очень плохое. Они втроём, не сговариваясь, быстро сложили карты и вышли из дома – как раз к тому моменту, когда запыхавшийся Гостихин достиг крыльца.
- Не взлетим, - сообщил он, задыхаясь и отводя глаза. – Топлива нет.
- В смысле нет? – не понял Халявин. – Не дают? Они что, охренели?! У нас по ТЗ дозаправка на аэродроме!
- Дают. Но его вообще нет. Сегодня ночью украли.
- Что?!?
     Халявин с Мишей побежали вниз; Гостихин, едва отдышавшись, поспешил за ними. Олег стал торопливо спускаться по тропинке. Сзади хлопнула дверь домика, и он обернулся. На крыльцо выскочила Кристина:
- Олег Иваныч, а чё, случилось что-то?
- Нет. Всё в порядке. Собирайтесь. В десять двадцать грузимся в самолёт.
- А чё они тогда так резко стартанули?
- Гм… по инструкции.
     Кристина усмехнулась:
- Лан, оки, я поняла…
     Ещё сверху, спускаясь, он увидел, что на лётном поле чуть дальше их самолёта собралась большая толпа: должно быть, весь штат сотрудников аэродрома, от начальства до техников. И в центре этой толпы, размашисто жестикулируя, орали друг на друга начальник аэродрома и Халявин. Но это не были взаимные обвинения: это было взаимное отчаяние.
     Выяснилось следующее. Утром техники привычно подогнали топливозаправщик к складу. И обнаружили, что замки срезаны, кусок ворот ангара выпилен, и бочек с авиационным керосином в ангаре нет. Ещё накануне вечером всё было на месте: тому было сразу несколько свидетелей, за показания которых начальство могло поручиться. Как и куда можно было незаметно увезти за столь короткий срок порядка четырнадцати тонн топлива с режимного охраняемого объекта, не мог внятно объяснить никто. Теперь же, после довольно жаркой дискуссии (начальник аэродрома был резко против того, чтобы кто-то посторонний раньше времени узнал о пропаже, но Халявин настоял) было принято решение связаться с командованием, доложить о внештатной ситуации и запросить помощь. Однако командир полка, что инструктировал экипаж по встрече с аллаксетом, вдоволь наоравшись на Халявина матом, в помощи отказал, мотивируя тем, что средства на керосин для их борта уже были выделены, следовательно, керосин должен быть на аэродроме.
- А где вы его отыщете, Халявин, мне пох…ю абсолютно! И сидеть вы там будете до тех пор, пока не найдёте! Срок вам даю две недели! А если через две недели не прилетите, всех под трибунал!
- Товарищ полковник! Вы родственникам хоть сообщите…
- В рот я вас е…ал, Халявин, с вашими родственниками! Как прилетите, так и сообщим!
- Понял, товарищ полковник.
     На обратный перелёт им требовалось около трёх тонн горючего. Ни при каких обстоятельствах быстро достать его здесь, в оторванной от цивилизации дыре, было невозможно. Следующая плановая поставка ожидалась только в августе. Начальник аэродрома пообещал, что попробует договориться, чтобы её сдвинули на июль – но было ясно, что едва ли это поможет: уложиться в отведённые две недели они всё равно не успеют.
     Впрочем, ещё теплилась надежда, что топливо найдётся. Такой огромный объём – под сотню двухсотлитровых бочек – надо было на чём-то вывезти. Но из закрытой зоны в обычный мир вела только одна бетонка с двумя пограничными пунктами: на выезде из секретного сектора и на выезде из ЗАТО. Без документов на груз и без тщательного досмотра никакой транспорт через них бы не пропустили. Но начальник аэродрома, связавшись с КПП, выяснил, что ни накануне ночью, ни сегодня утром с аэродрома никто не выезжал. А значит, злоумышленники скорее всего где-то надёжно спрятали керосин и вывозить его будут постепенно, по частям. И ещё остаётся шанс обнаружить преступников или их схрон, и успеть спасти хотя бы минимум, необходимый для перелёта.
    Наконец, когда иссякли все версии, обсуждения и домыслы, взмокший и взъерошенный Халявин в расстёгнутом комбинезоне спросил, где можно достать водку.
- А вам сколько?..
- На семерых, на две недели…
- Мда. Не повезло вам, ребята…
     Помимо одноэтажного научного барака на холме, аэродрома и подстанции, питающей их электричеством, в ЗАТО находился небольшой населённый пункт. Населённым пунктом он именовался в документах, на деле же это были несколько десятков частных домиков и три хрущёвки в аварийном состоянии. В этом посёлке были универсам, фельдшерский пункт, аптека и почта. Машина с товарами для магазина приходила обыкновенно в среду вечером или в четверг. И уже к вечеру пятницы винно-водочный отдел пустел. А за выходные уходили и «мускат» за 173 рубля, и портвейн «три топора». День несостоявшегося отлёта пришёлся на вторник. Оценив выражение лиц экипажа, начальник аэродрома молча открыл сейф и вынул оттуда две поллитровых бутылки водки:
- Мужики, без обид, но больше не могу. Сами понимаете… Нас теперь за этот керосин в такие места поимеют, что ни в сказке сказать, ни пером описать…
     На опустевшем аэродроме под пасмурным небом их небольшой самолёт казался грустным и сутулым – будто понимал, что сегодня так и не поднимется в небо. А чуть поодаль стояли растерянные девушки – уже догадываясь, что вылет откладывается, но ещё не зная, почему.
- Олег Иваныч, расскажите вы им, я уже не могу, - страдальчески морщась, попросил Халявин.
     Олег не возражал. Пока они шли вдоль взлётной полосы к стоянке самолёта, в голове у него успело пронестись уже очень много мыслей, первыми из которых была острая тоска и волнение за Иринку. Да она же сойдёт с ума, если он не вернётся в срок, а им с Машей ничего не сообщат о причинах задержки! За этими мыслями пришли сугубо приземлённые: о том, как лучше наладить быт на станции, коль скоро им предстоит жить тут ещё минимум две недели. И, размышляя об этом, он понимал, что сделать предстоит много, сделать надо будет быстро, задачи будут разные, а исполнение подчас непростым, и без хорошей организации тут не обойтись. И что он не станет отнекиваться, если всю организационную работу Халявин под каким-нибудь благовидным предлогом скинет на него. А скорее наоборот…
     Он видел, как менялось выражение лица у девушек по мере того, как он объяснял сложившуюся ситуацию. Соня изогнула шею, задрала лицо, цокнула языком и стала перетаптываться на месте, закатывая глаза. Кристина сперва разозлилась и привычно выматерилась, но быстро сообразила, что лично её впереди могут ждать вполне приятные дни, повеселела и кинула на Илью несколько долгих взглядов. Аня слушала тревожно, и уголки её губ постепенно опускались. Она внимательно смотрела на Олега, но ему казалось, что она смотрит скорее сквозь него и о чём-то напряжённо размышляет – будто высчитывает в уме. Она погрустнела и посерьёзнела – очевидно, как и он, сперва вспомнив о родных, встреча с которыми откладывалась на неопределённый срок, а потом сообразив, что по большому счёту вся эта ситуация не сулит им ничего хорошего. Гостихин стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и крысиные глаза его беспокойно шарили по траве, по шасси и фюзеляжу самолёта – будто искали щель, куда можно сбежать, спрятаться и пересидеть эти дни. Челюсти его как-то странно двигались, но он не замечал: судя по всему, его охватила глухая ярость, которую он тщательно пытался скрыть. Миша поначалу к ситуации отнёсся спокойно – но, видя реакцию остальных, постепенно тоже нахмурился и занервничал. Халявин крутил головой, стараясь не поднимать взгляда, переминался с ноги на ногу, тёр шею и определённо мечтал как можно скорее добраться до станции и снять стресс самым привычным способом. Олег заметил, что Аня пару раз взглянула на часы, и подумал про себя: надо же, вот она, сила привычки – ведь теперь-то ей куда торопиться?
     Но Аня внезапно спросила:
- Олег Иванович, вылет же должен был состояться ровно в одиннадцать?
- Да.
- Скажите, а здесь, с аэродрома, каким-то способом можно дать понять пролетающему мимо самолёту, что нам нужна помощь, и попросить его сесть?
- Только по радиосвязи. Но здесь запрещено садиться любым бортам, кроме военных… да, по сути, кроме нашего. Другие и не сядут. Полоса короткая.
- Я не совсем об этом… - волнуясь, Аня заправила волосы за ухо, и теперь, вблизи, он смог рассмотреть, что серьги её выполнены в виде крошечной серебряной веточки с нежно-голубой точкой камня в основании. – Ведь наш обратный перелёт тоже должен был быть с сопровождением. Не найдя нас в небе, он скорее всего прилетит сюда. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что наш самолёт на аэродроме. Сейчас десять сорок. Мы ещё наверняка успеем подать ему какой-то знак, чтобы он сел… Только я не знаю, какой…
     Они переглянулись. Весь экипаж невольно выпрямила мысль: просить помощи у пришельца?.. Посадить его сюда, на этот спрятанный от посторонних глаз аэродром?.. Первым ожил Миша. Ловя взглядом глаза Олега и Ильи, предложил:
- Расстелить посадочный знак?
- Да он же не сядет здесь, полосы не хватит, - хмуро возразил Гостихин.
- Так ему и не нужна вся полоса, - сказала Аня. – Он трансморфирует перед посадкой.
- Что он?.. – не понял Халявин.
- В робота превратится, - пояснила Кристина. Илья кинул на неё рассеянный взгляд – и, видимо, тоже сообразил, что вынужденная отсрочка отлёта не так уж отвратительна, как ему показалось поначалу. И взгляд его, на мгновение задержавшись на лице Кристины, с удовольствием соскользнул вниз, на прикрытую футболкой грудь.
- Разве аллаксет… чем-то сможет нам помочь? – усомнился Олег, чувствуя, как от одной мысли о возможности вновь увидеть пришельца сердце начинает биться быстрее.
- Не знаю, - честно призналась Аня. – Но думаю, что сообщить ему нужно. Он заинтересован в том, чтобы с нами ничего не случилось. Может, сумеет и помочь…
     Олег и Миша переглянулись с Халявиным. Решение в том, что так или иначе касалось их полёта, принимать было ему. Командир энергично махнул рукой:
- Давайте! Миша, дуй к техникам, возьми у них полотна. Никита, а ты давай бегом, предупреди ребят на вышке и начальство.
- Вы забыли, Илья Валентинович, - не двигаясь с места, холодно напомнил Гостихин, - нам запрещено контактировать с пришельцами.
- Нам разрешено, - серьёзно сказала Аня.
     Полотна нашлись не сразу. Ими никогда не пользовались за всю историю аэродрома, и где они лежат, сообразить с ходу никто не смог. Поиск затянулся, что заставило всех понервничать. Но наконец от одного из ангаров поспешили техники вместе с Олтаржевским. А вскоре у полосы, где собирались выложить посадочное «Т», столпилось всё руководство, издали напоминающее рой рассерженных насекомых.
- Не дадут расстелить, - занервничал Халявин. – Идёмте-ка, Олег Иваныч, скажем им пару ласковых…
    Но идти не пришлось. Рассерженный рой повернул сам и поспешил им навстречу. Впереди, раскрасневшись, быстро шёл главный. Следом торопился Гостихин, то и дело высовывая белобрысую голову из-за его широкой спины. Позади группу начальства догонял Миша.
- Женщины! Кто из вас Васильева?
- Я, - отозвалась Аня, пугаясь его напора и покрасневшего лица.
- Товарищ Васильева, а кто вам разрешил использовать режимный объект для контакта с инопланетной цивилизацией?.. Вы… что себе позволяете?! Вы хоть понимаете, что это военное преступление?!
     Гостихин выглядывал из-за его плеча и улыбался своими неровными зубами.
- А при чём тут товарищ Васильева? – резко возразил Халявин. – Пришелец курирует их научную деятельность, так? И сопровождает наш борт, так?
- Ну?
- Борт не вылетел, сопровождение решило уточнить причины его отсутствия в коридоре, правильно? А применять против пришельца ПВО в этом районе запрещено! Ему понадобилось – он сел! Что вас смущает в этой схеме, товарищ майор?
- Знак, б…дь, на полосе! – вытянув руку и яростно встряхнув пальцем, указал тот.
- Какой знак? – демонстративно повернувшись к техникам, расстилавшим полотна, и обернувшись вновь к начальнику аэродрома, с удивлением спросил Халявин. – Штурман, может, вы там какой-то знак видите? Я не вижу.
     Олег невольно усмехнулся на эту находчивую наглость. Майор покачал головой, глядя на Халявина с восхищением и отвращением одновременно. И сказал с тяжёлым вздохом – уже почти беззлобно:
- Да вы ох…ели совсем уже!.. Как он тут, б…дь, сядет? Су тридцать пятый, б…дь? И сам ё…нется, и всё к х…ям разнесёт!
- Не разнесёт! – пообещал Халявин.
- Ну смотрите у меня. Я из-за вас под трибунал не пойду!..
- А мы и будем смотреть, товарищ майор. Переговоры будет вести товарищ Васильева с подчинёнными. А мы тут, в сторонке постоим вместе с вами. И вместе с вами ничего не увидим. Ферштейн?
     Откуда-то издалека ветер отчётливо донёс рёв реактивных двигателей. Ещё очень тихий и едва различимый, он тем не менее заставил всех немедленно замолчать и с жадным вниманием взглянуть на небо. Рокот плавал и колебался, то стихая, то постепенно нарастая.
- Ищет нас, - тихонько произнесла Аня.
     Наконец рёв усилился так, что обнял всё небо. Эхо отражало его от холма, и было совершенно непонятно, где истребитель вывалится из облаков – слева над полосой или справа. Олег вместе со всеми крутил головой, пытаясь определить, откуда всё же идёт звук – и вздрогнул тоже вместе со всеми, когда огромный заострённый истребитель вынырнул у них за спиной, со стороны берега, и прошёл совсем низко, на высоте от силы в двести метров, прямо над ними. Аня с девочками побежали вперёд и замахали ему вслед руками, беззвучно открывая рты – ничего не было слышно в этом диком рёве и рокоте. Оставляя за собой шлейф раскалённого воздуха, самолёт ушёл в сторону моря, где лёг на крыло в крутом вираже, чтобы развернуться. Олег внезапно сообразил, что совсем забыл предупредить девушек: им надо было не махать руками и не бежать, а стоять и приседать, указывая руками на место посадки. Но что-то подсказывало ему: это лишнее. Либо пришелец сообразит сесть и так, либо не сядет вовсе, и лишние трепыхания всё равно ни к чему не приведут. Оставалось только ждать.
     Аллаксет прошёл над аэродромом так же низко ещё раз, по диагонали, и скрылся за выступом берега. Звук двигателей описал широкую дугу и вынырнул из-за холма с другой стороны. А вслед за звуком показался и истребитель – ещё один поворот, и он вышел на глиссаду.
- Садится! – крикнул Миша.
     Самолёт действительно как будто заходил на посадку. Он неумолимо скользил вниз, к полосе, теряя высоту – но шасси не были выпущены. И Олег понял: увы, скорее всего, после снижения он опять пойдёт в набор высоты. И напрасны были все приготовления и надежды…
     Между тем это всё меньше походило на снижение перед посадкой. Истребитель не снижался: он падал, забыв выпустить шасси. Олег уже успел испугаться всерьёз, что с этой высоты ему точно не хватит времени отвернуть и уйти в небо, и он вот-вот столкнётся с землёй, а взрывная волна от его крушения сметёт с земли их всех, превратив в кровавую кашу. Его бросило в жар от этой мысли, и он инстинктивно шагнул назад, заметив краем глаза, что точно так же дёрнулись рядом и Гостихин с Мишей, а Халявин попятился ещё раньше. И в этот момент произошло нечто ещё более жуткое: самолёт, неумолимо скользивший к своей гибели, вдруг прямо в воздухе беззвучно взорвался, распадаясь на части. Так по крайней мере в первую долю секунды показалось Олегу. Он невольно вскрикнул – и лишь мгновение спустя осознал: истребитель не развалился на части. Он стремительно изменил форму – у самой земли! И на бетонную полосу, прямо перед выложенным знаком, спрыгнул с неба отливающий космической синевой робот. Он приземлился на одно колено и, подавшись вперёд, коснулся пальцами рук взлётной полосы, точно бегун перед стартом. Только робот не собирался никуда бежать: напротив, он остановил себя, чтобы приземление произошло в точности там, куда указал знак. У Олега захватило дух от этого зрелища, и он мог только стоять и смотреть на механического пришельца широко открытыми глазами, не в силах сдвинуться с места от ужаса и восхищения.
     Аллаксет был огромен. Сложенным в самолёт он являл собою пусть и нечто большое, но привычно большое: за двадцать шесть лет, проведённых в авиации, Олег привык к тому, что истребители по размеру именно таковы. Но о том, что робот, сложенный из частей такого истребителя, будет просто жутким, нечеловечески громадным великаном, он не предполагал. И был потрясён, когда пришелец, совершенно земным жестом уперев руку в колено, поднялся с земли во весь рост. Девушки уже бежали к нему, нисколько его не опасаясь, а он медленно склонял к ним механическую голову в шлеме, чем-то неуловимо напоминающем шлемофоны первых авиаторов. И, настраивая диафрагмы громадных зрачков, скрытых за линзами, фокусировал на них взгляд своих огромных механических глаз. Слева и справа от себя Олег слышал матерные возгласы, выражающие восторг и восхищение. И в целом был согласен с этой оценкой: аллаксет являл собой величественное и потрясающее зрелище. Девушки, подбегая, уже кричали ему что-то, а робот взирал на них сверху – с высоты, должно быть, третьего, если не четвёртого этажа. Он был антропоморфен: явственно определялись на этом механическом теле руки, ноги, туловище и голова, да и все движения пришельца были поразительно похожи на человеческие движения и жесты. В них не было искусственных пауз, лишних шевелений, дёрганых переходов между позами, столь характерных для земных попыток создать антропоморфного робота. Несмотря на свои огромные размеры, аллаксет двигался так же легко и свободно, как человек. И даже на стальном лице явно угадывались очертания глаз, носа и рта – трансморфируя, инопланетянин принимал вид, похожий на ту форму разумной жизни, с которой он сотрудничал на планете Земля. Однако выступающие из его тела воздухозаборники, фонарь кабины, сопла и рули высоты слишком явно указывали на ту форму, которая, очевидно, была пришельцу куда понятнее и привычнее, нежели неуклюжая попытка внешне походить на людей. Глядя на то, как внимательно и спокойно слушает эта гигантская живая машина оживлённо кричащих ей наперебой женщин, Олег гадал: а как общается с ними эта стальная гора? Есть ли у пришельца голос? И на каком из земных языков он заговорит, если сделает это? И если он захотел здесь, на Земле, принять облик Су-35, разве это означает, что он умеет разговаривать на их родном языке?
     И в этот миг над аэродромом разнеслось, будто сказанное через репродуктор с большой высоты:
- Могу я поговорить с ними?
     Вслед за этим аллаксет поднял руку и плавным жестом указал в сторону всех них, сгрудившихся у края лётного поля. Начальник аэродрома, не дожидаясь продолжения, едва не подпрыгнул и, забыв обо всём, рванулся вперёд.
- Вот же г…ндон, - засмеялся Халявин. – Ну, тогда и нам можно!
- Так что, правда пойдём на контакт, если… - спросил Миша, глядя при этом почему-то не на Халявина, а на Олега.
     Ситуация сложилась явно внештатная. На случай обращения к ним пришельца не во время полёта, в эфире, а устно, на земле, никаких инструкций им не давали. И раз уж пришелец первым пошёл на контакт – то, видимо, ответить ему они имеют полное право. А потому, поймав Мишин взгляд, Олег уверенно кивнул.
     Аллаксет попросил показать ему тот ангар, где хранилось и откуда исчезло топливо. Начальник, раскрасневшись от быстрой ходьбы, привёл робота к опустевшему хранилищу. Тот внимательно осмотрел его сверху со всех сторон, потом жестами огромных рук дал понять, чтобы все отошли подальше – и осторожно, чтобы никого ненароком не раздавить, опустился на колени. Заглянул в ворота, внимательно изучил вырезанную в ангаре дыру, провёл металлическими пальцами по всем её краям. Все, кто был на поле, столпились вокруг, продолжая разглядывать робота.
- Это произошло сегодня ночью?
     Вблизи более отчётливо было слышно, что речь аллаксета состоит из воспроизведения отдельно записанных слов. Воспроизводил он их небыстро, преувеличенно чётко, делая паузы между словами чуть длиннее, чем привычно уху, и губы его при этом не шевелились.
- Да! Ещё вчера всё было на месте!
     Аллаксет ещё раз осмотрел ангар и землю рядом с ним, затем выпрямил корпус, но с колен подниматься не стал. Отыскав взглядом среди столпившихся людей Анну, произнёс:
- Пока что не смогу вам помочь.
- Но далеко увезти его не могли! – крикнула Аня. – Может, сверху видно, где его спрятали? Может, в лесополосе?
     Пришелец покачал своей громадной головой в шлеме:
- Могли увезти далеко. Я поищу. Свяжусь, если смогу помочь.
- Только скорее, если можно! – сложив ладони рупором, прокричала Аня. – У нас всего две недели!
- Почему?
- Лётчиков накажут!
     Аллаксет на это промолчал, но сделал такое движение рукой, что было ясно: он в очередной раз столкнулся с бредовой логикой землян – но, видимо, в силу опыта уже привык и почти не удивлён. Вслед за этим гигантские диафрагмы его зрачков за розоватыми линзами стали медленно двигаться, сканируя людей, и Олегу стало немного не по себе, когда взгляд его, напоминающий дула космических орудий, остановился прямо на нём, Халявине, Никите и Мише.
- Анна, это же ваш экипаж? Они вас доставили сюда?
- Да!..
     Мелькнула стремительная мысль: неужели действительно разглядел их тогда и запомнил?.. Но Олег отогнал её, глупую: да нет же! Просто они единственные стоят здесь в лётных комбинезонах. И перепутать их с работниками аэродрома довольно сложно…
     Пришелец осторожно развернулся всем корпусом к ним и стал разглядывать уже целенаправленно, с интересом. Олег, задрав голову, тоже смотрел в огромное стальное лицо, на котором переливались отблески неземного сплава, и думал: а как выглядят они для этого существа? Как контуры захваченных целей на мониторе? Как колышущиеся тепловые сгустки? Или он видит их так же, как и они сами видят друг друга? Впрочем – как бы ни было, для него они, должно быть, столь же мелки и малозначительны, как для людей – лабораторные мыши с их круглыми испуганными глазками…
     Рассмотрев их как следует, робот спросил:
- Я напугал вас в небе?
     Вот уж опозорил их Илья так опозорил!.. На всю Вселенную!.. В самом прямом смысле слова… Они невольно покосились на командира. И, видимо, так покосились, что Халявин лишь молча поднял ладони и энергично помотал головой.
- Я восхищаюсь вами. Вы маленькие, хрупкие. И вам трудно управлять сложными машинами. Я плохо представляю себе, как это вообще возможно. Но вы строите их и на них летаете. Вы не боитесь летать! Люди не перестают удивлять меня и восхищать…
     С этими словами робот снял с колена свою огромную, как ковш экскаватора, ладонь, развернул её тыльной стороной вниз и протянул к ним, опуская указательный палец почти к самой земле. И когда этот палец, поблёскивающий неземным металлическим блеском, остановился на уровне их груди, Олег внезапно догадался, что это значит. Замирая от восторга, он осторожно положил свою ладонь поверх этого пальца. Металл оказался не ледяным и шершавым, как предполагал Олег, а тёплым и как будто мягким, бархатным. Аллаксет, ощутив на своём пальце его ладонь, трижды бережно качнул рукой вверх-вниз – еле-еле, но этого было достаточно, чтобы все смогли угадать в его движении дружеское земное рукопожатие. Точно так же подержав на пальце руки Халявина, Гостихина и Олтаржевского, пришелец медленно убрал ладонь и поднялся с колен.
- Я сообщу вам, Анна, если смогу помочь. Я пока не разобрался до конца, почему это происходит. Горючее не ищите. Сами вы его не найдёте. Оставайтесь пока на станции. До свидания.
     Он прошагал на взлётную полосу, поднял руку в жесте прощания, кивнул головой. Подпрыгнул, тут же превратился из робота обратно в истребитель – и рванулся в высоту, обдав их громовым рёвом реактивных двигателей. Ещё несколько мгновений – и он ушёл за облака, растаяв, как мираж. Олег украдкой развернул руку и взглянул на свою ладонь: должно быть, уже завтра он не поверит сам себе, что этой самой рукой прикоснулся к разумному существу, прилетевшему из глубин космоса, с неизвестной, невидимой ни в один телескоп планеты…
- Да не бойтесь, штурман, вряд ли он заразный! – насмешливо сказал Халявин, перехватив взгляд Олега.
     Сказка кончилась. Он снова был на земле. Халявин, приободрённый похвалой пришельца, приосанился: слова аллаксета явно польстили его самолюбию.
- Ух! – восторженно сказал Миша. – Вот бы… в нём полетать!
- Да что там может быть интересного? – хмыкнул Халявин. – Полный автопилот, включая взлёт, посадку и фигуры высшего пилотажа… Какой в этом смысл?
- Думаешь, он летит так, как если бы его пилотировал человек? – усомнился Миша. – И нет никакой разницы?..
- Да откуда? Характеристики – они и в Африке характеристики…
- А мастерство? Индивидуальность? К тому же…
- Да что там может быть такого, чего ты ещё не знаешь, Миш?..
     Гостихин смерил Илью взглядом, ухмыльнулся и вступил в разговор:
- Ну, как минимум то, что это Су-35. А не наша дрочь педальная, - и он пренебрежительно махнул рукой в сторону их борта, очевидно, пытаясь грубо напомнить Халявину, на каких типах самолётов способен летать их командир. Халявин иронии как будто не расслышал и сказал, посмеиваясь:
- Но-но-но, бортач, я бы вас попросил! – но карие глаза его с опущенными внешними уголками были холодны. Он достал из кармана сигареты и повернулся к Гостихину спиной:
– Олег Иванович, будете?
- Да, спасибо.
     Олег закурил и какое-то время не поддерживал разговор. И долго ещё не проходило чувство, будто в крошечное зеркальце лужицы, оставшейся после ливня и отражающей чистое, умытое небо, наступили грязным сапогом.

*     *    *

     Остаток дня ушёл на то, чтобы обустроить быт на станции. Провизию решено было расходовать именно ту, которая по счастливой случайности оказалась грузом их борта. Поскольку она предназначалась для питания учёных и экипажа, прилетающих на задание, все они решили, что в сложившейся чрезвычайной ситуации не имеет принципиального значения, какая именно экспедиция начнёт расходовать её первой. Напитки, способные порадовать мужчин несколько больше чая, решено было достать сразу же, как их завезут в ЗАТО – или в среду вечером, или в четверг. Кроме того, следовало наладить возможность принять душ. Летний душ на территории станции был – он стоял за домом, слева от грядок – но воду в бак нужно было таскать и заливать вручную. Да и работает ли подогрев, который едва ли когда-либо включали, тоже нужно было разобраться. Предстояло определить, куда девать отходы и мусор, который неизбежно будет накапливаться. Компостной ямы рядом со станцией они почему-то не нашли, а это означало, что её придётся выкопать. За северной стеной дома обнаружилась бочка, накрытая листом железа – надо было проверить, годится ли она для сжигания мусора, скосить вокруг траву и состричь разросшиеся ветви ближних деревьев: по-видимому, её поставили туда очень давно, и никто не пользовался ею в течение многих лет. Аню тревожила абсолютная недоступность квалифицированной медицинской помощи, поэтому она, посоветовавшись с остальными, составила список лекарств, которые необходимо было закупить. Вся аптечка на станции состояла из резинового жгута, двух упаковок стерильного бинта, древней, как плесневелый мамонт, зелёнки, упаковки ваты и пузырька с нашатырём. Аня мрачно пошутила, что этот набор предназначен разве что для того, чтобы умирающий учёный имел возможность совершать переход в мир иной, находясь в сознании, и ни в коем случае не упустить ни капли своих страданий. Содержимое аптечки не предполагало, что заболевший будет спасён или что его вообще попытаются спасти. Олег это мнение разделял. В аптеку решено было отправиться завтра же, совместив поход туда с другим, который лично Олегу представлялся даже более важным – по крайней мере, именно сейчас. Поскольку на просьбу Халтуры сообщить родным, что экипаж жив-здоров, но попросту застрял на станции, полковник ответил отказом, Олегу хотелось как можно быстрее отыскать возможность связаться с Иринкой и успокоить её. В памяти его навсегда запечатлелся случай, когда командир одного их экипажа по нелепой случайности умудрился на несколько мгновений отключить в полёте двигатели – и прежде, чем экипаж успел разобраться, что к чему, на землю ушёл доклад об одновременном отказе обоих двигателей. И в итоге на земле их ждала нудная и бесконечная комиссия и дикое количество писанины. Возможность провести наступаюший выходной день с женой и детьми растаяла ближе к полуночи. Сообщить Иринке вызвался один из тогдашних товарищей Олега. Он и сообщил: позвонив Иринке со своего номера, спокойным голосом сказал нейтральную с его точки зрения фразу:
- Ир, ты Олега не жди, у них оба движка сегодня в полёте встали, теперь вот расследование, сама понимаешь…
     Товарищ рассказывал, что Иринка так страшно завыла в трубку, что ещё дня три после этого у него ныло ухо. Ему пришлось срываться и ехать к ней вместе со своей супругой, чтобы успокоить и объяснить, что всё, в сущности, сводится к досадному недоразумению, а с Олегом всё в полном порядке. Повторения этой истории ни в каком виде Олег не хотел. А потому, узнав, что на почте в посёлке имеется телефон – обыкновенный проводной телефон, по которому можно по старинке позвонить по межгороду – не мог полноценно думать уже ни о чём другом. Как оказалось, мобильная связь не ловила даже в посёлке – формально она была, но в реальности дозвониться не получалось, сигнал прерывался и звонок не проходил. Они же с женой до сих пор пользовались городским телефоном, чтобы оставаться на связи с тёщей: мобильник Иркина мама так и не освоила. Однако Олег посчитал неэтичным уйти в посёлок, пока остальные будут таскать тяжёлые вёдра и воевать с садовым душем, заливая воду в бак с приставной лестницы. Он носил из колодца воду с Халявиным и Мишей, пока Гостихин, хорошо разбиравшийся в электрике, налаживал систему подогрева. Вопреки опасениям Никиты, реанимировать её всё же удалось, и перед сном, уже в темноте, все по очереди с огромным удовольствием приняли душ.
- Как приятно всё-таки почувствовать себя не вонючей скотиной, а полноценным человеком! – раздеваясь перед сном, сказал Гостихин. – Жизнь-то потихоньку налаживается! 
     Увлечённый починкой душа и воодушевлённый успехом, он, казалось, вовсе забыл о том, что утром пытался помешать им посадить аллаксета – в основном из вредности, чтобы насолить Халявину. И эта его мелочность, желание унизить другого и неуклюжие попытки мести в глазах Олега были вполне достаточным основанием для того, чтобы внутренне не согласиться с тем званием, которое присвоил себе Никита – «полноценный человек». Он одёрнул себя – какое моральное право он имеет судить других?.. Но Гостихин отчего-то не понравился ему с самого первого дня. В нём и правда было что-то крысиное, подлое и пакостное, скрытое за ширмой благообразности. Не желая перед сном погружаться в неприятные мысли, Олег решил сменить тему на ту, что приносила надежду и радость, и спросил:
- Ты завтра на почту пойдёшь?
- Нет… Зачем мне?.. Городского телефона у нас с Юлькой нет. А полковник наш… Он всегда всех х…ями обкладывает без разбору. Но так-то он не гнида. Так что он, скорее всего, уже сообщил…
- Жена твоя волноваться не будет?
- Да не… - Гостихин как-то скривился и отвёл глаза. – Может, и будет, а может, и нет. Есть там, кому её утешать, Олег Иваныч, поверьте. Да она мне и не жена… Мы же так живём, не расписавшись. Она не захотела. Значит, есть у неё кто-то на примете… 
     Олег пожалел, что завёл этот разговор: о семье Гостихина он ничего не знал, а теперь расспрашивать было уже неловко. Надеясь, что завтра всё же кто-нибудь составит ему компанию в походе на почту, Олег накрылся пустым пододеяльником и наконец закрыл глаза. Интересно, сколько им придётся здесь просидеть? И чем они смогут занять себя в эти две, три или четыре недели? Неужели только тем, что беспробудно пить, а по вечерам купаться в заливе, если будет хорошая погода? Но ведь водка и безделье очень быстро превратят весёлых отдыхающих в неадекватных озлобленных драчунов – всё это он наблюдал за свою жизнь и не раз, и не два... Нет, нужен какой-то другой план – созидательный, деятельный, добрый. Такой, чтобы после вспоминать это задание с удовольствием. Особенно если по прилёту их отдадут под трибунал… Чего бы не оторваться напоследок? С утра, допустим, лёгкая зарядка или пробежка… А где-то за огородом, кажется, оборудована спортивная площадка – ему показалось сегодня, что за деревьями и разросшимися кустами мелькнули турники.  Эх, если бы знал!.. Захватил бы с собой кеды и спортивные штаны… а ещё дорожные шахматы. Но ведь… в принципе, шахматы можно соорудить и из подручных средств: нарисовать доску, сделать незамысловатые фигурки… Да только с кем здесь играть?.. Старик ты, Олег, всё ты забываешь, какой же ты старик… Кому теперь могут быть интересны твои турники и шахматы?..
     …Интересно, а какого размера должны быть шахматные фигуры, чтобы ими без труда мог сыграть аллаксет?.. Ведь при его уровне интеллекта научить его правилам было бы, наверное, совсем не сложно…
     Уже засыпая, он вдруг вспомнил о том, что Аня собиралась завтра идти в аптеку. А значит, можно будет предложить ей прогуляться в посёлок вместе. И эта мысль, как в детстве, наполнила его радостью ожидания чего-то безусловно приятного. И тут же встало перед мысленным взором светлое, начисто вымытое кухонное окно. Он ведь спросил вечером Аню, она ли вымыла его – а она обрадовалась, кивнула, улыбнулась в ответ и взглянула ему прямо в глаза.

*     *     *

     Городской телефон оказался подключён у Сониных родителей. И Соня оживилась, узнав, что почти наверняка сможет дозвониться до них из этого секретного захолустья. Вместе с Соней решил сходить Миша, и Соня к предложению составить ей компанию отнеслась неожиданно благосклонно. Зато Халявин с Кристиной, которые поначалу вроде как тоже засобирались было в посёлок, быстро передумали и остались. Они отправились на почту вчетвером: Соня, Миша, Олег и Аня. Выдвинулись около одиннадцати утра, надеясь вернуться обратно как раз к обеду: дорога до посёлка занимала около часа в одну сторону.
     Утро выдалось пасмурным, но более тёплым, чем накануне: было ощущение, что где-то после полудня распогодится, и день снова будет жарким. Тропинка, выводящая на бетонку, начиналась как раз за летним душем. Ныряла между зарослей сирени и черноплодки, пересекала спортивную площадку (да, не померещились ему вчера турники!) и осторожно спускалась с холма по неожиданно крутому склону. А потом, перебежав наискось полоску луга, вливалась в бетонку, что связывала аэродром и с посёлком, куда они направлялись, и с большим миром, куда им было не попасть. На границе с лесополосой на бетонке стоял первый контрольно-пропускной пункт. Зная об этом, все они захватили паспорта: список прибывших на задание был передан на КПП, и пропустить их сперва в посёлок, относящийся к ЗАТО, а потом обратно на станцию должны были без проблем. За спортивной площадкой, там, где тропинка изгибалась, намереваясь спрыгнуть с холма, внезапно обнаружилась весьма недурно оборудованная мангальная зона. А с неё открывался великолепный вид с холма на луг, пересекающую его бетонку и тёмно-синюю полоску моря за кронами деревьев, полого спускающихся к северному берегу мыса. По сути, это была естественная смотровая площадка: холм в этом месте был так предательски крут, что у края стояло заграждение, крепко сколоченное из длинных жердей.
- Ва-ау, зачётный вид! – подойдя к перилам, одобрила Соня.
- А что, может, шашлык организуем? – предложил Миша. – Ну грех же тут не посидеть!
     Идею Миши поддержали. Оставалось только купить шашлык или раздобыть приличное мясо – в зависимости от того, что окажется в сельском универсаме. Друг за другом спустились с крутого склона холма – Миша первым, Олег замыкающим – и пошли через луг. Тропинка, что сузилась на спуске, на лугу расширяться не захотела, а кое-где и вовсе была еле видна. Соня с Мишей пошли вперёд – и, увлечённые разговором, убыстрили шаг. Аня с Олегом чуть отстали. Здесь, в тишине, далеко от шума и грязи мегаполиса, далеко от будней лётной службы и убогого казарменного быта как-то особенно ощущалось, как пьяняще пахнет цветущий луг, как дышит разогретая летней истомой земля, как перекликаются в воздухе мелкие пичуги и звенят насекомые. Аня оглянулась и отыскала взглядом ограждение смотровой площадки:
- Надо же, а с нашей стороны и не видно, что холм такой высокий! От аэродрома совсем плавный подъём…
     Олег тоже обернулся и смерил взглядом высоту холма. Ой, как же противно будет взбираться сюда на обратном пути, когда они и так уже устанут от долгой дороги! Вчера он думал только о том, как позвонит Иринке, а потому расстояние в четыре с лишним километра показалось ему сущим пустяком. А теперь так уже не казалось! И судорожно скупать половину сельской аптеки, видимо, вскоре будет совсем не Аня… Да, спуск в сторону аэродрома куда более пологий… Но тогда – на какой же высоте прошёл вчера аллаксет над этим холмом и их станцией?.. Сто семьдесят метров?.. Сто пятьдесят?..   
     Внезапно его пронзила вспышка воспоминания: поворот и наклон головы в тёмном стальном шлеме и медленные, громкие слова: «Я сообщу вам, Анна, если…» Значит, они общаются… постояннно?..
- Аня, а я вот что ещё хотел у вас спросить… Вы давно знаете этого пришельца?..
- Довольно давно. Но распространяться об этом нам не положено…
- А жаль…
     Аня засмеялась:
- Да вам-то я могу рассказать. Вы и так всё видели и знаете.
     И, пока они пересекали луг и шли по бетонке до КПП, Аня подробно рассказала ему всё, что знала про аллаксетов и их контакт с людьми. Аллаксеты сотрудничали с научным сообществом землян уже около двух или трёх десятков лет – где-то более тайно, где-то более открыто; многие технологии, касающиеся органической жизни, как и многие процессы химии, синтеза белка, работы мозга – были им неизвестны, и они вникали в эти области с жадным любопытством исследователей и первопроходцев. Подробно изучали растения, животных и людей. Но именно люди наряду с удивлением и восхищением вызывали у них и наибольшее непонимание.
- Аллаксеты, насколько я успела понять, не столько высокотехнологичная раса – для них это естественно и просто, они так устроены – сколько… Если оперировать привычными для нас категориями, то… это очень цельная морально и нравственно раса, если так можно сказать. Они не подвержены ни подлости, ни жадности, ни разврату, ни лжи… Проявление этих качеств для них – большая редкость и серьёзное преступление. Они не воинственны, но и не сентиментальны. В космосе они путешествуют давно, и встретили за это время уже несколько десятков обитаемых планет. Некоторые они полностью превратили в свои колонии или рудники, не считаясь с местными формами жизни... Для них единственный критерий, по которому они определяют будущее планеты – это наличие разума, эквивалентного их собственному. Именно это волнует меня больше всего. Я вижу, что они явно торопятся как можно скорее перенять наши технологии, которые могут быть им полезны. По-моему, они считают, что Земля обречена, и очень скоро человечество уничтожит само себя. Некоторые из их учёных и вовсе отказывают нам в наличии разума. Способность человека создавать высокие технологии с их точки зрения разумом ещё не является. Потому что алчность, жестокость и стремление к неограниченной власти в конечном счёте разрушают и уничтожают и человечество, и планету. Правда, так считают не все. Скажем, тот же товарищ Грозовой – в смысле, наш куратор – думает, что у людей всё же есть шанс…
- Как его зовут?
- Товарищ Грозовой? А, так это мы его так называем. Его настоящее имя нам не произнести. У них язык принципиально другой. Звуки им не нужны. Они общаются между собой с помощью кодов. Но имена у них принято давать очень красивые… Нашего куратора на самом деле – ну, если приблизительно перевести его имя – зовут «Тот, который может бесстрашно лететь сквозь грозовые облака, и молнии боятся его». А его близких друзей зовут… одного «Тот, чей полёт заставляет мигать и трепетать далёкие звёзды», а другого – «Тот, чей полёт меняет пространство, рождая новые ветры». Представляете, какая красота? Земные имена тут не годятся… Вот и стали называть, как проще… Ну и в целях конспирации. Он сам нам этот вариант и предложил.
- Хм… По-советски.
- Согласна. Но это не совпадение. Он очень увлечён земной культурой. Историю нашей страны знает так хорошо, что, наверное, мог бы в вузе преподавать! Человеческое мужество, храбрость, самоотверженность восхищают его. Он говорил, что на их планете никогда не бывало таких экстремальных условий, чтобы их народу приходилось проявлять в крайней степени многие из лучших качеств… Вот почему он считает, что земляне вовсе не обречены.
- А как они выглядят у себя на планете, он не говорил?
- Насколько я поняла, они имеют какие-то очень сложные конфигурации. Возможно, даже задействуют четвёртое измерение. А здесь, у нас, принимают антропоморфную форму не столько для облегчения контакта, сколько… как бы сказать… Это своеобразные правила этикета. У них принято общаться с иными формами жизни только показав, что они не враждебны, уважают цивилизацию, с которой пошли на контакт и готовы подчиняться порядкам, установленным на планете. Правда, всё это касается только разумных существ. Неразумные для них – ресурс, и не более того. Со всеми вытекающими.
- А, так вот почему вы говорили, что у вас нет полной уверенности в том, что ваш куратор преследует мирные цели…
- Да, именно. Мы… Я имею в виду – мы, земляне – так кичимся своим разумом, что и мысли не допускаем, что взгляд со стороны, из глубин космоса, может этого разума в нас не обнаружить… Понимаете, когда Грозовой, столкнувшись с очередными проявлениями человеческой природы землян, периодически задавал нам вопросы о том, почему всё так, а не иначе, то… Иногда мне становилось невыносимо стыдно. А иногда невыносимо больно за нас. А иногда вспоминался тот грустный анекдот про шоколад и Иисуса… Знаете?
- Нет.
- А… Прилетают пришельцы на землю. Их встречают представители человечества – военные, учёные, политики. И в том числе Папа Римский. И Папа спрашивает: а вы о Христе знаете что-нибудь? А они говорят: конечно, знаем! Он каждый год к нам прилетает! Папа в замешательстве: как это – каждый год? К нам вот две тысячи лет назад прилетел один раз, и с тех пор ждём… Пришельцы растерялись, такие: «Ну, может, Ему ваш шоколад не понравился?» - «Какой шоколад?» - «Ну, мы Ему всегда шоколад дарим, когда Он прилетает… Подождите, а вы что сделали?..»
     Олег засмеялся и качнул головой:
- Нда.
     В тени лесополосы, неподалёку от белого домика пропускного пункта, их дожидались Миша и Соня. Вернее, дожидалась Соня: Миша вынырнул из лугового разнотравья, когда Аня с Олегом почти дошли до леса. В руках у него был букет из полевых цветов, его он торжественно вручил Соне, и Соня наградила его улыбкой. Олег невольно обратил внимание на то, с какой любовью был составлен этот простой, искренний букет: Миша выбрал для него все красивые цветы, что смог заметить на лугу. В центр поместил метёлки кипрея и колоски трав, по краям расположил васильки, колокольчики и ромашки, добавил жёлтые штрихи зверобоя и обвязал букет травинками, чтобы он не развалился по пути. Они благополучно прошли через КПП и зашагали по дороге вдоль леса. Соня сперва несла букет перед собой, но потом ей надоело, она опустила руку и стала размахивать им, задевая по ноге – беззащитные головки цветов тёрлись о шорты и бились о её голое колено.
- Сонь, а у тебя есть какая-нибудь идиотская мечта? – когда они уже почти миновали лесополосу и подходили к посёлку, внезапно спросил Миша. – Ну вот… не красивая, большая, а такая, знаешь, дурацкая, что вроде и самой стрёмно, а попробовать хотелось бы?
- Ну… - Соня посмотрела куда-то перед собой, потом опустила глаза и стала бессознательно отщипывать с букета один за другим ещё не распустившиеся бутоны кипрея. – Ну-у… Не зна-аю. Наверное, на Бали поехать. Пожить там…
- Так нет, это нормальная мечта, большая! Я про другое. Что хотелось бы сделать, но стремаешься, потому что это сложно и глупо.
     Соня слегка пожала плечами и с застывшей полуулыбкой продолжила щипать увядающий букет, не поднимая глаз.
- Ну ладно, - улыбнувшись, сдался Миша, - Я признаюсь первый! Я бы хотел узнать, сколько надо воздушных шаров, чтобы они смогли оторвать от земли человека. Ну, в смысле, меня.
- А-а-а… - слегка разочарованно протянула Соня. – Не-е… я ни о чём таком не думаю.
- Я читал, что понадобится где-то около пяти тысяч шариков! – не замечая скуки в Сонином голосе, продолжил Миша. – И вот глупость вроде, а я всё думаю: а вот как оно?.. Прикольно же, наверное! – и Миша засмеялся.
- Да нет, Миш, пяти тысяч там никак не хватит. Там тысяч пятнадцать нужно минимум! – наскоро прикинув в уме, возразил Олег. – Проще сразу дирижабль построить.
- Не-е-е, Олег Иваныч, дирижабль – это неспортивно! Маленьких шариков – да, нужно больше, но я имел в виду большие шары…
- Ну нет, всё равно маловато, Миш.
     Они заспорили, перебивая друг друга и смеясь. Соня уже не слушала их. Взглянув на развалившийся, ободранный букет, повертела его в руках и бросила в канаву у дороги.

*     *     * 

     До посёлка добрались как раз в полдень. Солнце вылезло из мятой простыни облаков и стало нещадно жарить с высоты, будто пыталось наверстать потерянные утренние часы. Посёлок встретил их пылью, детским криком из распахнутого окна, далёким лаем собаки и громким буханьем ритмичного шансона. Шансоном из охрипшей колонки зазывало посетителей летнее кафе – располагалось оно как раз напротив почты, между аптекой и универсамом. Окна почты из-за жары были распахнуты настежь, и назойливый бухающий мотив, летящий с улицы, долбился внутрь, отражаясь от стен.
«Розы под окном
Распустились.
Может быть, они
Мне приснились…»
- Добрый день! По межгороду у вас можно позвонить?
- Можно! Погодите, сейчас окно только прикрою…
«Эти розы любви,
Эти алые розы!
Нам подарят они
Только сладкие грёзы…»
     Иринка сняла трубку на третий звонок. Значит, наверняка бежала с кухни бегом… Голос был зажатый, строгий:
- Алё!..
- Иринка, это я…
- Олег!!! Ой, Господи!.. Ну слава Богу, ты позвонил!.. Ты где?.. Что там у вас?.. Всё в порядке?.. Нам же ничего толком не сказали!.. Я Саше Коробкову звонила, он тоже ни херища не знает, я уже извелась вся! Господи, как же я переживала!.. Олег, ну что у вас там случилось?!
     Он слушал этот счастливый и бурный поток слов, и улыбка не сходила с лица.
- Да ничего не случилось, Ириш. Всё в порядке. Застряли просто по техническим причинам.
- Сломались?
- Не могу тебе сказать.
- Поняла… А когда прилетите?
- Да пока непонятно. Недели на две сели точно. Но это минимум. Скорее всего дольше. А вам что сказали?
- Сказали – прилетят позже, и всё! Вообще никакой информации не дали! Что там с вами, живы вы там вообще…
- Живы, Ириш, с нами всё нормально. Сидим на станции, всё хорошо. Слушай, Ириш, тут вот что… Надо бы помочь с остальными родственниками связаться.
- С чьими?
- Нас тут семь человек. Ну, мы четверо и ещё из института трое.
- Я поняла; да, так и что делать?
- Мобильной связи тут нет вообще. А городские телефоны у себя все в основном отключили… Понимаешь? Ты не могла бы сообщить – я тебе сейчас номера продиктую… Там тоже семьи, дети…
- Олежек, ну конечно! Конечно, давай! Я напишу, позвоню – конечно!
     Олег жестом подозвал Аню: она стояла чуть поодаль, и уже держала в руках заранее заготовленный список. Идея связаться с родственниками других ребят через Иринку пришла в голову именно ей. Но она предполагала, что Ира наотрез откажется становиться, как выразилась Аня, «бесплатным кол-центром». Теперь же Олег увидел в её глазах огромное облегчение и огромную благодарность. Взяв список из её рук, он продиктовал телефоны жены Халявина, родителей Миши, номер Аниного мужа и мужа Кристины. И тут Иринка взбунтовалась:
- Так, подожди!.. Что значит – мужья?! Муж Ани, муж Кристины… То есть это что же получается?.. Это как понимать?.. Это вы там застряли – с бабами?!
- Ира, мы…
- Так, погоди! У вас там что, музыка играет?.. Оле-е-ег!! Ты откуда мне звонишь вообще, жук плешивый?! Это, блин, что?! Мы тут с Машкой с ума сходим, валерьянку горстями пьём, а он! Там! С бабами?!?
     Аня, стоявшая рядом, тактично попятилась, сдерживая улыбку. Но Ирка вошла в раж и уже орала так, что это было слышно на всю почту даже сквозь шансон:
- Оле-е-ег!! Вам хоть резинки выдают на эти ваши задания?! Учти, если ты мне какую-нибудь венеру притащишь, я тебя в зоопарк сдам!.. На опыты!..
- Ирка, Ирка! – смеясь и краснея, кричал в трубку Олег.
- Ой, да ну тебя на хрен!! Олег, Господи, ну слава Богу, ты позвонил! Ты не представляешь, как я волновалась! – голос Иры дрогнул, и она всхлипнула.
- Иринка, ну всё, всё, хорош, не реви… Маша где, дома? К экзаменам готовится?
- Да х…й!! Гулять пошла со Светкой, дура! Светка-то сдаст, а эта… у-у-у, злости на неё не хватает! Олег, давай уже скорее приезжай, может, хоть тебя она послушается! Отрастила самомнение, понимаешь! Школу, б…дь, только вчера закончила, а всё, уже маму учит, как жить!.. Приезжай, ради Бога, поскорее!..
- Иринка, как только смогу – так сразу. Я сам хочу поскорее. Ты же понимаешь… А, да, чуть не забыл: пожалуйста, пометь себе, где у тебя мобильник Кирилла… Нашла?.. Да, вот там пометь, пожалуйста, пусть они подключат городской телефон. Ну, в розетку пусть воткнут. Муж и дочка Ани… И скажи, что завтра или послезавтра она попробует им позвонить. Ну всё, родная, время. Люблю тебя, гусеничка моя. Машке привет. Скажи, папа велел, чтобы к экзаменам как следует готовилась. И Ваньке привет, если позвонит.
- Люблю тебя, родной мой! Береги себя, пожалуйста! Ну всё, целую-целую-целую тебя, жучок мой! Люблю, целую, жду! До встречи!
- До встречи! Я тоже тебя люблю.
     Рассчитавшись с оператором почты, он вышел на жаркую улицу и торопливо закурил, переживая состоявшийся разговор и это мгновение счастья, и всё ещё слыша в голове звонкий Иркин голос. Его потревожил Миша: пока Соня дозванивалась до мамы, он тоже вышел из дверей и направился к Олегу.
- Олег Иваныч… Вы меня простите, но тут как бы… Такая фигня… Аптека из окон почты видна, а там Соня, и я… Ну, не могу же я на глазах у Сони туда идти…
- Подожди, Миш, я ничего не понял. Ну, видна аптека из окна, и что?
     Миша нервно переступил с ноги на ногу и быстро пояснил суть вопроса:
- Вы сможете зайти и купить мне гондоны? Просто если я туда пойду, Соня догадается…
- А-а-а… Эх ты… Смогу. Сейчас, подожди только немного, Аня выйдет... А то тоже неловко получится.
- Спасибо! Очень выручите!..
- Салага, - с добродушной усмешкой произнёс Олег. – Сколько тебе воздушных шариков-то? Пяти тысяч хватит?
- Олег Иванович!
     Олег выдохнул дым и рассмеялся, глядя в лицо Миши, вспыхнувшее румянцем.
- Только ты это… Не спеши с этим делом, Миш…
     После аптеки, в которой еле-еле обнаружилась половина списка, все вместе зашли в универсам. Полки его тоже были полупустыми, а в алкогольном отделе и вовсе было шаром покати.
- Завтра утром машину ждём, - устало пояснила кассир в боевом раскрасе, смерив их недовольным взглядом – ещё не колким, но уже шершавым: было видно, что её до смерти достало из недели в неделю ругаться с местной алкашнёй на тему того, почему машина не может приехать раньше.
     Пока Олег с Мишей грустно обводили взглядом пустой стеллаж, Аня с Соней зашли в отдел хозтоваров и набрали губок, перчаток, салфеток, бытовой химии и прочего – и Олег понял, что обратное путешествие по жаре обещает быть ещё более неприятным, чем он предполагал.
- Девочки, может, хотя бы часть из этого купим завтра?..
- Да мы сами понесём, не переживайте… - заверила Аня. – Тут всё нужно. То, что до завтра может подождать, мы завтра и купим…
     Среди губок и тряпок обнаружились открывашка для консервов и два кухонных ножа со стильным логотипом «Dolya» на глянцевой упаковке. Олегу это название показалось несколько циничным – особенно для ножей с лезвием в тринадцать сантиметров, которые легко достанут до сердца – но он мысленно поблагодарил Аню за хозяйственность и основательный подход. Ни открывашки, ни приличного ножа на станции не было, и все четыре прошедших дня они мучились с допотопным тупым обмылком и двумя пластиковыми ножами из одноразовых наборов. Однако же добравшись сюда, Олег начисто забыл об этом. И ему бы не пришло в голову сейчас купить ни открывашку, ни нормальный нож – и даже если бы взгляд случайно упал на стеллаж с кухонной утварью, он бы скорее всего не вспомнил. Системность, внимательность к деталям, основательность подхода и аккуратность всегда импонировали ему в людях. Возможно, это была даже своего рода профдеформация: штурманская работа накладывала отпечаток и на обыденную жизнь, и на его отношение к этой жизни. А потому купленные Аней ножи и открывашка примирили его с перспективой целый час переть по жаре пакеты с мясом, лекарствами и бытовой химией, а потом ещё взбраться с ними в гору. Мясо для шашлыка после недолгих дискуссий тоже было решено взять сразу. А к нему – и уксус, и кефир, и лук, и приправы; и всё вместе весило это довольно прилично. А поскольку солнце шпарило немилосердно, помимо прочих покупок пришлось взять ещё по бутылке воды. Даже в лесополосе тени на бетонке почти не было, и воздух прогревался всё сильнее. Соня с Мишей вновь обогнали их с Аней и теперь шагали впереди: Соня – с бутылкой воды, а Миша – с четырьмя пакетами вместо двух. Олег попытался было последовать его примеру, но Аня возразила:
- Олег Иванович, прекратите. Я обещала, что понесу сама.
- Аня, ну вам же тяжело!
- Пока нет. Когда устану, я вам скажу. Честно!
     Олег посмотрел вперёд, на Соню. Она шла, беспечно размахивая бутылкой; её длинные распущенные волосы колыхались в такт движениям оголённых локтей. И даже издалека виден был яркий, в какой-то нелепой цветовой гамме, маникюр на длинных ногтях.
- А вы ведь и работу всю за них доделали сами, пока девочки купались и загорали…
     Аня взглянула на него и улыбнулась:
- Да, доделала. Ну и ничего… Все мы были молодыми. Всем хотелось купаться… Почему нет?.. Мне нетрудно. Хотя муж меня и ругает, говорит, что так нельзя… А мне проще так. Проще было девочек отпустить и сделать самой. Пусть отдыхают.
- Не проще, - возразил Олег. – И правильно вас ругают…
     Он решительно отобрал у Ани один из пакетов. Она уже не стала сопротивляться, а лишь улыбнулась – смущённо и благодарно.
- У меня жена такая же. Та ещё любительница коня на скаку остановить… Если не уследишь, так тоже всё сама-сама, а потом лежит – то голова у неё, то спина, то давление… Я ей говорю: ну Ир, ну неужели меня нельзя было попросить?.. Нет, говорит, а зачем?.. Я лучше сама… А как чуть отлежится – так снова в бой.
     Анна слушала с улыбкой, по которой было ясно: конечно, весь дивный Иркин монолог, пересыпанный пикантными определениями, она отлично расслышала там, на почте.
- Чудесная у вас жена! Всегда восхищалась такими женщинами. У них энергии всегда через край! Весёлые, яркие, не сомневаются никогда… И за словом в карман не полезут! А я слишком серьёзная, скучная… Меня спросят о чём-то – а я… нет бы пошутить! – а я теряюсь, начинаю что-то серьёзное плести… Так глупо… А ещё чувствуется, как она вас любит.
- Да, слышно было на всю почту…
- Да нет, я серьёзно! Слышно было хорошо, это правда, извините… Но ведь так говорить может только человек, который очень любит и доверяет. А сейчас так редко это встретишь…
     Олег внезапно сообразил, что фразы, которые орала ему в трубку Иринка, человек, с ней лично не знакомый, мог истолковать превратно. И вполне могло быть так, что Аня поняла Иркины шутки слишком буквально. И тогда…
- Аня, вы только, ради Бога, не подумайте, что она всё это говорила всерьёз…
     Аня разволновалась:
- Олег Иванович, ну что вы! Конечно же нет! Я же это и имела в виду! Что так шутить может только тот, кто очень любит и доверяет. Мне ведь муж примерно то же самое завтра скажет, если дозвонюсь. Что он там себе уже целый фильм в голове придумал. «Аня и лётчики» называется…
     Олег посмеялся, отводя взгляд. 
- Ну, тоже переживает за вас…
- Конечно! Очень… Он не ревнивый у меня, наоборот, очень спокойный… Но знаю, что переживает за меня жутко. Особенно когда конференции, командировки… Я всё пытаюсь его успокоить, что кроме него мне никто не нужен, и вот так взять и предать я не смогу… Но он всё равно переживает ужасно.
- Вот у меня Иринка тоже, - со вздохом поделился Олег.
     Он усмехнулся про себя, вспомнив семейный мем про сумасшедшую Оксану, но пересказывать Ане, конечно, не стал – слишком уж вышло бы неприлично. Просто Машка читала как-то смешные стишки в интернете и поделилась одним с мамой:
«Олег залез в секретный бункер
а там тушёнка, коньяки
и сумасшедшая Оксана
без секса восемьдесят лет».
     Они смеялись тогда чуть ли не до слёз – но с тех пор на попытки успокоить Иринку и объяснить ей, что его совершенно не интересуют связи на стороне, да и вообще он уже, мягко говоря, не тот, что был прежде, Ирка неизменно отвечала, что сумасшедшую Оксану это нисколько не остановит и не смутит.
     Аня посмотрела вдаль, на дорогу, и тоже замолчала. Лицо её стало задумчивым и грустным. После долгой паузы она сказала:
- Однажды Грозовой спросил нас, почему люди в нашей стране так стремятся вступить в брак, если они знают, что по всем данным статистики и исследований ничего хорошего их там скорее всего не ждёт. А ждут измены, побои, разводы, раздел имущества, страдания, проблемы и боль… Мы стали ему объяснять – про любовь, про желание семьи, про социальные мотивы, про традиции и так далее… А он ответил, что очень глупо пытаться изображать то, чего в нашем обществе давно уже нет. Мы возмутились, конечно, а он искренне удивился. Мол, а как вы хотели? Ваши биохимические процессы в мозгу предполагают свободное спаривание, такова ваша особенность как биологического вида. Однако за счёт разумного подхода вы смогли возвыситься над своей природой и на определённом этапе существенно продвинуться вперёд, но… Теперь-то всё это давно в прошлом. Ваша животная сущность берёт верх над разумом. И вы стремительно катитесь в яму… И вот что меня поразило тогда: из его объяснений ясно следовало, что наличие в обществе моральных и нравственных устоев – реальных, не на словах! – их раса относит к одному из важнейших критериев наличия разума. С их точки зрения разум – это не только интеллектуальное возвышение человека и человечества над собою вчерашним – это ещё постоянная работа над собой в морально-нравственном ключе. И основная часть такой работы – целомудрие…
- Целомудрие?.. – переспросил Олег. – Оно-то тут при чём?
- Целомудрие не в узком смысле этого слова, а в широком, правильном. Целомудрие как цельность ума. Как цельность и неразвращённость души человека. Это чистота всей совокупности его мыслей, стремлений, желаний и поступков… Аллаксеты, говоря по-нашему, целомудренная, нравственно чистая раса. Мне даже кажется, отчасти именно это позволило им создать технологии, благодаря которым они теперь способны путешествовать по Вселенной… Масштаб человеческого разврата и страстей по-настоящему шокирует их. И иногда… я жалею, что не могу улететь с ними и поселиться на их планете. Иной раз мне кажется, что там мне было бы проще… Хотя… Видимо, я нужна здесь, раз уж я родилась человеком... – Она вздохнула и ненадолго замолчала, глядя перед собой. – А знаете, я зимой приезжала навестить маму, и мы выбрались с ней на выставку Карла Брюллова. Выставка прекрасная была, там весь творческий путь его был освещён… Столько удивительных у него картин, о которых я и не знала!.. Один эскиз мне очень запомнился... Он хотел написать аллегорическую картину «Невинность, покидающая землю». Сделал маленький набросок, и на нём – печальная дева в светлом, улетающая вверх. А внизу – пьяная оргия… Тысяча восемьсот тридцатый год. Почти двести лет тому назад!.. Что бы он сейчас сказал, представляете…
    В жидкой тени молодого клёна они остановились перевести дух и попить воды – впереди был самый трудный, открытый участок дороги. Свою бутылку Олег бросил в пакет с лекарствами; выуживая её, он неожиданно заметил в пакете такую же упаковку резиновых изделий, какую и сам покупал в аптеке по Мишиной просьбе. Но картонку от той он выбросил сразу же, сунув в карман только содержимое. И эта коробка в пакете была не его… Перехватив взгляд Олега, Аня очень смутилась и поспешила пояснить:
- Я просто решила взять на всякий случай… Пусть лучше будут в аптечке… Ну, мало ли кому-то понадобятся…
     По лицу Олега она поняла, что он не очень-то поверил ей. И добавила с грустной усмешкой:
- Ну вот… а я вам тут... про целомудрие…
     Было видно, что ей очень неловко. И Олег не мог понять, чем вызвана эта неловкость: то ли тем, что он случайно обнаружил её тайную покупку, предназначенную для Сони и Кристины, то ли тем, что эти презервативы «на всякий случай» она покупала для себя. И услужливо всплыла в голове, отравляя собой чистый воздух леса и луга, та сальная фраза, брошенная на тропинке Ильёй: «С виду скромные, интеллигентные, все из себя правильные, а внутри… А секс с ними какой!..» Увы, не раз и не два за свою жизнь он убеждался, что самые красивые, самые умные, самые правильные слова – это только слова. И что в действительности скрывается за ними, смогут показать только поступки человека – и время.
     …А Илья ведь сказал ещё тогда – как жаль, что завтра нам уже улетать. Но вот… не улетели.
     Олег тяжело вздохнул. Остановка не принесла ему облегчения – наоборот, как будто усталость ещё сильнее надавила на плечи, да и настроение стремительно начинало портиться, а путь был ещё далёк. Он крепко закрутил крышку на бутылке, кинул её в пакет, поднял груз и зашагал по бетонке. Когда они миновали КПП и вышли к лугу, Аня попросила его идти дальше, не печься на солнце: она хотела задержаться и нарвать себе букет цветов. Бросать её одну Олег не стал и дождался – тем более что справилась она довольно быстро. Он машинально отметил, что Аня во многом повторила тот букет, что дарил Соне Миша: был здесь и кипрей, были и ромашки с васильками, и робкие колокольчики, и жёлтые всполохи зверобоя. Но вместо колосков Аня добавила в свой букет мелкие белые цветы, которые придали ему какую-то особую воздушность и нежность.
- Я прямо обзавидовалась вся Сониному букету, себе такой же захотела! – выходя на дорогу, сказала Аня. Смущение её давно прошло, и теперь она снова улыбалась. – Я так люблю полевые цветы!
     Он заметил, как бережно она несла их. Как часто взгляд её останавливался на хрупких бутонах, на полупрозрачных лепестках, как заботилась она, чтобы донести букет в целости до их временного дома... На смотровой площадке их неожиданно встретили Соня и Миша. Соня крутила в руках новый букет, Миша что-то увлечённо рассказывал ей. Появлению Ани с Олегом они очень обрадовались, и Миша тут же попросил:
- Пожалуйста, сфотографируйте нас с Соней здесь! Так, чтобы вид было видно, хорошо?..
     Аня с готовностью откликнулась на его просьбу и добросовестно устроила ребятам длинную фотосессию. Олег отполз в сторону и присел на лавку в тени. Дорога по жаре и подъём в гору действительно дались ему не так легко, как хотелось. Ноги противно ныли, футболка была вся влажная подмышками и на спине, шея взмокла, и лысина покрылась мелкими капельками пота. Он долго искал платок, опасаясь, что из кармана предательски вывалятся упаковки с презервативами. Миша, налюбовавшись на свои удачные кадры с Соней, потребовал:
- Олег Иванович, а теперь давайте вас с Аней!
     Олег хотел резко возразить ему – мол, Миша, ну сам посмотри, куда мне лезть в кадр в этой потной футболке, с недовольной мордой! Но на Мишином лице светилась такая блаженная улыбка влюблённого, что Олег понял, что быстрее и проще будет согласиться и испортить собой пару кадров, чем пытаться объяснить Мише, почему он не собирается этого делать. Он сфотографировался рядом с Аней; потом Аня долго позировала Мише одна с букетом, потом к ней присоединилась Соня, потом Миша попросил снять их втроём… Олег снял – но тут уже не выдержал и, по-старчески брюзжа, напомнил про тухнущее в пакетах мясо, жару и долгий переход. Добравшись до станции, наскоро ополоснулся и повалился спать. А когда проснулся, узнал, что в их отсутствие Халтура с Гостихиным спустились на аэродром и выяснили, что у ребят есть машина, которую они без проблем смогут им завтра одолжить… Хотелось грязно материться, но сил уже не было. Больше всего злило то, что и Соня, и Миша, и Аня как будто и не чувствовали усталости и бегали по станции как ни в чём не бывало. Предложение устроить завтра шашлыки было встречено с энтузиазмом. И теперь, судя по всему, шла активная подготовка: сперва девочки искали по всей станции чистые ёмкости, в которых можно было замариновать мясо, а Никита с Мишей тщательно их отмывали. Потом Илья с Аней резали мясо, потом девочки рубили лук… А Олег всё ещё не чувствовал в себе сил подняться и присоединиться к общей подготовке: слишком сильны оказались усталость и обезвоживание. Повернувшись к стене, он снова уснул – и проснулся лишь под вечер. Его разбудил Миша: постучался и вошёл в комнату.
- Олег Иваныч, вы спите? Извините, я…
     Олег довольно быстро сообразил, за чем он пришёл; сел на кровати, потёр глаза и щёки, стряхивая остатки сна:
- Не-не, Миш, не сплю, просто задремал… Погоди, сейчас… - он открыл тумбочку и достал оттуда толстую гармошку упаковок. - Держи.
- Спасибо вам огромное! Олег Иванович, а это… вам оставить?
- Миша!..
     Заметив, что Олег не смеётся, а скорее сердится, Олтаржевский сконфузился и растерялся:
- Не, ну мало ли…
- Не мало ли. Миша, я женат. Вот уже двадцать пять лет как. И жену свою я очень люблю, и изменять ей не собираюсь. И я об этом уже говорил. Сбил тебя всё-таки Илья с панталыку!.. Не все такие, как он!
- Да, я понял… Извините…
     Он хотел побыстрее уйти от неловкого разговора, но Олег жестом удержал его. Вздохнув, встал с койки, натянул брюки и сказал, смягчаясь:
- Понимать, Миша, мало. Жизнь свою надо строить по кирпичику. А не жить, как придётся – навалив веток, как тот поросёнок… Ты, Миш, торопишься очень. Ты бы не торопился… Узнай сначала человека хотя бы немножко, а потом уже… Я всё понимаю прекрасно – молодость, гормоны, девушка красивая… Сам таким был. Но вот это вот – он кивнул головой на упаковки в руках у Миши – всегда успеется. И переходить к этому лучше, когда хорошо знаешь девушку и можешь полностью открыться перед ней. Ты присмотрись сперва как следует, что за человек перед тобой. А потом уже… Чтоб после не жалеть, если что.
- Да я присмотрелся уже, Олег Иваныч! Не волнуйтесь. Соня очень хорошая девушка! Добрая, честная, порядочная! Да по ней же это сразу видно. Чистая, не испорченная совсем! Она же даже подкаты Ильи за искренние чувства приняла!
- Да я и не спорю, что Соня хорошая. Просто… чуть бы побольше вам времени. Не торопись, Миш, я серьёзно тебе говорю. Хоть и не моё это дело…
- Да всё нормас, Олег Иваныч!.. Спасибо!
     И Миша сбежал, торопливо распихав презервативы по карманам. Олег опустился на койку и уставился в окно, где постепенно сгущались сумерки, вычерчивая на сиреневом небе чёрные силуэты дальних деревьев. В глубине души он подозревал, чем был вызван этот приступ раздражения и старческих нравоучений. Но признаться себе в этом было стыдно и страшно. 

*     *     *

     Наступил четверг. С самого утра в кухне уже слышались весёлые голоса и смех: ворочаясь в полусне, Олег хорошо различал их сквозь фанерную дверь. А когда, умывшись, вышёл на кухню, то застал там сцену, чем-то напоминающую знаменитую картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Шло бурное обсуждение, сколько и чего следует купить в магазине – и для шашлыков, и вообще; все сгрудились у стола, предлагали, спорили, доказывали и смеялись. Аня сидела за столом и записывала. Наконец длиннющий список был утверждён, и Халявин, Гостихин и Олтаржевский вместе с Аней отправились вниз на аэродром к обещанной машине. Аня, уходя, попросила Кристину и Соню тщательно полить рассаду в теплице, измерить её и снять показания с установленных в теплице приборов. Делать было совершенно нечего, ждать шашлыка было ещё долго, поэтому Олег вызвался помочь девушкам натаскать воды для полива. И удивился, откуда взялась рассада в теплице: вроде же работали на открытом грунте, а теплица пустовала…
- Да это Анька психанула, - с оттенком уважения в голосе охотно пояснила Кристина, пока они шли от колодца. – Мы во вторник когда не улетели, вернулись все с аэродрома, она такая: давай, говорит, теплокамеру гасим и через три часа высаживаем из неё всё в теплицу. Ну, мы, кароч, с собой камеру такую привезли, там экспериментальные образцы, двадцать штук ростков, и мы, типа, их доставить сюда должны были и подключить. Они просто сволочи такие, их высаживать надо в определённой фазе, а когда она наступает, хер поймёшь! Нет никакой системы! Раз в месяц, но блин оно подряд идти может, а может через четыре недели наступить. На два дня всего! А если высадить в другой день, сдохнут сразу. Вот мы их и привезли… Ну и вот, Анька утром перед отлётом такая посмотрела, типа, прикиньте, говорит, а эти твари к высадке готовы! Ну чё, мы поржали, конечно, а потом… не улетели. И Анька такая: ну мы всё равно тут застряли, давайте сами и высадим! Главное, с чего вся эта херня-то: они же, с…ки, хитрые, в горшок сажаешь – не растут, хоть убейся!  Им грунт нужен. А закрытой зоны у института нет. Да и в открытом грунте им холодно, вымерзают… Институту похеру, кто их высадит, мы или следующие... Ну, а Анька же упоротая до работы, блин… Ну, чё… Ну и пошли мы высаживать это говно… А они ж ещё и током бьются, если не там возьмёшь!..
- Растения? – перекладывая тяжёлую лейку в другую руку, удивился Олег.
- Ага… Ну, они не совсем там растения… - открывая дверь в теплицу, сказала Кристина. – Щас увидите. Во, смотрите, как заколосились! Вчера ещё сантиметров пятнадцать были от силы, а сегодня смотрите, какие!
- Кристи-и-ин, ну бля-а-а, ну ты опять! Анька же тебя просила дверь в теплицу закрывать! – догнав их, сердито сказала сзади Соня. – А ты вечно, блин, когда п…здишь, что-нибудь забываешь!
- Я не п…зжу, я Олег Иванычу экскурсию веду!
     Посмотреть действительно было на что. Экспериментальная рассада представляла собой фантастический гибрид земного растения с механической формой жизни. Это были плотные, сантиметров в сорок высотой, тугие пучки вертикальных листьев, чем-то напоминающие ботву редиски или свёклы. Но только не мягкие и хрупкие, а жёсткие, будто из тончайшего металла, с прожилками стальных сеток, отливающих сквозь зелень сизоватым стальным цветом. В центре каждого пучка на чёрной ножке, больше напоминающей провод, чем стебель, виднелся красный шарик, обрамлённый серебристым пушком – не то будущий бутон, не то будущая ягода.
- Ядовитые? – глядя на угрожающую красноту зреющих шариков, спросил Олег.
- Механоидные, - снисходительно пояснила Кристина. – Ну, они как… Как гарнитура, что ли. Есть нельзя. А вот как они вести себя будут… вот и выясним.
- Ага, как себя поведёт органическая составляющая, - добавила Соня. – Какую программу запустит.
- Хм… А какие есть варианты?
- Ну, как обычно, - измеряя рулеткой высоту ботвы, буднично сказала Кристина. – Питание, размножение, защита, уничтожение…
     «Уничтожение» Олегу совсем не понравилось, но расспрашивать девушек подробнее он не стал. В солнечный летний день накануне шашлыка меньше всего хотелось думать о том, что эти экспериментальные образцы, быть может – первый шаг к уничтожению землян. В самом деле, если аллаксеты в конце концов решат, что человеческую расу нельзя в полой мере признать разумной – кто помешает им вывести и затем внедрить на планете растения, безропотно выполняющие программу уничтожения органической жизни? Или программу питания ею… Но портить настроение ни себе, ни девушкам он сегодня не хотел. А потому задумчиво произнёс, разглядывая тонкие сетчатые листья:
- Интересная у вас работа…
    Кристина тут же загоготала, неожиданно резко и громко:
- Вы чё, стебётесь? Чё тут интересного? Горшки, фито-лампы и уровень влажности! Рассада эта сраная без конца! Высадил – сдохла! Снова высадил – снова сдохла! Или вырастил, дождался плодов – а характеристики, типа, не те, и всё нахер в компост и начинай сначала… И так по кругу! Знаете, как бесит?! Ничего там нет интересного, сплошные обломы! Вот лётчик – это я понимаю, ох…енная профессия! А мы…
- Так у нас тоже в основном рутина. Расчёты, цифры, параметры… И чаще не в небе, а на земле. Обычная работа.
- Ну так вы же штурман, а не лётчик… - пожала плечами Соня.
- Со-оня, бл...дь! – каркнула Кристина и тут же зашлась в новом приступе хохота.
- Да иди ты, - презрительно буркнула та.
     Притащив в теплицу последнюю лейку с водой, Олег отошёл в тень дома и закурил: солнце стояло уже довольно высоко, и под его палящими лучами было жарко.
- А-а, с…ка!! – спустя пару минут рыкнула в теплице Кристина, и её размытый силуэт резко дёрнулся за мутным поликарбонатом. Несмотря на предупреждение Сони, дверь в теплицу по-прежнему оставалась открытой, и голоса девушек были ему хорошо слышны.
- Прям через перчатку долбанул, что ли? – удивилась Соня.
- Ага… Проколол, тварина!..
- Б…дь, вот Анька, конечно, молодец – высадила эту херню, а мы теперь трахайся с ней, - сердито сказала Соня.
- С кем? С Анькой? – захихикала Кристина.
- С сорняками этими е…учими!.. А Анька-то чё… Хорошо устроилась, блин! Поехала с пацанами кататься по райончику…
- Мали-иновая «Лада» в малиновый закат! – весело спела Кристина.
- Вот-вот, - подчёркнуто холодно и строго произнесла Соня, и в интонации её было глубочайшее, ледяное презрение.
- Да не-е, ты чё! Анька с кем попало не е…ётся! Она ж правильная вся из себя, типа верующая…
- Ну так и там не кто попало.
     Олег поспешил уйти – но, торопясь, задел ногой брошенную у грядок эмалированную миску, и она глухо звякнула. В спину ему донеслось:
- Ой, б…дь, там же Олег Иванович курил…
- Бля-а-а… - и сальный, с попискиванием, смешок.
     …Счастливую процессию, навьюченную покупками, Олег заметил из окна кухни. Халявин и Гостихин несли по четыре пакета, из которых торчали ручки решёток и шампуров, а внутри угадывались силуэты бутылок. Миша нёс закуску и тащил на плече коробку, на которой была изображена магнитола. Парни выглядели совершенно счастливыми и воодушевлёнными и взбирались на холм, громко переговариваясь и хохоча. Ани с ними почему-то не было.
- Аню-то где потеряли? – дождавшись, пока они войдут внутрь и поставят на пол соблазнительно звякнувшие пакеты, удивлённо спросил Олег.
- А мы её и не брали, - как-то грубовато отозвался Халявин. – Там техник, хозяин авто, тоже в село собирался. Ну и отлично бы мы впятером поместились! А она, блин… Углядела у них там у стенки велик какой-то раздр…ченный. Ну и давай спрашивать, чей он и можно ли взять… Вот на нём и поехала. Скоро должна быть, мы её по дороге обратно обогнали. Если цепь не слетит и колёса нахер не отвалятся, конечно...
- Ну а что, думаешь, интереснее ей было бы ехать в душной жоповозке, да ещё зажатой между потными мужиками? – посмеялся Миша.
- Ой, Миш, не начинай, - скривился Халявин. – Не вчера она замужем. Да и что тут ехать-то…
     Аня вернулась через час – счастливая, с улыбкой на всё лицо, в венке из ромашек и васильков.
- Созвонились? – глядя в её сияющие глаза, спросил Олег, чувствуя, как радость, льющаяся из этих глаз, наполняет и его самого, заставляя невольно улыбаться.
- Да! Всё получилось. Огромное спасибо вашей жене!.. Мои на дачу сегодня собирались, но вот – решили попробовать моего звонка дождаться… И дождались!
- Волновались?
- Конечно, очень! Особенно дочка… Да и у меня душа не на месте была. А теперь – слава Богу, хоть чуть спокойнее нам всем будет…
     Она прошла мимо, и он на мгновение ощутил запах летнего ветра, полевых цветов и трав – и вплетённый в него тёплый запах её тела и разогретых солнцем волос.
     …Нежный, сладковатый запах счастья.

*     *     *

     Шашлыки начали жарить ближе к вечеру. Днём стояла жара, и Соня с Кристиной захотели прежде искупаться – ведь рядом с мангальной площадкой водоёма не было. Купались, потом перетаскивали стол из холла, собирали мангалы, нанизывали мясо, отгоняя наглых блестящих мух, разводили огонь и готовили угли… Олег с Аней накрывали на стол: мыли и резали овощи, выкладывали сыр и колбасу на тарелки, укрывая плёнкой от мусора и насекомых, носили всё это на стол и возвращались вновь за стаканами, бутылками, салфетками, солью, столовыми приборами – и так далее, до бесконечности: список того, что надо было отнести к мангалам, всё рос и рос. И у Олега было странное, приятное чувство де жа вю: когда-то безумно давно, в позапрошлой уже, в сущности, жизни, вот так же накрывали на общий стол выпускник лётного училища по классу штурманов Олег Шипунов и дочка диспетчера, Ира Климкина. Правда, происходило это не на улице, а в общаге, при тусклом свете длинных, мерзко зудящих ламп, в неуютном запахе казённых стен. Но что им было до этих ламп и этих стен! Ирка смеялась и едко комментировала всё, что видела и о чём думала, и поток её речи всё не умолкал, перепрыгивая через короткие паузы, как вода горного ручья перепрыгивает через выпуклые камни. А он поначалу лишь смущался и смотрел на неё, улыбаясь. А потом и сам как-то незаметно втянулся в этот весёлый поток разговора, стал смеяться на её шутки, шутить сам… И с тех самых пор все эти годы для всех семейных праздников, когда Олег оказывался дома, они с Иринкой обязательно накрывали на стол вместе. Вместе носили с кухни салаты и миски с заливным, шампанское и фужеры, тарелки с нарезкой, салфетки, стаканы, вилки, ложки и ножи… Вот и сейчас – хотя вместо бурной, громкой Иринки ему помогала Аня, он внезапно вновь будто бы провалился в прошлое, расправил плечи и почувствовал себя намного моложе. Да и Аня, когда они встречались на тропинке, всякий раз улыбалась ему так, будто они ещё не виделись сегодня, и на секунду находила взглядом его глаза. Иринка делала так очень редко. Обычно просто пробегала мимо, спеша отнести следующие салатницы, тарелки и приборы. И теперь Олег поймал себя на мысли: а ведь очень жаль, что она не поднимала вот так своих глаз и не смотрела добрым взглядом, и не улыбалась, расходясь с ним в коридоре… И за Иринкой в дни светских приёмов всегда тянулся шлейф дорогих духов – гости же! Праздник! И никогда она не оставляла за собой это тёплое дуновение летнего ветра с еле уловимой сладкой нотой молодого женского тела и полевых цветов. И ему было отчего-то немного жаль теперь, что в их с Иринкой жизни этого не было.
     Пить потихоньку начали ещё до того, как приготовилось мясо – а потом пошли, что называется, в отрыв. Олег тоже позволил себе несколько больше, чем обычно – так, что хмель совершенно явственно ощущался в голове. Халявин и Олтаржевский соревновались в красноречии и остроумии, произнося тосты – в основном, конечно, прямо или косвенно восхваляющие девушек, а те польщённо смеялись в ответ. Гостихин почему-то тоже был непривычно весел и оживлён, не сводил глаз с Кристины и старался как будто невзначай оказаться к ней поближе. Соня всё время держала в поле зрения Илью и не собиралась его отпускать, а Халявин нет-нет да и кидал быстрые, полные скрытой надежды и выжидания, взгляды на Аню. Аня же смотрела на всех и ни на кого: одарив в момент диалога открытым, искренним взглядом, затем отводила его и с тем же восхищением начинала рассматривать и вид с холма, и деревья, и мясо на шампурах – и даже, кажется, одноразовую клеёнку на столе. Всё нравилось ей, всему она была рада – и эта её способность удивляла Олега. Можно ли смотреть на мир такими глазами, когда тебе уже за сорок, и большая часть активной, насыщенной событиями жизни уже прожита? Оказывается, можно! И теперь, глядя на Аню, Олег был уверен, что и нужно, и даже необходимо.
     Поначалу сидели очень хорошо: в ход шли и воспоминания, и анекдоты, и байки, и остроумные шутки к месту. Олег, по обыкновению, больше слушал и наблюдал, чем участвовал в разговорах. Сегодня он с интересом отметил про себя, насколько же по-разному люди смеются, и как смех и манера смеяться подчёркивают их характер, а порой и обнажают суть. Миша улыбался широко, открыто, а хохотал всегда неожиданно и громко. Громко смеялись и Аня, и Кристина – но у Кристины смех взлетал резкой, как будто бы фальшивой нотой, и в нём слышались вульгарные оттенки. Аня смеялась звонко и заразительно, иногда даже запрокидывая голову. Гостихин растягивал рот в улыбке, но смеялся беззвучно, не размыкая зубов, отчего улыбка его напоминала оскал – особенно потому, что серые глаза его оставались холодными и не смеялись. Улыбка Халявина больше походила на усмешку: смеясь, он поднимал один угол рта и прищуривал глаз. Соня смеялась редко, чаще улыбалась, и было непонятно: то ли ей совершенно не кажется смешным то, над чем так заливисто хохочут другие, то ли мыслями она витает где-то очень далеко.
     По мере опустошения бутылок разговоры становились всё более раскованными, а вот круг тем сужался. И Олег заметил, что о чём бы ни говорили Соня, Кристина, Никита и Илья, диалог, как и в теплице, быстро скатывался либо в едкое, злое высмеивание и унижение других людей – знакомых и незнакомых, чужих и близких – либо в отвратительные, скабрёзные темы. Аня и Миша ещё пытались начинать какие-то светлые, отвлечённые, действительно интересные темы – но их тут же сминали потоком высмеивания и пошлости и заводили речь о чём-то примитивном, грубом и пустом. Впрочем, в какой-то момент вдруг заговорили о татуировках, и Соня спросила, глядя на Халявина:
- А что, разве лётчикам не запрещено бить себе татуировки?
- Почему запрещено? – удивился тот, оборачиваясь от мангала. Шампур с шашлыком перевернулся, и Илья быстро поправил его, возвращая обратно: они с Аней жарили вторую порцию мяса, сидя на корточках возле мангала.
- Ну… Я думала, разрешено только морякам…
     Илья был в майке – и на его голом плече вновь целиком был виден художественно обвитый лентами Ил-76.
- Да все бьют, было бы желание! – опередив Халявина, добродушно ответил Миша.
- Ну, у тебя же нет…
- Так а я пока и не хочу.
- А мне нравятся татуировки у мужчин. Это так брута-ально… - мечтательно сказала Соня, скользя взглядом по самолёту на плече Ильи.
- А мне у Кристины татуировки нравятся, - вдруг сказала Аня. – Они такие изящные!
     Соня распахнула глаза и взглянула на Аню с плохо скрываемой неприязнью.
- А у вас татуировок нет? – чуть прищурившись, поинтересовался у Ани Халявин, окидывая её мягким, многозначительным взглядом. – Знаю, что больших нет, я бы заметил… Но может маленькие, тайные?
- Нет, - Аня улыбнулась ему в ответ своей искренней улыбкой и взглянула в глаза. – Никаких нет. Я одно время, правда, хотела сделать, но… поняла, что она мне надоест, и не стала.
- А что хотели?
- Что-то небольшое, что напоминало бы мне про аллаксетов, - просто сказала Аня. – А потом подумала: зачем? Я же и так никогда не забуду, что работала и общалась с ними, что бы там ни было... 
- А мне кажется, вам очень пошла бы аккуратная татуировка по хорошему эскизу, - вкрадчиво продолжил Илья. – Скажем, где-нибудь… вот здесь, - он осторожно коснулся пальцами Аниной спины в районе лопатки и слегка провёл вниз. Аня еле заметно вздрогнула от этого прикосновения, перестала улыбаться и взглянула на Илью с недоумением. Халявин перехватил этот взгляд – и потянул за него, цепко держа Аню в прицеле своих прищуренных тёмных глаз. Шашлык, только что перевёрнутый сырой стороной, опять крутанулся, подставляя углям уже подрумяненный бок, но Халявин не обратил на него никакого внимания. Это был веский повод. Олег быстро поднялся и подошёл к мангалу:
- Илья, сгорит же. Дайте лучше я покручу.
     Халявин метнул в него недобрый взгляд. Всего на секунду – но этого оказалось достаточно, чтобы Аня взглянула на свои шашлыки, тут же быстро сняла их, обошла мангал и переложила шампуры ручками в другую сторону. Проследив за побегом Ани, Халявин поднял на Олега уже совсем другой – тяжёлый, полный глухой ярости взгляд.
- Я дожарю, - негромко сказал Олег. – Идите за стол…
     Да, увы: природа не наградила его командирским басом, а отгрузила самый обычный, не героический тембр. И сейчас собственный голос показался Олегу каким-то особенно тихим, высоким и неубедительным, совершенно не выражающим тот смысл, который Олег вкладывал в эти реплики. Но он продолжал смотреть Халявину в глаза – и, видимо, именно по этому взгляду Илья догадался, что Олег не шутит. И если сейчас командир воздушного судна не согласится последовать тем курсом, который проложил ему штурман, то командира этого ждёт впереди что-то очень нехорошее. Халявин встал, смерил Олега взглядом и негромко, с еле уловимой насмешкой в голосе произнёс:
- Ну, хорошо. Давайте вы, - после чего отошёл от мангала и сел за стол напротив Сони.
- Сонечка, а у вас есть татуировки? Больших нет, я бы заметил… Может, маленькие, незаметные? Где-нибудь за ухом?..
- Нет, маленьких пока тоже нет, - Соня заулыбалась и потупилась, а сидевший рядом Миша резко возразил:
- У Сони и так очень красивая кожа. Зачем портить её татуировками?.. Тем более что это не самая приятная процедура.
- Пфф! – громко фыркнула Кристина и по обыкновению расхохоталась. – Ты это говоришь девушке, которая нос себе сделала и губы колет регулярно!
- Кристина, б…дь! – рассердилась Соня. – Ну кто тебя просил?..
- Сделала нос?.. – удивился Миша.
- Ну… откорректировала немного.
- Зачем?..
- Ой, Ми-иш… - Соня демонстративно закатила глаза. – Ну чтобы был такой, как положено. Чтоб красиво было, понимаешь?
- Я всегда думал, что нос нужен для того, чтоб через него дышать, - попытался отшутиться Миша.
- Ну, тебе, может, и дышать, а мне хочется быть ещё и красивой, - возразила Соня.
- Ты и так очень красивая… Зачем портить естественную красоту?
- Да ну не-е, Миш, - возразила Кристина. – Ничего ты не понимаешь. Современная женщина не сможет быть красивой, если она ничего с собой не сделает. Вся эта типа естественность – это тупо разные варианты уродства. Ну, для нас с Сонькой. Для Аньки это нормально, у них тогда ещё не было нормальной пластики, все так ходили. Да, Ань? В ваши девяностые…
- В девяностые я в школе училась, - совершенно не замечая грубой подколки, отозвалась Аня. – Но да, о пластике никогда не задумывалась…
- Зря!.. Тебе, в принципе, нормально было бы – межбровку давно пора уже, ботокс в лоб, блефаропластику можно сделать… Контуринг точно пора, всё обвисло уже, носогубки можно убрать, кисетные морщины уже на подходе…
- Боже, что это?! – не совсем трезво влез в разговор Гостихин и глупо захихикал.
- Кисетные морщины? – с удовольствием повторила Кристина. – А, ну это когда рот куриной жопкой. Когда губы сморщенные, как у старушек.
- Сейчас покажу, - сказала Аня. – Вот!
     И она как-то так сложила губы, что кожа сверху и снизу тут же собралась крупными вертикальными складками.
- Анька, ну фу! – вскрикнула Кристина и заржала.
- Первые морщины у меня вообще в семнадцать лет появились, – с улыбкой продолжила Аня. – Да и носогубки вряд ли уберутся. Я с ними уже лет двадцать живу. Но меня это как-то совсем не колышет. Хотя, видимо, должно…
- Ты ведь и не красишься даже, - с оттенком презрения в голосе заметила Соня. – Ты банально даже брови не укладываешь! Ну хоть выщипываешь, и на том спасибо… Но как-то ты совсем уж на себя забила, это да-а… Мне кажется, любому мужчине приятнее видеть рядом с собой ухоженную женщину. Тем более в наше время! Не ухаживать за собой просто стыдно.
- Так когда мы с мужем вместе куда-то идём, я обычно и подкрашиваюсь, и брови укладываю, - простодушно пояснила Аня. – А здесь-то зачем?.. Но просто… девочки, если вам неприятно, я буду и на работе подкрашиваться, конечно!.. Вы только скажите…
- Да не, не надо… - Соня вяло махнула рукой и отвернулась.
- Краситься девушке или нет – это только ей решать, - довольно строго возразил Олег, и добавил резче:
– А стыдно должно быть материться через слово.
 - А давайте выпьем за красоту – самую разную и всегда настоящую! – уловив явное напряжение в диалоге, предложил Миша.
- И за носы, которыми дышат, - с лёгкой ехидцей добавил Гостихин.
     Олег повернул шашлыки; подошёл к столу, чтобы налить себе и Ане и чокнуться с ребятами. Передавая Ане стакан с вином, он заметил, что глаза её стали грустными: простодушные ответы были, по-видимому, лишь маской, и Аня прекрасно всё понимала. Более того: несправедливые выпады девочек явно достигли своей цели и ранили её. И улыбка на её губах на какое-то время стала неподвижной и горькой.
     В сумерках устроили танцы. По инициативе Миши в посёлке была где-то выкопана и куплена дешёвая магнитола с ужасными дребезжащими динамиками, единственным плюсом которой была возможность работать от батареек. К магнитоле, как напоминание о том, насколько далеки они сейчас от цивилизации, прилагались бонусом три CD-диска на выбор. Парни выбрали танцевальные сборники, один из которых и был включён теперь на всю мощность над засыпающим холмом. Ремонтируя душ и разбираясь с розетками на станции, Никита обнаружил, что на крыше станции смонтированы два довольно мощных прожектора, которые включаются кнопкой в холле. Один из них светил в сторону аэродрома, освещая клумбы перед входом и спуск с холма, а свет второго был направлен на огород – и отсветов его было вполне достаточно, чтобы на мангальной площадке не наступала полная темнота. Кроме того, был принесён и повешен на ветку дерева фонарь, обнаруженный на станции, и света хватало. В танцах Олег не участвовал: сидя на скамейке, смотрел, как прыгали, кружились и качались в такт музыке остальные.
     Танцевали все тоже по-разному. Олег старался смотреть на танцующих в целом, запоминать и сравнивать про себя их характерные движения – но выпитая водка заставляла его то и дело терять над собой контроль и постоянно находить взглядом Аню. Тем более что сделать это было легко: она танцевала чуть в стороне, двигаясь свободно и изящно, и даже под самые быстрые песни танцуя плавно и завершённо. И Олег против воли вдруг подумал о том, что было бы сейчас, если бы вместо Ани там, на площадке, танцевала его Иринка. О да! Не сидел бы он сейчас со стаканом в руке, изображая равнодушие, усталость и груз прожитых лет на плечах. Они бы с Иринкой так отожгли!..
     Только вот Иринка никогда для него так не танцевала.
«Мой пацанчик не пришёл, значит то-о-очка,
На-адоела мне его заморочка!» -
слегка развязно выводила из динамиков современная певица, имени которой Олег, конечно, не знал.
«Подкатил узбек один: всё имею,
Предложил мне всё, что хочешь,
Будь моею!»
     И третий повтор припева вместе с басовитым певцом весело орали уже все хором:
«И Мальдивы, и Дубаи,
Бентли, брюлики от РАИ,
Без лимита карта «голд»,
А у Вадика лишь болт!»
     Песня из-за этого припева была чуть-чуть на грани, но она была ритмичная, забавная и по-своему даже понравилась Олегу. За ней начались какие-то невнятные композиции, и Аня вскоре отделилась от танцующих и присела на краешек скамейки, где сидел Олег. За ней постепенно увяли и остальные.
- Кристин, а где пульт? – спросила Соня. – Давайте повеселее что-нибудь включим!
- Да тут с кнопок можно переключить, - подходя и наклоняясь к магнитоле, сказал Халявин. Кристина подбежала к нему и взяла обложку диска, как-то так лихо поднырнув под руку Ильи, чтобы их тела на мгновение соприкоснулись. Отыскав при отсветах дисплея название на обложке, Кристина нетрезво засмеялась и ткнула пальцем:
- О! Вот эту поставь!
- Кристи-и-ин!.. – вглядевшись в мелкие буквы, с притворным возмущением произнёс Илья.
- Поставь-поставь!
     Поначалу Олег подумал, что просто ослышался. Но Соня вытаращилась на Кристину, захихикала и спросила:
- Что-что они поют? «Трахни, пилот»?..
- Ну почти! – громко заржала Кристина и подтолкнула Илью бедром, - Танцуем, танцуем!
     Илья ухмылялся, прищурив в темноте чёрный глаз. «Трахни эту пилотку! Трахни эту пилотку!» - вопили из магнитофона какие-то бесы. Кристина виляла плечами и бёдрами перед Ильёй и смеялась.
- Кристи-ин, а тебе вообще не стыдно такие песни включать? – громко спросила Соня. – Ты, вообще-то, замужем!
- А что тебя смущает, Сонь? – поинтересовался Халявин. – Ты тоже уже взрослая девочка!
     На фразе «я наполняю спермой твой рот» Аня резко поднялась со скамейки, молча поставила свой недопитый стакан и быстро направилась к дому. Олег решительно последовал её примеру. В спину ему ещё долетела фраза Миши:
- Нет, давайте переключим! Ну правда, слишком уж она…
     Музыка прервалась. Ребята заспорили – громко, нетрезво – но к какому решению они пришли, Олега уже не интересовало. Настроение было испорчено: финальная точка этого вечера, который начинался так светло, оказалась гнилой и безобразной.
     Обогнув домик, он задержался, чтобы покурить у крыльца. Ночь была ясной и звёздной; как и в предыдущие вечера, за огородом громко звенели кузнечики, и всё так же тихо дремал на аэродроме их самолёт. Сюда, за дом, уже не доносилась ни музыка с мангальной площадки, ни выкрики, ни пьяный смех. Олег подумал о том, что хорошо бы убрать остатки сыра, колбасы и шашлыка в холодильник, чтобы не пропали – но возвращаться назад совершенно не хотелось. За спиной стукнула дверь; Олег от неожиданности вздрогнул и обернулся. На крыльцо вышла Аня. В руках у неё был тот чёрный приёмник с серебристыми кнопками, который он уже видел однажды. И сейчас из него тоже негромко лилась забытая, прекрасная музыка. Сквозь шорох и потрескивание помех, снятых вместе с музыкой с изношенной пластинки, чарующий тенор Сергея Лемешева выводил:
«Снова замерло всё до рассвета,
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь.
Только слышно, на улице где-то…»
- Альтернативное продолжение вечера, - улыбаясь, пояснила Аня. – Хотела уже спать лечь, но поняла, что не могу я на такой мерзкой ноте такой хороший вечер заканчивать… Я не помешаю вам? Могу ниже спуститься, к аэродрому…
- Нет, совсем не помешаете… Наоборот. Я бы тоже послушал…
     Аня долго искала взглядом, куда можно пристроить приёмник, чтобы не держать его в руках – и наконец поставила на кирпич под стеной дома и сделала погромче. После «Одинокой гармони» зазвучал ансамбль – мужские голоса пели про море: то разделялись и плавно перекатывались волнами, то сливались и звучали в унисон – так, что сердце на миг невольно замирало от восторга. Олег молчал, курил и слушал.
«Волны дико шумят,
Мачты глухо скрипят.
Только чудятся звёзды родные вдали,
Эти звёзды вдали…
Через весь океан
Сквозь любой ураган
Возвратятся домой корабли…»
- Здесь звёзды такие яркие… А в моём родном городе они сейчас и правда только чудятся… - тихонько сказала Аня. – Белые ночи в разгаре... Мосты…
- Вы из Петербурга?
     Она улыбнулась:
- Я из Ленинграда. Знаете, люблю шутить, что я родилась в несуществующем районе несуществующего города несуществующей страны… В Ждановском районе города Ленинграда Союза Советских Социалистических Республик. И никак мне в эту современную жизнь не вписаться…
- Ну, в эту, - Олег чуть заметно кивнул головой через плечо туда, где осталась разнузданная дискотека на мангальной площадке, - пожалуй, и не надо… Аня, а давайте я принесу сейчас из дома пару стульев, посмотрим, что в холодильнике есть – и, может, посидим немного на воздухе, продолжим ваш альтернативный вечер? Как вы на это смотрите?
- Ой! Очень положительно! Буду очень рада!..
     В холодильнике нашлись запечатанная нарезка копчёной колбасы, апельсиновый джем и водка; в хлебнице лежали горбушки, оставшиеся от батонов.
- Ну, раз вина нет, давайте водку, - махнула рукой Аня. – Грамм тридцать я осилю.
- Вино там, у них осталось, - с сожалением заметил Олег. Но Аня покачала головой:
- Давайте лучше водку.
     Она аккуратно нарезала горбушки острым ножом. Олег вынес на улицу два стула и табуретку. Табуретку превратили в стол, где как раз поместились бутылка водки, два стакана, банка джема с воткнутой в неё ложкой и тарелка с колбасой и тонко нарезанным батоном. Аня сказала, что приёмнику хватит сил работать без подзарядки где-то часа два: этого должно было вполне хватить на то, чтобы хорошо завершить этот вечер. Разговор шёл легко и непринуждённо; алкоголь, выпитый перед этим, снял барьеры, и они болтали и смеялись, как давние друзья. Раскрепостившись, Аня говорила образно, громко и ярко, бурно жестикулировала и увлекала своим рассказом так, что хотелось слушать её и слушать – вне зависимости от того, о чём она говорила. Олег смотрел на неё с восторгом наблюдателя, понимая, что именно сейчас видит Аню настоящей – должно быть, такой, какой она открывалась только самым близким людям. Его восхищала и ещё одна деталь: несмотря на то, что рассказывала Аня очень ярко и эмоционально, ни одного матерного слова не сорвалось с её губ. Да и весёлый взгляд её ни разу не накрыла тень злой насмешки или осуждения. 
     В какой-то момент повисла пауза, и Олег неожиданно уловил, как чёрный приёмник тихонько и нежно зовёт его низким, певучим голосом:
«Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы –
И, словно в забытьи…»
     Аня тоже замолчала, уловив начало песни. И Олегу показалось, что она точно так же, как он, замерла, услыхав то единственно важное и значимое для них сейчас слово: вальс…
     Он встал и подал ей руку:
- Вы позволите?
     Её ладонь осторожно, с опаской легла на его плечо, он едва коснулся своей ладонью её спины. Никто из них не умел танцевать вальс, да это было и неважно: они танцевали как умели, медленно переступая и кружась.
«Под этот вальс весенним днём
Ходили мы на круг.
Под этот вальс в краю родном
Любили мы подруг.
Под этот вальс ловили мы
Очей любимых свет…»
     Между ними оставалось достаточно расстояния, и они не стремились сократить его. Им было много и так: Олег держал Анину ладонь в своей, и этого было вполне довольно для того, чтобы от столь запредельной, запретной близости к Ане у него кружилась голова. Аня смотрела ему в глаза – и в этом взгляде он видел, что угадал. Что у неё никогда не хватило бы наглости и смелости пригласить его на танец. Она посчитала бы это неприличным – а танцевать ей хотелось. И теперь благодаря ему она бесконечно, безгранично счастлива. Потому что танцевать хотела именно так: без обжиманий и тисканий, без грубого, сального подтекста… Просто танцевать, глядя друг другу в глаза, касаясь друг друга ладонями и ощущая, как теплеет в груди от этого танца, и каким поразительно лёгким становится вдруг всё тело.
     Песня звучала всего две минуты – но им хватило её с лихвой. Они остановились – и прежде, чем разнять руки, Аня тихонько сказала:
- Спасибо вам большое…
- Это вам спасибо…
     Они вернулись к табуретке со стаканами и закуской. Олег взялся за бутылку и хотел было немного долить Ане, но она остановила его жестом:
- Мне уже достаточно.
- Ну, тогда и я не буду… Вы знаете, я сейчас подумал… так интересно – я недавно перечитывал кое-что из Марка Галлая… Это наш прославленный лётчик-испытатель. Он был лично знаком с Чкаловым, участвовал в обороне Москвы, а потом готовил к полёту всю первую шестёрку космонавтов. Удивительный был человек! Да, так вот: в одной из своих книг он упоминал как раз этот вальс. Я уж не помню, что у них тогда случилось – но им пришлось совершить вынужденную посадку где-то далеко от аэродрома… И вот потом – а это была осень сорок четвёртого года – они сидели в зале ожидания на железнодорожной станции, и из репродуктора вдруг зазвучал этот вальс… Ну, не сам вальс, а именно вот эта песня… И Галлай писал, что иногда бывают мелодии, которые прочно ассоциируются с какими-то днями или событиями жизни. И у него эта песня связалась в сознании с событиями того дня. А теперь вот… я думаю: наверное, лично у меня она будет ассоциироваться с этим заданием, с этой станцией…  Я знал о ней, но целиком её прежде не слышал.
- А в каком исполнении, он не упоминал?
- Кажется, нет… Но таких подробностей я уже не помню.
     Аня задумчиво взглянула на звёзды.
- Мне больше всего нравится вот эта ранняя версия в исполнении Ефрема Флакса… Как, вы сказали, зовут этого лётчика?
- Марк Галлай.
- Никогда не слышала… Рекомендуете почитать?
- Очень. Особенно, наверное – «Первый бой мы выиграли», это про оборону Москвы, и «С человеком на борту» - это про запуски первых космонавтов, про то, как ракеты и людей готовили к полёту в космос… Но знаете, крайний раз перечитывать её мне было откровенно грустно. Потому что вся она пронизана идеей о высоте человеческого призвания, человеческой личности, человеческого духа… Не о том, что отдельно Гагарин или отдельно Королёв были великими людьми – нет… О том, что каждый советский человек – часть этого величия, если он стремится прожить так, чтобы оставить что-то стоящее после себя. И что каждый из нас, в сущности, и должен прожить так, чтобы подтвердить своё высочайшее звание – Человек. Человек с большой буквы. Вся книга буквально дышит этим. Тогда так мыслили!.. Тогда так жили!.. А сейчас… Знаете, открывать в интернете материалы о космонавтах тех лет просто страшно. Ведь пишут о чём? Кто с кем спал, кто с кем пил, кто обделался в полёте… Кто кого подставил, кто кого обматерил… Наверное, прав был ваш куратор, Аня. Чтобы лететь к звёздам, надо смотреть на эти звёзды. Надо тянуться к ним, к небу!.. Всей своей жизнью тянуться, всей своей сутью – или, если хотите, всей душой…
     Аня кивнула:
- Да. Согласна. Понимаю вас… Очень хорошо понимаю.
     Она заправила за ухо прядь волос и улыбнулась ему. Рука её легла на колено. Плечо, прикрытое лёгким коротким рукавом, было совсем рядом. И он прошёл взглядом по этой руке: от покатого плеча к локтю, оттуда – к самым кончикам пальцев. Накрыть бы сейчас её маленькую ладонь своей и сжать – требовательно, нежно… О Господи, о чём он думает сейчас?! О, Боже… Но ведь если… Сейчас, когда она снова скажет ему – «Олег Иванович», можно будет тихо поправить её: Олег… Просто Олег, без отчества. Пусть даже ещё на «вы», но уже…
     Аня взглянула ему в лицо. Задерживая внимательный взгляд, читала все движения его души – и глаза её постепенно наполняла тёмная, как омут, потаённая грусть. И когда она уже готова была перелиться через края зрачков, Аня снова улыбнулась – но лишь губами. Покачала головой и тихо произнесла:
- Ох и пьяные же мы с вами, Олег Иванович… Пора нам уже расходиться. Спасибо за вечер… 
     И она ушла, прихватив стакан и приёмник. А он остался сидеть под звёздами в ночной тишине – последние кузнечики умолкли после полуночи. Выпив ещё полстакана, он сидел, придавленный осознанием глубины и непоправимости того, что свершилось в его сердце. И не понимал, как теперь быть и что будет дальше. Если бы можно было убежать с этой станции, исчезнуть, скрыться! Вернуться, как можно скорее вернуться домой… Но они заперты здесь. И спастись от самого себя некуда.
     Он понимал, что давно пора подняться, доползти до комнаты и лечь в постель – точнее, рухнуть на застеленную койку, даже не пытаясь раздеться – но сил подняться уже не было. Он так и сидел, глядя перед собой на затемнённый аэродром, и уже начал засыпать – когда из оцепенения его вывел тихий звенящий звук. Что-то звякало в тишине – противно, часто и монотонно. Покрутив головой и определив, что звук не чудится ему, Олег понял, что доносится он со стороны теплицы. Адреналин, ударивший в кровь, живо поставил его на ноги. Спотыкаясь в темноте, он дошёл до теплицы и увидел, что дверь в неё приоткрыта. С опаской заглянув внутрь, стал шарить взглядом по чёрным прямоугольникам земли, где была рассада. Но её почти не было видно в боковом отсвете прожектора. Чувствовался только лёгкий запах, который Олег запомнил ещё утром – терпкий, похожий на смесь запахов лаванды, сушёной вишни и табака. Зато на светлом фоне задней стенки отчётливо видны были два склонённых силуэта, мужской и женский. С первого же взгляда Олег угадал в них Кристину и Илью. Ритмично звякала, болтаясь, пряжка расстёгнутого ремня Халявина – звук, отражённый от стен и усиленный ими, вырывался наружу и казался неестественным и зловещим. Но ни он, ни она, пьяные, вошедшие в экстаз, не замечали его. Их силуэты продолжали быстро дёргаться на фоне блёклого поликарбоната, издавая глухие животные звуки. Моментально сообразив, что происходит в теплице, Олег резко отшатнулся и торопливо, бесшумно ушёл в ночь. И в висок ему врезалась гадкая и острая, как скальпель, мысль: а ведь если бы там были сейчас другой женатый мужчина с другой замужней женщиной, то… со стороны их предательство выглядело бы примерно так же.

*      *     *

     Утро пятницы особенно добрым не было. Сердце предательски сильно стучало в груди, острые вспышки боли пронзали голову, а тело не желало быстро и беспрекословно повиноваться сигналам мозга. И жаркими волнами накрывал стыд за то, что вчера он напился и приставал к Ане. Кое-как нащупав часы на тумбочке (как он снял их вчера?), Олег выяснил, что уже десять утра. По-видимому, заметив его хаотичные попытки определиться в пространстве, Гостихин откашлялся и спросил:
- Вы как?
- Пока хреново…
     Приоткрыв глаза, Олег увидел, что бортмеханик, уже одетый, сидит на соседней койке, положив длинные руки на колени, и смотрит на него каким-то странным взглядом: испуганным и выжидающим.
- А вы… очень много вчера выпили, Олег Иваныч?
- Ну… Больше, чем нужно.
     Что-то в тоне вопроса Никиты настораживало. Гостихин не стал томить его и сам пришёл на помощь:
- Выгляните, пожалуйста, в окно.
     Не быстро, но сделать это удалось. По периметру огорода, переставляя стальные ножки, ходила высокая зелёная ботва, покачивая зловещими красными лампочками на гибких проводках. Периодически какой-нибудь из кустов складывал блестящие ножки в стальной корнеплод и ввинчивался в землю – а после вылезал из неё и шагал дальше. Два пучка механической зелени высоко подпрыгивали прямо под стеной дома, пытаясь дотянуться до соседнего открытого окна. Гостихин подождал, пока Олег сфокусирует взгляд на пейзаже, и как-то тихо, жалко спросил:
- Я е…анулся, да? Или там правда кусты бегают?
- Бегают, - заверил Олег и стал, превозмогая боль в висках, натягивать брюки.
     Проходя по коридору в сторону умывальника, он постучал в комнату Ани:
- Аня!.. Аня, вставайте!.. У вас рассада разбежалась!..
 - Да вы что! – ответили из-за двери. И после небольшой паузы и звука отдёрнутой занавески донеслось:
- Ой! Ёперный театр!.. Кристина!.. Кристина, подъём!..
     Почему Кристина вдруг оказалась в Аниной комнате, Олег узнал позже. А тогда, умывшись и почистив зубы, он с плохо скрываемым отвращением посмотрел на того мужика с отёкшими веками и вялыми щеками, который отражался в зеркале. У мужика этого были омерзительно старческие уши с отвисшими мочками и предательскими волосками, торчащими прямо из ушной раковины. Коротко стриженные волосы, обрамлявшие лысину, были седыми на висках. Губы давно потеряли цвет – да и глаза, когда-то голубые, теперь, в окружении мелких морщин, выглядели серыми и тусклыми. Да… вот это существо видела вчера перед собой Аня. На что можно было надеяться ему? О чём бы оно там себе ни мечтало…
     Вместе с Никитой и Мишей он вызвался помочь девушкам ловить разбежавшиеся кусты. Халявин спал, не реагируя на внешние раздражители – но от него другого сценария уже и не ждали. Олег с Гостихиным в поисках экспериментальных растений обшаривали склон холма, примыкающий к аэродрому. Огромным облегчением для Олега было узнать, что гибриды не опасны – разве что ловить их надо было в резиновых перчатках, а хватать резко, максимально близко к стальным ножкам, иначе они норовили проколоть резину и ударить током. Но наиболее отвратительным их свойством было то, что, уловив колебания почвы от человеческих шагов, растения немедленно ввинчивались в землю, растопыривали наружные листья и прятали среди внутренних красный шар, из-за чего заметить их издалека было практически невозможно, надо было тщательно прочёсывать местность. Сразу, в черте огорода, были пойманы только семь кустов. Кристина, глядя на настырные попытки двух из них добраться до открытого Халявинского окна, предложила ради прикола забросить один внутрь – ну а вдруг от удара током Илья всё же проснётся? Но Аня шутку не оценила и пришла в ужас от этой идеи. Ещё два куста мирно сидели на месте, в распахнутой настежь теплице, а остальные одиннадцать успели разбрестись кто куда, и их предстояло отыскать и отловить.
- Блин, ну вот как? Как они смогли выбраться?! – в сердцах сказала Аня, когда первые кусты с огорода были пойманы и обездвижены.
- Анька, прости, это я виновата, - хмуро созналась Кристина, укладывая растения в крио-камеру. – Я вчера перед сном спьяну зашла их проведать… Ну, и дверь забыла закрыть… Б…дь, я столько выжрала вчера! Вот и понесло на ночь глядя…
- Да ладно, Кристин, не переживай. Переловим! Я сама вчера пьяная была, не очень-то соображала…
     Соня клеила бирки со штрих-кодами: одну на глянцево блестящий механический лист, вторую – на обрывок чёрного провода под потухшим красным глазом. Аня строго распорядилась, поймав растение, немедленно отрывать ему красную мерцающую сферу. Чтобы не перепутать, с какого куста какую оторвали, Соня клеила бирки, а Кристина укладывала вялые, обесточенные растения в камеру.
- А ты прямо вот совсем одна в теплицу среди ночи ходила, да, Кристина? – с противной, тягучей интонацией уточнила Соня. – Так поработать захотелось, что прямо сил терпеть не было, да?
- Соня, да отъ…бись ты уже! – зло бросила Кристина. – Я тебе вчера уже всё сказала!..
     …По пути к склону Никита пояснил, что вчерашние посиделки у мангалов предсказуемо закончились крупной ссорой. Он неторопливо, во всех подробностях, рассказал Олегу, что Соня с Кристиной разругались вдрызг, что после взаимных претензий на повышенных тонах Соня обозвала Кристину бл…дюгой, а Кристина Соню – губастой соской. И что если бы не вмешались Халявин с Олтаржевским, ссора наверняка перешла бы в драку… А после, смакуя подробности, Никита скрупулёзно изложил, как разгорался конфликт между парнями.
- Ну, а дальше уже Мишка на Илью зал…паться стал, и пошло-поехало. Ну, знаете, как обычно бывает, когда бабы замешаны… Слово за слово – х…ем по столу. Сонька завопила, что Халявин её оскорбил, Мишка потребовал извинений. Халтура его нах…й послал – ну, вот и поговорили… А Сонька потом на Мишку взъелась, типа он как-то не так за неё вступился, как должен был. А следовательно, п…дор он, а она прынцесса. Влепила ему пощёчину и убежала… Чёрт их разберёт, этих баб, что у них там в голове! Хуже животных… Ну, мы с Мишей накатили по писярику и тоже пошли...  – Гостихин вздохнул и добавил:
- Мишка такой злой был вчера… Знаете, Олег Иваныч, как бывает – вот выпьет человек как следует, и то, что у него глубоко внутри, всё сразу наружу лезет… С виду-то он молодец молодцом, а как послушаешь…
     Что вспыльчивый, да ещё и хорошенько поддатый Миша сильно злился после конфликта и Сониной выходки, было вполне естественно и объяснимо. Олега удивило вовсе не это. А то, как именно Никита рассказывал о вчерашнем вечере. На протяжении его монолога Олега не покидало чувство, будто Гостихин разочарован тем, что вчера на холме не случилось ни драки между девушками, ни петушиного боя между парнями, и теперь питает надежду на то, что в ближайшее время конфликты продолжатся, и он станет их молчаливым благодарным зрителем. И очень резануло в устах Никиты это «хуже животных»… Жизненный опыт давно подсказывал, что от людей, презирающих кого бы то ни было по половому, расовому или национальному признаку, следует держаться подальше.
     Три куста рассады действительно спустились по склону холма почти к самому аэродрому. Пригибаясь к земле, то и дело замирая, потея в резиновых перчатках, они в конце концов выследили их и изловили. Олегу удалось схватить свой именно так, как показывала Аня – близко к стальному корнеплоду. Растение мигом растопырило тонкие ножки и зашевелило ими с тихим металлическим шорохом. Стебель с прижатыми к нему листьями (Олег держал беглеца крепко, боясь упустить) был тёплым – и, казалось, тоже подрагивал, пытаясь выскользнуть из его руки. И Олегу пришлось сделать над собой крохотное усилие, чтобы обезглавить экспериментальный куст. Ведь очевидно было, что рассада совершенно мирная, любознательная – и живая. Но лишить жизни маленькое иноземное существо по каким-то причинам было необходимо. Как человек военный, Олег быстро и без колебаний оторвал красный мерцающий шарик. Огонёк в нём потух, растение перестало шевелиться и сучить ножками и безвольно обвисло в руке. Два других экземпляра посчастливилось поймать Гостихину. Но он обездвиживал их совсем по-другому. Схватив механический куст, Никита постепенно сжимал пальцы всё сильнее – растопыренные стальные ножки от этого начинали бить по воздуху резче и быстрее. Потом он медленно засовывал пальцы в гущу листьев, нащупывал провод – но вместо того, чтобы резко дёрнуть и оборвать его, начинал так же медленно тянуть, отчего по стеблю и листьям растения пробегала крупная испуганная дрожь. Когда же наконец красная сфера потухала в его руке и безжизненно обвисали растение и провод, на лице Никиты появлялось выражение глубокого удовлетворения, а губы постепенно растягивались в улыбке, приоткрывая крепко сжатые зубы, и даже дышать он начинал чаще. Олегу оба раза стало немного не по себе от этой сцены. Покончив со вторым кустом, Никита облизнул губы и сказал:
- Вот же космическая срань… Пойдёмте! Вроде больше их здесь нет. Мы здесь всё обыскали. В другую сторону, значит, они побежали… Я бы ещё пару штучек поймал!.. Азарт… затягивает прямо!
     Однако, поднявшись к станции, они узнали, что почти все кусты уже обезглавлены, и поймать осталось всего один. Миша и Соня отправились искать его на северо-восток, в сторону мангальной площадки, Кристина ушла на юг, в сторону пляжа, и Никита повернул за ней – туда же, на берег. Аня пошла проверять северный склон между спортивной площадкой и колодцем. Он весь порос мелким кустарником и молодыми деревцами. Уйти по нему вглубь через траву и ветки на своих тонких ножках механический куст вряд ли бы сумел. И Аня заверила, что вполне справится сама. Да Олег и не смог бы составить ей компанию: он чувствовал, что голова постепенно начинает болеть всё сильнее, а сердце трепыхается в груди, как перепуганный воробей на окне, не замечающий стекла. Это означало, что хочешь-не хочешь, а само не пройдёт, и придётся похмелиться. И он понимал: если вдруг окажется, что очнувшийся позже всех Халявин допил то, что оставалось в холодильнике – то он просто оторвёт голову этому мерзавцу. Вернее, нет, не просто оторвёт – а наверное, будет отрывать так же медленно и больно, как это делал Никита!
     По счастью, водка ещё оставалась. В холодильнике оказалась и та бутылка, которую вчера они начали вместе с Аней, и вторая, недопитая, принесённая назад от мангалов, и ещё целых три, уложенных во фруктовницу – их Олег вчера не заметил. Только пахла водка теперь почему-то тем странным сочетанием запахов вишни, лаванды и высушенных листьев табака, которым пахли механоидные растения. И Олегу казалось, будто этот запах, который он в первый раз вдохнул прошлым утром, помогая девушкам поливать рассаду, с тех пор поселился где-то внутри него. Может, зацепился за рецепторы, может, просто крепко засел в памяти – а теперь всплывает сам собой. И вот уже инопланетным растением пахнут для него и стакан с водкой, и его руки, которые он так тщательно отмывал, и которые только что пахли резиновыми перчатками и туалетным мылом… Запах рассады настырно висел в памяти и не хотел исчезать – будто теперь он был там единым и полновластным хозяином.
     Аня, не найдя последнего беглеца на своём участке, вернулась в дом и вошла на кухню как раз тогда, когда Олег почувствовал, что постепенно дрожь начинает отпускать его, и перестаёт колошматить сердце.
- Олег Иванович, вы как? – в её голосе звучало мягкое сочувствие, и, как ему показалось, ещё более мягкая ирония.
- Да нормально… - поднимать на Аню глаза и смотреть ей в лицо ему до сих пор было неловко. Чтобы сменить тему, он торопливо спросил невпопад о том, что думалось в этот момент:
– Аня, так они… эти растения… они всё-таки опасны?..
- Нет, нисколько.
- А почему их надо было убивать?
     Аня удивилась.
- Мы их не убивали… они в любом случае нам живые нужны для исследования. Сейчас в анабиоз, а в институте снова посадим. Они новые головки отращивают. Просто… в институте они не разбегались! Впрочем, они и не вырастали там никогда до таких размеров…
- Может, их кто-нибудь напугал?
- Нет. Если их напугать, они начинают сильнее биться током. Они защищаются, а не убегают.
- Значит, сработала какая-то другая программа?..
     Аня, не зная о его разговоре с Кристиной, видно, решила, что он весьма точно угадал с определением – и оживилась:
- Да, именно! Программа! У них сработала программа исследования. Они начали изучать окружающий мир. Жаль, конечно, что мы уже не сможем достоверно определить, делились ли они между собой информацией о том, что успели узнать... Ну ничего! Значит, будем продолжать эксперименты!
- Получается, всё-таки стремление к звёздам, стремление изучать и познавать в этой расе заложено так крепко, что подчиняет себе всё остальное… - задумчиво произнёс Олег.
- Похоже, что так!
- Что ж… Тогда, быть может, и мы не безнадёжны…
- Очень хочется в это верить…
     После обеда Кристина принесла радостную новость: ей удалось изловить последний механический куст. Он спустился на пляж и успел довольно далеко ушагать по берегу в сторону материка. Олег вместе с Аней и Мишей поздравил Кристину, но она почему-то отреагировала на это как-то вяло. И даже дифирамбы от проспавшегося к вечеру Халявина  не особенно её обрадовали.
     …Перед ужином Олег решил пойти на залив, окунуться и наконец-то побыть в одиночестве на берегу – но ему снова не дали. Когда он шёл по коридору с полотенцем и подстилкой в пакете, дверь в Анину комнату бесшумно приоткрылась, и оттуда выглянула Кристина:
- Олег Иваныч, а вы куда, на пляж?
     Говорила она непривычно тихо – как будто боялась, что кто-нибудь услышит их и помешает.
- Да…
- Можно, я с вами? Подождёте меня? Я щас, быстро, купальник только надену…
- Ну… да… хорошо, конечно…
     Кристина управилась быстро. Выходя из комнаты, она как-то воровато оглянулась, нет ли кого в коридоре. Через огород, мимо теплицы, они прошли молча. И только когда тропа, ведущая к пляжу, свернула и нырнула в тощие заросли ирги, Кристина сорвала несколько спелых ягод, съела и произнесла:
- Олег Иваныч, я вот что… Я вас кое-о-чём попросить хотела. Короче, тут какое дело… - она снова обернулась, выясняя, не идёт ли кто-то за ними следом, и заговорила тише:
- У вас должны были телефоны остаться. Ну, которые мы позавчера Аньке писали. Она, короче, сказала, что эта бумажка осталась у вас. Если вы её не выкинули ещё, то пожалуйста, я очень вас прошу, не давайте её никому. Я, конечно, виновата, я очень виновата, но… Просто Сонька угрожала, что Серёге моему всё расскажет… А я реально боюсь, что расскажет… Он у меня ревнивый жутко, он меня и так-то стережёт, а если узнает – вообще убьёт нах…й!..
- Кристин, я не совсем понимаю…
- Ой, да ну бросьте вы… Видели вы нас с Ильёй, знаю. Я вас заметила.
- Я случайно вас увидел. И это не моё дело. То, что вы дверь не закрыли, меня сегодня волновало куда больше.
- Ну, дверь-то да… Но я вас очень прошу, не давайте никому эту записку, пожалуйста!
- Да я и не собирался, не переживайте.
- Только вы не думайте, Олег Иваныч, я же не б…дь какая-нибудь, честно!.. Я так в него втрескалась – в жизни такого не бывало, ну правда! Вижу, что скотина, вижу, что потаскун, знаю, что женат… Всё понимаю! Но не могу-у-у!.. Это просто жесть какая-то! Такая любовь сильная! Так-то я не гулящая, вот честно, Олег Иваныч… Я сама не понимаю, что со мной случилось! Это просто п…здец какой-то, реально!
- Ну, всякое в жизни бывает…
    Она уловила прохладу в его голосе и сникла. Конечно, он не поверил ни одному её слову, и не особо сумел это скрыть. Но вечером, ложась спать, вспомнил этот диалог и полез в карман брюк, чтобы убедиться, что бумажка с номерами телефонов преспокойно лежит на месте, и на всякий случай перепрятать её в кошелёк.
     Но бумажки в кармане не было.

*     *     *

     Утром в субботу Олег заставил себя пойти с утра на спортивную площадку. Вроде как дал себе слово воспользоваться вынужденным простоем и держать себя в тонусе – а вместо этого… как в дурных анекдотах, водка и женщины. Занимавшийся день вновь обещал быть тёплым и ясным, и Олег понадеялся, что сегодня наконец как следует отдохнёт после трёх насыщенных и даже напряжённых дней: в конце концов, несколько часов кряду с похмелья лазить по склону холма было не так уж приятно. На станции он встретил довольного Мишу: ещё вчера утром они с Соней помирились, и, судя по сияющему Мишиному лицу, покупка Олега им пригодилась. Наивного восторга Миши по этому поводу Олег не разделял – но, по крайней мере, сегодня вроде бы никто уже не собирался ни ссориться, ни драться.
     Дежурными по кухне сегодня были Олег с Ильёй. Готовила на всех Аня: ни Соня, ни Кристина, как выяснилось, варить ничего сложнее сосисок не умели. Кристина со своим гражданским мужем заказывала еду в ресторанах, а Соня жила с родителями и вообще не считала нужным учиться готовить что-то кроме яичницы и макарон. Обе они считали, что в современном мире функция кухарки для уважающей себя женщины унизительна, и готовят себе сами только нищеброды, у которых нет денег на доставку готовой еды и рестораны. Аня соглашалась с ними, не пытаясь намекнуть, что на зарплату лаборанток и даже на командировочные в рестораны не находишься, и рассуждать о красивой жизни обе они будут до тех пор, пока есть кому за них платить. И не факт, что так будет продолжаться всегда… Впрочем, чистить и резать овощи девочки помогали беспрекословно, а большего Аня от них и не требовала.
     Халявин был оживлён и весел, и работа у него спорилась. Свою майку он ещё два дня назад измазал кетчупом – и, видно, так и поленился постирать. А потому, несмотря на довольно жаркую погоду, сидел на кухне в рубашке с закатанными рукавами, расстёгнутый ворот которой открывал его безволосую грудь. Эта голая кожа отчего-то казалась Олегу неестественной и вызывала неприязнь – как и быстрые, цепкие движения его пальцев. Он вновь наблюдал и вновь удивлялся тому, из какого множества малозаметных деталей складывается восприятие личности. Ведь руки у Ильи были довольно красивыми и пропорциональными – но эти его ловкие, хваткие движения отталкивали и заставляли опасаться и этих рук, и этого человека. Чуть прищурив свои тёмные глаза, Халявин со смехом предлагал экзотические варианты, как можно будет разнообразить их досуг, если им придётся застрять на этой станции надолго. И определённо чувствовал себя так, словно поймал за бороду джинна удачи, и жизнь вполне хороша, если не прекрасна. Олег попытался было возразить, что перспективы у них отнюдь не такие радужные, как ему видится: ведь за пропажу топлива скорее всего накажут всех, до кого смогут дотянуться. Но Халявин с усмешкой назвал его пессимистом и заверил, что ребята с аэродрома («эти говнюки») однозначно вывезли его сами и хотели толкнуть на чёрном рынке, но не успели. А значит, через какое-то время так же втихаря вернут на место и сделают вид, что так и было.
- Мне кажется, аллаксет увидел бы сверху, где они его держат, если бы это было так, - предположил Олег.
     Халявин помотал головой и издал отрицательный звук:
- Ему на кой сдались эти игры?.. Вникать ещё в это копошение людишек…
- Но ведь он что-то искал там. Какие-то следы… И зачем ворам, если это свои, было резать ангар?
- А чёрт их знает, Олег Иванович. Я голову этим забивать не хочу. Кто сп…здил керосин, тот и вернёт, не волнуйтесь. А пока… мне здесь начинает даже нравиться.  Кстати: это вы сегодня ходили утром на снаряды, нет?
- Ходил…
- О-о, ну вы молодец, Олег Иванович, хвалю! А хотите, комплекс упражнений вам покажу, подтянетесь, вернётесь – от баб отбою не будет!.. То есть пардон, пардон, в вашем случае не так: вернётесь – жена не узнает!
- Да ну нет, поздновато мне уже, не осилить. Да и спортсмен из меня… Только кардио и зарядка.
- Кефир, клистир и тёплый сортир? – Илья, посмеиваясь, процитировал старый анекдот. – Да бросьте прибедняться, Олег Иваныч. Вы же интересный мужик. Правильный только слишком – зачем-то. Скучно так жить… Хоть раз позволили бы себе чуток побольше! Жена ведь в спину не дышит… Да и застряли мы здесь хрен знает на сколько. Чего стесняться-то? Что было в Вегасе, останется в Вегасе. Знаете такую поговорку? Никто от этого не умрёт, я вам гарантирую. Всем только лучше будет. Хороший левак укрепляет брак…
- Илья, давайте сменим тему, - попросил Олег.
- Да ради Бога. Я позавчера у одного болезного там, в посёлке, колоду карт на бутылку выменял. Может, сыграем вечерком?.. Можно на деньги, можно так, на интерес… Молодёжь, конечно, вряд ли умеет, но обучим, и вперёд! А?..
    Олег махнул рукой и согласился:
- А давайте.
     После ужина сели играть втроём: Илья, Олег и Никита. Миша пошёл гулять вместе с Соней, а Аню с Кристиной на первую игру приглашать не стали: хотелось посидеть мужской компанией. Стол из холла был снова затащен в комнату – на сей раз к Олегу и Никите, там было прохладнее всего – и началась игра. Разумеется, играли не насухую – но в этот раз пили в пределах разумного. Сидели хорошо – разве что Гостихин с превеликим удовольствием пересказывал Халявину их вчерашние приключения с ловлей рассады – долго, муторно, со всеми подробностями, половину которых Илья и так уже знал от Кристины. Мягко увести его с этой темы никак не получалось, он упрямо к ней возвращался, совершенно не замечая, что ни Олегу, ни Илье слушать его нудный рассказ не интересно. После второй партии Илья сдался и выскочил покурить: Олег подозревал, что не столько потому, что остальные просили их не курить внутри здания, сколько ради того, чтобы отдохнуть от словоизлияний Никиты. Гостихин, воспользовавшись паузой, пошёл в туалет, и Олег присоединился к Илье, дымившему у клумбы под окнами лаборатории.
- Видали? – ткнув сигаретой в сторону клумбы, показал Илья.
     Клумбы были приведены в порядок: сорняки тщательно выполоты, у цветов срезаны пустые стебли и увядшие листья, а земля разрыхлена.
- Угадаете с одного раза, чья работа? – посмеиваясь, продолжил Халявин.
- Думаю, да. Очень красиво…
     Илья засмеялся:
- Да при чём тут красиво или некрасиво?.. Скучает женщина, Олег Иванович!.. Неужели вы такой невоспитанный, что пройдёте мимо и ей не поможете?..
     Олег промолчал. Ему вспомнился тот разговор с Аней на выбеленной солнцем бетонке и вопрос аллаксета: скажите, а зачем… Выждав, он спросил после долгой паузы:
- Илья, скажите, а зачем вы женились? 
- А потому что, Олег Иваныч, нехорошо человеку быть одному. В одной умной книжке так сказано.
- Хм. Там сказано не только это…
- Неважно. Цитата для примера. Женился, потому что так удобнее. Со всех сторон. Вопросов меньше. Борщ, чистые носки… Дети, в конце концов.
- У вас есть дети?
- Да. Пацан, три года. Я же говорил… Всё как у всех. Обычная стандартная семья.
     Олег грустно кивнул и опустил голову – продолжать диалог не имело смысла. Ему было искренне жаль жену Халявина. И почему-то представлялось, что она такая же искренняя и честная, как его Иринка. Что она доверяет Илье без всякой задней мысли, не подозревая, каков он на самом деле… Иринка, кстати, тоже обожала цитировать Библию к месту и не к месту – но в её словах никогда не было того равнодушия, что сквозило сейчас во фразе Ильи. Ему было безразлично, о чём говорится в этой книге.
     Гостихин уже поджидал их в комнате, улыбаясь. На столе рядом с почти допитой бутылкой водки стояла новая, соблазнительно покрытая капельками конденсата: Никита услужливо принёс её из холодильника.
- Продолжим?
     Он, по-видимому, уже смирился с тем, что Кристина выбрала не его, и общался с Халявиным без того напряжения, что так бросалось в глаза на аэродроме. Тем не менее он выплеснул Халявину в стакан остатки тёплой водки, а себе и Олегу налил холодной.
- Ну что, на деньги? – тасуя карты, спросил Халявин, демонстративно не заметив этой мелкой комариной мести.
- А это как хочешь, - улыбнулся Гостихин. – Можно и на деньги.
- Давайте лучше на воду для летнего душа, - предложил Олег. – Проигравший таскает…
- Олег Иваныч!.. Да вы, у нас, оказывается, латентный садист! Это ж ещё додуматься надо было!
     И Халявин захохотал, невольно заражая своим весельем и Олега с Никитой.
- Ну, я ж могу и проиграть…
     Они чокнулись и выпили. Халявин поморщился, закусил водку хлебом; сдал карты и спросил:
- Бортач, ну что, как вам идея с душем? Берём?
- Давай, Илья Валентинович. Жалко, конечно, этого добряка… - и Никита притворно вздохнул и кивнул головой в сторону Олега, спровоцировав новый приступ хохота.
     Расклад оказался неважнецким, да и дальше масть не шла, и в какой-то момент Олегу стало казаться, что он и правда имеет все шансы с треском проиграть партию и весь вечер таскать из колодца воду под едкие комментарии парней. Пришлось как следует пошевелить мозгами, чтобы выкрутиться – это было непросто, он уже лет сто не играл в карты и начисто забыл, как выстраивать тактику в этой игре. Краем глаза он видел, что у Халявина, очевидно, партия тоже ладилась не очень: он как-то посерьёзнел, перестал балагурить, примолк и полностью сконцентрировался на игре. Зато Гостихину явно везло – но вместо того, чтобы благоразумно скрывать это, он без конца улыбался, поднимая взгляд от своих карт то на Олега, то на Илью. Потом он вдруг начал спрашивать у Халявина какую-то ерунду, мешая командиру думать. Илья отвечал ему – но как-то вяло, односложно, тусклым голосом. Олег поднял глаза, намереваясь приструнить Никиту – и только тогда заметил, что с Халявиным творится что-то неладное. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. Взгляд неподвижно уткнулся в карты, которые еле заметно подрагивали в руке, рот был чуть приоткрыт, дыхание стало поверхностным и частым.
- Илья, всё в порядке? Вам не плохо?
     Олег слишком явно видел, что точно не в порядке и Халявину определённо нехорошо. Услышав вопрос Олега, Гостихин тоже закрыл карты и с тревогой взглянул на Илью.
- Да не знаю… - пробормотал тот. – Чего-то правда хреново…
- Душно, может? – предположил Никита. – Открыть окно?
- Открой… Хотя нет, мужики… Я пойду прилягу, наверное…
     Олег заметил, что взгляд у Халявина стал испуганным, а пальцы задрожали сильнее. Он положил карты и поднялся; сделал несколько нетвёрдых шагов, отделяющих его от двери, взялся за дверной косяк – и рухнул в проход, не успев даже подставить руку.
     Олег вскочил из-за стола, Никита бросился от окна через комнату. В коридоре открылась дверь – очевидно, Аня или Кристина выглянули, услышав грохот.
- Аня! – заорал Олег. – Принесите нашатырь, срочно!
     Он перевернул командира и попытался привести его в чувство. Падая, Халявин разбил голову, и лоб его теперь был весь в крови. Кожа была покрыта каплями холодного, липкого на ощупь пота. Ни на окрики, ни на похлопывания Илья не реагировал. Олег быстро уложил его набок; хотел ослабить сдавивший Халявина ремень, но взгляд наткнулся на пряжку, и Олег тут же отдёрнул руку, словно боялся обжечься или испачкаться, тронув её. Перепуганный Никита, охая, суетясь и бормоча, попытался нащупать пульс – почему-то на запястье у Ильи, а не на шее, и намного левее, чем нужно. Аня выскочила из комнаты, взглянула, громко ойкнула и побежала в подсобку, где хранилась аптечка. Вслед за ней в коридор выбежала Кристина. Увидев неподвижно лежащего на полу, залитого кровью Халявина, она испустила истошный крик и застыла на месте. Никита вздрогнул, вскинул голову на этот вопль и спросил как будто с издёвкой:
- Чего орёшь? Иди лучше помоги!..
     Но Кристина истерически зарыдала, кинулась обратно в комнату и захлопнула за собой дверь.
- Вот же дурная баба, - зло процедил Никита и тут же добавил испуганно и громко:
- Не могу я нащупать пульс!..
- Да не там! – отрывисто бросил Олег: бесполезность и суматошность Никиты начинала его раздражать. – Кто тебя учил?..
     Пульс ещё бился, но был частым и слабым. Аня принесла нашатырь и вату; после второго движения смоченной ватки у лица Халявин приоткрыл глаза и попытался пошевелиться.
- Илья!.. Илья, дыши!.. Глаза не закрывай! – крикнул Олег. – Аня, придержите дверь!.. Никита, давай…
     Вдвоём с Никитой они подняли Халявина, втащили в комнату и уложили на кровать. Он был в сознании, но всё так же тяжело и часто дышал через рот, слабо двигался и смотрел из-под жалко вздёрнутых бровей перепуганным, детским взглядом. Олег, стараясь игнорировать собственное сердцебиение и дрожь в руках, спешно складывал в голове симптомы: слабость, учащённый пульс, бледность, холодный пот, обморок… Что это? Опьянение? Отравление? Резкое падение сахара?.. Сразу ответ не находился. Нет! Он не сумеет прямо сейчас разгадать эту шараду. А разгадать её надо максимально быстро – от этого, возможно, зависит сейчас жизнь Ильи, ни больше, ни меньше.
- Давление не может быть? – внезапно и даже как-то резко спросила Аня.
     Может!.. Ещё как может!
- Да. Принесите тонометр.
- Давайте я! – подскочил Никита. – Аня, вы лучше салфетку принесите, кровь обтереть, я с этим как-то не очень… Я йод захвачу…
     Давление оказалось восемьдесят на шестьдесят, и всё стало ясно. Все они выдохнули с облегчением: что ж, от гипотонического криза никто не застрахован!.. Аня быстро поставила чайник, заварила и принесла крепкий сладкий чай. Халявин, ко всеобщему облегчению, постепенно приходил в себя. И к моменту, когда спустя пятнадцать или двадцать минут в дверях комнаты появилась зарёванная Кристина, посмотрел на неё с неким подобием улыбки и слабо пошутил:
- Чего, оплакала уже, что ли?
- Дура-а-ак!! – нараспев всхлипнула Кристина и снова разревелась, пряча лицо в ладонях. Гостихин подошёл к ней и каким-то ползучим движением обнял за плечи:
- Ну вот, видишь?.. Всё будет хорошо… Всё будет отлично…
     Кристина зло сбросила его руку и вновь убежала в свою комнату. В глазах Ильи мелькнула тень недоумения, но он быстро отвлёкся – едва Аня стала прилаживать манжету тонометра на его руку, чтобы повторно измерить давление.
- Ох, ну меня и накрыло…
     Очевидно, почувствовав наконец боль от ссадины, он медленно ощупал голову свободной рукой:
- Ещё и бошку разбил, что ли?..
- Да, - кивнул Олег. – Хорошо хоть не сломали ничего.
- Сто на шестьдесят, - сообщила Аня. – Ну слава Богу, уже поднимается… Вы, случайно, не гипертоник?
- Я? – удивился Халявин. – Нет… Я лётчик! Меня бы вообще до полётов не допустили… Всегда нормальное было, сто двадцать на восемьдесят, как штык. С чего вдруг сегодня… Хер знает…
     Пережитый стресс требовал разрядки. Дождавшись, когда Аня выйдет на кухню, Олег усмехнулся и попытался неловко приободрить Илью:
- Ну так, ничего удивительного… Пенсия уже не за горами. Старость – она ж вот так и наступает. Хотел чихнуть – а вместо этого пукнул. Посмеялся – закашлялся… Ничего, командир, со временем привыкнете!
- А я смотрю, опыт-то у вас огромный, Олег Иванович! - парировал Халявин, и плечи его затряслись от беззвучного хохота. Гостихин, обнажив свою улыбку-оскал, тоже посмеялся, по-видимому, находя эти шутки удачными; посмотрел на Халявина со снисходительным облегчением и вышел. Аня принесла вторую чашку чая с сахаром и проследила, чтобы Халявин выпил; нашла в закромах какие-то ужасные, пересоленные хлебные снеки и потребовала съесть хотя бы несколько штук. Кристина почему-то больше так и не появилась – и Олег всё медлил, понимая, что категорически не хочет оставлять Аню с Халявиным наедине. Он видел, что хоть Илья быстро пришёл в себя и теперь привычно пошучивал, но был всё же напуган произошедшим, и сейчас ему было не до Ани – но всё равно медлил уйти. На счастье, с прогулки вернулись Миша и Соня; увидев кровь, размазанную по полу в коридоре, не на шутку испугались и стали выяснять, что произошло. Аня спохватилась и пошла за ведром и тряпкой, чтобы затереть следы – и только тогда Олег позволил себе наконец уйти из комнаты, оставляя вполне ожившего Халявина красочно рассказывать Соне с Мишей, сколь многое они пропустили. Произошедшее казалось Олегу всё-таки странным и ненормальным, но делиться своими подозрениями с кем бы то ни было он не спешил.
     Ясность внесла Аня. Она остановила его в коридоре тем же вечером:
- Олег Иванович, зайдите ко мне на минутку…
     В комнате было чисто, кровати аккуратно застелены покрывалами, Анины вещи сложены стопкой на стуле. На спинке стула он заметил то голубое платье, в котором Аня была в день их похода в посёлок, а под стулом – её матерчатые мокасины. И ему почудилось, будто воздух комнаты до сих пор хранит лёгкий запах полевых цветов и трав. Но это была не иллюзия: в следующий миг он заметил на тумбочке тот самый букет, что она собрала у КПП на лугу. Он стоял в обрезанной пластиковой бутылке; рядом с букетом он заметил маленький складень и синюю книжку с крестом на обложке. На соседней тумбочке и кровати валялись одежда и косметика Кристины (Олег только сейчас осознал, что после ссоры с Соней Кристина переехала в комнату к Ане), но самой Кристины не было. Аня немного волновалась – как тогда, перед полётом; пыталась скрыть это, но получалось неважно. Олег слегка улыбнулся ей и кивнул, давая понять, что она может доверить ему совершенно всё, что посчитает нужным. Она по привычке заправила волосы за ухо и сказала:
- Я хотела… Но я, наверное, сначала начну с вопроса… Вы ведь тоже не гипертоник?
- Нет, конечно.
     Аня кивнула.
- Тогда… Понимаете, полной уверенности нет, может, мне показалось от страха, но… Я лучше вам всё-таки расскажу. Когда я искала нашатырь, я всё перерыла, мы же его новыми лекарствами заставили… И хорошо помню, что мне под руку попался Прилоптак – это для гипертоников, я его знаю, мама принимает… Я ещё удивилась: кто его купил? Я не покупала… Я потому и ляпнула про давление, что видела его. А потом, когда тонометр на место возвращала, решила проверить и убедиться, что мне не показалось... Но ничего не нашла. Могло ведь просто показаться… У мамы в аптечке он всё время под руку совался – может, и здесь?.. Мне могло померещиться просто, я ужасно испугалась…
- Хм… А много его нужно, чтобы… вот так? – Олег показал глазами в сторону комнаты Халявина.
- Пары таблеток достаточно для человека с нормальным давлением. Его по рецепту отпускают обычно, но здесь, в этой глуши – кто его знает… Действует быстро…
     Олег помедлил, размышляя. Видно было, что Аня напугана – да, откровенно говоря, в этой ситуации и было, с чего. Слишком уж маловероятным казалось, что внезапный обморок Халявина мог быть вызван естественными причинами. Но если развивать дальше эту мысль, можно было легко посеять панику. Поэтому он улыбнулся и, стараясь быть убедительным, спокойно сказал:
- Думаю, вам всё-таки показалось. Гипотонический криз – не такая уж редкая штука…
     Аня посмотрела на него с благодарностью – ему почудилось, что даже с нежностью:
- Я знаю. Я гипотоник… - и грустно улыбнулась, чтобы не продолжать.
     Он понял: ей прекрасно известно, что просто так, да ещё столь внезапно, у здоровых людей давление не рушится. И Олег врёт ей сейчас, чтобы успокоить. И она благодарна ему за эту неуклюжую попытку.
- Не волнуйтесь. Думаю, всё плохое уже позади.
- Дай-то Бог… Будем надеяться…
     Но надеждам этим оправдаться было не суждено.

*     *     *

     К вечеру Илья полностью оклемался и вёл себя как обычно – со стороны казалось, что происшествие не заставило его ни задуматься, ни стать осторожнее. И поздно вечером он сидел на кухне и что-то весело рассказывал Кристине, обильно смачивая общение водкой, а она с готовностью хихикала в ответ. Олег заглянул на кухню перед сном: Халявин с заклеенным лбом сидел на стуле, подавшись вперёд, расставив ноги, держал в руке стакан и энергично жестикулировал свободной рукой. Вот только напротив него, подперев подбородок рукой и не сводя с него очарованных глаз, с улыбкой на пухлых губах сидела не Кристина, а Соня. При появлении Олега оба они вяло скосили на него глаза и продолжили свой диалог улыбок и взглядов – слишком откровенных и слишком жарких.
- Соня, а Миша где? – не удержавшись, спросил Олег. – Я думал, он с вами…
- Спит, - лениво отозвалась Соня. И добавила с какой-то тонкой издёвкой:
- Мишенька уста-а-ал…
     И они с Халявиным засмеялись.
     Спал Олег неважно, невольно прислушиваясь сквозь сон к звукам вокруг. Где-то открывались и закрывались двери, кто-то молча и быстро ходил по коридору. Среди ночи его разбудил Гостихин – он пробирался к своей койке, будучи весел и нетрезв, бормотал и громко натыкался на мебель. Олег, разозлившись, шикнул на него и даже выругался спросонья, но Никита лишь тихо захихикал на это и сказал:
- Мне мо-ожно, Олег Иваныч!.. Сегодня мне всё можно!.. Виктория!..
     …Утром воскресенья Олег собрался было снова сходить на спортивную площадку. Но к несчастью для себя заметил, как Аня уходит в сторону пляжа, и пересилить себя уже не смог. Вернулся в комнату за плавками и полотенцем, переоделся и пошёл на берег вслед за ней. Внутренний голос ругал его последними словами, взывал к совести, ёрничал, грозил и издевался, как только мог – но это ничего уже не могло изменить. Олег сознавал, что идёт на пляж лишь для того, чтобы ещё несколько минут побыть рядом с этой женщиной – красивой женщиной… И чужой. Смотреть на неё, любоваться ею, говорить с ней… Большего ему не нужно. «Ты врёшь себе, – строго возражал внутренний голос. – И не забывай, что ты женат. И она не твоя. И никогда не станет тебе ближе, чем сейчас». Олег соглашался с этим. Но продолжал идти по тропке в сторону залива.
     Перед уклоном, ведущим на пляж, он остановился: Аня всё ещё стояла на берегу и делала разминку прежде, чем заходить в непрогретую воду бухты. Она была хорошо видна ему – а он, напротив, был скрыт от неё молодой порослью у тропы. Он сделал шаг с тропы в глубь тонкой полоски зарослей, понимая: едва начнёт спускаться с холма, Аня заметит его и тут же прекратит зарядку. А ведь она не просто механически наклонялась, тянулась и скручивалась, нет: она танцевала, двигаясь по влажному песку у черты прибоя. Танцевала легко, свободно и вдохновенно – ещё более легко, ещё более вдохновенно, чем танцевала тогда, в сумерках… Он видел улыбку на её лице, видел, как плавно и радостно взлетают руки, как изгибается тело, как напрягаются сильные, ещё стройные ноги, как вытягивается вся, до кончиков пальцев, маленькая стопа… Он застыл, заворожённый, забыв, где находится – и упустил момент, когда танец завершился, и Аня стремительно подбежала к подстилке, брошенной на песок. Он слишком поздно осознал, что она была ещё не в купальнике, а в спортивном топе и шортах. А она, быстро оглянувшись по сторонам и убедившись, что пляж пуст, в одно движение сорвала с себя спортивный лифчик и нагнулась за лифчиком от купальника… И пусть стояла она почти спиной к тропе, этого «почти» ему хватило с лихвой, через край. Он дёрнулся, как от удара током, зажмурился и отвернулся. Сердце забилось в груди, и кровь прилила к лицу – так, что едва не зашумело в ушах. И теперь уже бессмысленно было спорить с внутренним голосом. Да, не только смотреть. Да, не только говорить!.. И эта мысль, осознанная до конца и озвученная самому себе, наполнила его колким и сладким ужасом. 
     Он собирался уже осторожно выбраться из своего укрытия и уйти назад, к станции, на спортивную площадку – ведь спуститься туда, вниз, на пляж, он теперь просто не посмеет! – но в этот момент на тропе послышались голоса. От всей беспомощной двусмысленности своего положения, от страха быть пойманным голыми руками прямо в этой кипящей лаве стыда Олег, не раздумывая, ринулся не на тропу, а от неё: спешно пересечь плоское голое место, поросшее травой, и спрятаться за стволами ближних деревьев. Бегство вышло позорным и неуклюжим – споткнувшись, он чуть было не плюхнулся всем телом в эту траву, и до ближайшего крупного ствола добежал пригнувшись. И внутренний голос тут же едко сказал, что со стороны он, должно быть, удивительно напоминал сейчас своего обезьяноподобного предка, который уже слез с дерева, но ещё не научился не то что думать, а даже передвигаться не на четвереньках... Споткнулся он, между тем, прилично – так, что в районе плюсневых костей ощутимо заболела нога. Потирая её, он присел за деревом – и явственно услышал на тропе раздражённый, злой голос Гостихина:
- Я же чётко сказал тебе, больше ты к нему не подходишь! Ты теперь со мной!
- Никита, нет! Мы так не договаривались!..
- Кристина, я ещё раз говорю, я серьёзно. Ты теперь моя. Мы теперь вместе. Только мы, понимаешь? И никого постороннего в нашей любви быть не должно, тебе ясно?..
- Какой любви, Ни…
- А ну не ори! Там Аня на берегу.
- Никита, пожалуйста…
- Я серьёзно, Кристина!
     Они прошли мимо и стали спускаться на пляж, и что ответила Кристина, Олег уже не расслышал. Но ему стало немного не по себе. Слишком уж агрессивно вёл себя Гостихин, слишком уж явно он приказывал Кристине… Что там между ними произошло? С другой стороны – ему-то какое дело? Они взрослые люди и разберутся сами. Ну, наскучил Кристине Илья, ну, полезла она на Никиту – тебе-то какое дело? Следи лучше за собой…
     Немного переждав, он вышел на тропу и быстро зашагал в сторону станции. Пересекая длинную узкую поляну, он пристально вглядывался в землю, чтобы не споткнуться вновь. Оказалось, что из земли, свитый полукольцом, предательски торчал обрывок стального троса, почти полностью скрытый травой. Что ж, ему ещё повезло: зацепись он ногой не за основание троса, а за центр широкой петли, мог бы и нос расквасить, и сломать себе что-нибудь, падая, как подкошенный. И вышло бы в точности как в пословице, которую обожала повторять его Иринка: «Бог не ишка, раз – и шишка!» Хотя одной-единственной шишкой он бы тут едва ли отделался…
     Вернувшись на станцию, он уловил, что атмосфера и там пусть ещё не накалилась, но уже стала плотной, уже дрожала и звенела от любого звука, любого движения. Дежурными по кухне по графику были Кристина и Соня, но Кристина резко сказала, что категорически не станет делать ничего с Соней вместе. Олег хотел было позвать Мишу, но тут уже Соня отчего-то капризно потребовала этого не делать. Рассердившись, Олег придвинул табурет, взял огрызок тупого ножа, сел напротив Сони и стал молча чистить овощи сам.
- Вы даже не представляете, какая она на самом деле мразь, - гордо заявила Соня после пары минут молчания. – Я представить себе не могу, как такое возможно!..
- Соня, поверьте, мне совершенно это не интересно.
- Вообще-то она меня снова оскорбила. И даже не извинилась!.. А сама…
- Сочувствую. Но в ваших ссорах я участвовать не собираюсь. Вы вон лучше Аню попросите, чтобы она вас готовить научила. И делом займётесь, и веселее будет.
- Да-а, Олег Иванович, бедная ваша жена… Современная женщина, чтоб вы знали, не кухарка, не обслуга и не инкубатор! Это в ваше время женщины от кастрюль не отходили. А так-то в жизни есть вещи и поинтереснее!..
- А что вам интересно в жизни, Соня?..
- Ну, много чего… Это смотря о чём…
- Мне вот, например, с детства хотелось летать, тянуло в небо... Потом я узнал, что есть профессия даже получше, чем лётчик. Ну, а в военно-транспортной авиации много задач. И не все из них лёгкие. И грамотные штурмана там были и будут нужны всегда. Я больше двадцати лет отлетал, а сейчас помимо командной работы…
- Не, ну это понятно, - не дослушав, перебила Соня. – Я ж не о работе! Вас послушаешь – ну, вас, старших, в смысле – так ничего у вас в жизни и не было, кроме работы и семьи. Тупо работа и тупо семья, и всё! Это разве жизнь?..
- А это смотря какая работа и смотря какая семья! – заходя на кухню, весело вклинилась в разговор Аня. – И много чего в жизни можно успеть даже при наличии семьи, работы и кастрюль. Тут же дело немного в другом! В твоём собственном взгляде на жизнь, в твоём выборе, как именно жить… И живётся очень интересно, когда есть любимая работа и любящая семья! Я тебе отвечаю!
- Семья – да… но не этот же сраный быт…
- Ну да, не спорю, быта иногда многовато. Хорошо, когда помощники есть. Это очень важно! Но весь вопрос в том, на что ты потратишь силы и время, которые у тебя высвободятся.
- Ну уж я нашла бы, на что, - усмехнулась Соня.
- А чем ты увлекаешься? Есть что-нибудь такое, чем ты готова была бы заниматься без сна и отдыха?
     Соня ухмыльнулась было на этот вопрос, но тут же снова надела свою обычную равнодушную маску и вяло ответила:
- Ну… Мне сериалы хорошие нравится смотреть. Сейчас много интересных попадается. В напряжении держат – не оторваться, пока всё не посмотришь!
- О, сериалы! Да, тут ты права, это полностью мимо меня. Я их совсем не смотрю. Не успеваю. Мне подруги всё рекламируют, а я… Тут уж правда: всё, что хочешь, не успеть!
- Ну вот, я же говорила…
     Аня достала из-под стола маленькую канистру для воды – хотела долить в кастрюлю. Но та оказалась пустой, и Аня отправилась с ней к колодцу.
- Корчит из себя счастливую, - с презрением сказала Соня, когда Анины шаги удалились и хлопнула входная дверь. – А у самой муж нищеброд, быдлота, и одевается реально как бомж. Да и дочка у них, по-моему, дура, в папашу, видать, пошла… Анька сама ползимы в одном свитере проходила. Ещё и в пуховике таком уродском – лет десять его, наверное, не меняла! Потому что не на что купить! Такое чмо, а туда же: жизни учить и всем врать, будто счастлива! А сама обычная за…банная тётка.
     Олег поразился тому, сколько злобы и зависти может кипеть внутри сердца этой хорошенькой молодой самки. Он знал и раньше, что чужому счастью завидуют отчаянно, по-чёрному, но редко когда видел это вблизи, так неприкрыто и так ярко. Без сомнения, завидовала она и Кристине, что той первой удалось обратить на себя внимание Ильи…
     Внезапно Олег вспомнил о своём разговоре с Кристиной – из-за обморока Халявина он совершенно об этом забыл. И теперь, кажется, было самое время вспомнить.
- Соня, а я вот что ещё хотел спросить: я… когда мы ходили на почту, я, кажется, перепутал пакеты и кинул записку с телефонами не в свой, а в ваш… Вы её не находили?
- Нет, не находила. Так она у Ани, наверное.
- У Ани нет, я спрашивал.
- Не, я не находила.
     После всего, что услышал, поверить ли ещё, в крайний раз, что это правда?..

*      *     *

     В конце обеда в очередной раз зашла речь о том, чем ещё можно занять себя, пока они сидят на этой станции. Олег вспомнил о своей идее с шахматами – и озвучил её при всех (за общим столом не было лишь Кристины). Сошлись на том, что сделать, конечно, можно, но как, да и зачем? Возиться слишком долго, да и не все хотят играть, а Соня так и вовсе не умеет. Да и из чего их тут сделать? И постепенно в дискуссии остались лишь Олег, Никита и Аня. Сообща решили, что выстругать из дерева не вариант, так как нечем пилить заготовки, да и строгать длинным столовым ножом затея так себе. Аня предложила слепить небольшие фигурки из папье-маше: бумага для этого подойдёт любая, а клей она сварит, мука же есть… Олег возразил, что такие фигуры будут легко переворачиваться, а если играть ими на улице или у открытого окна, то будут улетать. Решено было попробовать добавить в основание камешки. Камешки вызвался принести Гостихин. Настроение у него было приподнятое: ещё до обеда они на пару с Мишей немного приняли на грудь, и теперь Никита был словоохотлив, подвижен и весел. Шутил больше обычного, однако многие его шутки были или злыми, или непристойными. Илья сказал, что к шахматам он равнодушен, и сообщил, что лучше пойдёт поплавать. Соня тут же потянула Мишу туда же, на пляж, Миша заартачился, и они ушли из кухни, переругиваясь. Аня достала муку и быстро сварила клейстер, Гостихин принёс камешки, и они сели втроём вокруг стола лепить фигурки, используя для этого размоченные бумажные полотенца, что купила в универсаме Аня. Олегу доверили слепить ладьи и слонов. Но первая же ладья получилась настолько страшной и кривой, что Олег понял, что проку от него в скульптурном деле не будет никакого, и вызвался начертить доску. Для будущего поля решили взять боковую часть коробки от магнитолы. Приспособив другую картонку в качестве линейки, Олег измерил основания уже слепленных фигур, добавил по паре миллиметров с каждой стороны и нанёс на картонку метки, по которым стал отмерять клетки поля.
- Эх, жаль, линейки у нас нет, только рулетка! – сказала Аня.
- И у меня только энэлка, - добавил Олег. – Навигационная линейка. Она для этого тоже не предназначена…
- Настоящая линейка? – удивилась Аня. – Ну, то есть… Разве в современных самолётах все приборы не в электронном виде?
- Ну, наш-то не особо-то прям и современный, - хмыкнул Гостихин. – Летает, и ладно.
- Ты его не обижай, - вступился Олег. – Хороший самолёт. Трудяга… Да, Аня, вы правы, сейчас уже редко когда в полёте бывает нужна. Но по старой памяти всегда беру с собой. Привычка. Да и мне так спокойнее, что ли. Хотя многие вещи уже просто помнишь наизусть, и вычислять их не надо.
- Меня вообще восхищают люди, которые умеют что-то вычислять! – сказала Аня. – Для меня это просто небожители! Как у вас это получается?! Это же магия! Я в математике ничего сложнее таблицы умножения не понимала никогда…
- Ну, на самом деле энэлкой пользоваться не так уж и сложно. Там надо просто понимать, как её читать. Знать, какие шкалы что означают, что с чем совмещать, и помнить ключи. Хотя бы основные…
- Ой, ну это вам не сложно! А для меня это китайская грамота…
- Да ну бросьте. Хотите, покажу вам её, сами увидите, ничего сверхъестественного и божественного там нет.
- Конечно, хочу!
     Гостихин осклабился и весь затрясся от беззвучного смеха. Глаза его жадно блеснули, он взглянул на Аню и гадко хихикнул:
- А я думал, Олег Иванович вам свою линеечку уже показывал!
- Нет, ещё не показывал… - слегка растерянно ответила Аня и с недоумением взглянула на Гостихина. Но тут же всё поняла, отвела взгляд и отвернулась. Углы губ её моментально опустились, и стала заметна вертикальная складка между бровей. На сказанную Гостихиным мерзость можно было лишь промолчать, чтобы не провоцировать его на новые пьяные шутки. Олег тоже опустил взгляд и стал сосредоточенно отмечать на картонке, где будут белые клетки шахматного поля, а где чёрные. В этот момент кто-то ворвался в дом и пробежал по коридору – и почти тут же раздались крики и мат. Кричала Кристина: жутко, хрипло, истерически. В ответ ей раздался Сонин крик – крик страха и боли. Побросав недоделанные шахматы, они втроём выбежали в коридор и кинулись в комнату Сони, откуда слышались вопли. Кристина, растрёпанная, красная, с зелёными глазами, полными бешенства, била Соню головой о шкаф, крепко вцепившись ей в волосы, и поливала чудовищной бранью. Соня лупила её руками по голове и по лицу, орала дурниной и отпихивала от себя. Кристина наседала; старалась побольнее ударить Соню коленом и оттоптать ей ноги. Олег с Никитой и Аней бросился разнимать девушек; кое-как они сумели оттащить извивающуюся, беснующуюся Кристину от Сони. Досталось всем, но постепенно драку удалось прекратить, и обе девицы вскоре зарыдали: Соня – от пережитого шока, Кристина – зайдясь вы истерике. На эти рыдания прибежал перепуганный Миша: он принимал душ, и этот-то момент, видимо, и подловила Кристина. Увидев зарёванную, в соплях, слюнях, с колтунами в волосах Соню, он чуть было не кинулся на Кристину с кулаками, но был вовремя пойман и резко одёрнут Олегом. Кристина ревела и билась в объятьях Никиты и требовала немедленно отпустить её, обзывая Гостихина самыми чёрными словами. Но он не пускал, всё крепче сжимая её в объятьях; глаза его были полны молчаливого ужаса, подозрительно напоминающего восторг. Он постепенно, по шажочку, стал подталкивать Кристину к выходу, но тут Соня крикнула:
- Шалава ё…аная! Бл…дью была, бл…дью и сдохнешь! – и Кристина, отшвырнув Гостихина, снова рванулась к Соне. Аня и Миша схватили её за плечи; Кристина вырывалась и хрипло орала:
- Я отомщу тебе, тварь!.. Я тебя, с…ку, по стенке размажу!.. Е…ало тебе в кашу разобью, п…зда!!
- Кристина, Кристина, не надо, не надо, всё, хватит! – оттаскивая её, просила Аня.
- А Илья всё равно знает, что ты потаскуха! – крикнула Соня.
- Соня! – рявкнул Миша, еле сдерживая вновь рванувшуюся из его рук Кристину. Наконец силы оставили её; она зарыдала, обмякла, и её кое-как удалось увести. Гостихин пошёл было следом, но Кристина злобно наорала на него, и Аня жестами попросила Никиту пока оставить Кристину в покое. Миша стал было утешать Соню, но та начала кричать и спорить с ним, придираясь к каждому слову. Олег, опасаясь за Аню, зашёл вместе с ней в комнату. Аня усадила Кристину на койку, спросила, не принести ли ей воды. Но Кристина только помотала головой и глухо буркнула:
- Не надо.
     По лицу её текли слёзы, и она стирала их запястьем, размазывая по щекам остатки макияжа. Аня достала салфетку и дала ей, но Кристина лишь бессознательно скомкала её в руке, не понимая, зачем она нужна. Аня села рядом и осторожно, с опаской погладила её и обняла за плечи. Кристина разрыдалась в ответ и уткнулась в Аню, сотрясаясь от плача на её плече. Аня кивнула Олегу и взглядом дала понять, что теперь уже он может уходить: дальше она справится сама. Он вышел, прикрыл за собой дверь, на автопилоте дошёл до двери в кухню и остановился, не очень понимая, куда он идёт и что делать дальше. Стукнула входная дверь, и в коридор из холла повернул весёлый и довольный Халявин с полотенцем на плече. Завидев Олега, он остановился:
- О, Олег Иваныч! А что это вы такой невесёлый? Заскучали? Непорядок! Может, по пятьдесят?
- Илья, пойдёмте ко мне. Нужно поговорить.
     В комнате Олег скупо, без подробностей и оценок, изложил последние события. Халявин выслушал относительно равнодушно, переступил с ноги на ногу и предложил:
- Давайте выйдем, покурим…
     Они отошли от станции, немного спустились вниз по тропе, ведущей к аэродрому, и остановились под молодой рябиной. Илья закурил, молча сделал несколько затяжек и повернулся к Олегу:
- От меня-то вы что хотите? Меня бабские разборки не волнуют совершенно. И вину за них на меня вешать не надо. Лично я девок лбами не сталкивал. Сами столкнулись.
- Илья, я всего лишь хотел узнать, что произошло. Что могло привести к этой ситуации…
- А-а… - тон Халявина вновь стал привычным, панибратским и слегка развязным. – Это я вам скажу, пожалуйста. Ну, ночевал я пару раз у Кристины. Потом она вдруг решила меня сменить на этого… суслика. Ну, а Соня, так сказать, включила мне весёлые картинки… в журнале Ералаш. Засняла их с Гостихиным, - он усмехнулся. – Думала меня удивить, наивная. А в итоге, видать, Кристинку удивила аж до изумления.
- Картинки?.. Я не совсем понимаю…
- Ну видео она засняла. С Гостихиным и Кристиной. Восемнадцать плюс.
- Соня? – не поверил Олег.
- Ну а кто ж… - посмеиваясь, сказал Илья. – В любви, как и на войне, все средства хороши!
- Какая же это любовь… - невольно вырвалось у Олега.
- Это война! – с удовольствием заключил Халявин. – Да ну и пусть себе дерутся. Когда девка сама на тебя прыгает, грех не воспользоваться. Так что к Никите вопросов у меня тоже нет. Всё по-честному.
     Олег покачал головой:
- Ну, Илья… ни чёрта, ни Бога не боитесь!
- Не боюсь. Эх, Олег Иванович, знали бы вы, сколько раз мне угрожали! Сколько раз тёмную пытались устроить!.. И по морде получал пару раз, было дело… А что толку-то? Меня это не остановит. Что толку меня бить, если баба твоя тебя не хочет?.. Ну, а я – ну да, вот я такой, всегда таким был и всегда таким буду. Женщин люблю. Но я их ни у кого не отбиваю. Сами на меня прыгают! И есть там у неё кто или нет – мне похеру. И никакая совесть меня не мучает. Единственный только есть нюанс… Вот как с Кристиной вышло. Если уж ты ушла к другому – так уж ушла. Извини, но назад не отыграешь. Я окурки не подбираю…
     Он докурил почти до фильтра и с силой вдавил остатки сигареты в ствол рябины; размазал, чтобы затушить, по гладкой коре.
- Так что, Олег Иванович… Виноватить меня не надо. Завидовать – можно, но молча. И таблетки в водку больше не кидать. Да расслабьтесь! Знаю, что не вы. Я сам дурак, не доглядел. А что, может, вечерком снова партию?
     Олег отказался.

*     *    *

    Наступил понедельник – седьмой день их вынужденного пребывания на станции. День этот отметился долгим проливным дождём, который стих только к вечеру. Но и то, не желая сдавать позиции, сеял и сеял с неба беспрерывную мокрую гнусь. Олегу в такие дни частенько вспоминалась унылая старая песенка:
«Льёт дождик с небосвода,
Грохочут желоба.
Нелётная погода,
Нелёгкая судьба»…
     И ещё оттуда же:
«А пока лишь дождь и дождь без края,
Мелкая холодная вода».
     Шахматы, кое-как, без особого энтузиазма, долепленные утром, не собирались сохнуть и стояли на вымытом подоконнике мягкими липкими загогулинами, дожидаясь солнца. В итоге, промаявшись взаперти целый день, от нечего делать ближе к вечеру действительно сели играть в карты. Играли впятером: Кристина не стала, и Гостихин тоже под каким-то предлогом отказался. Аня сообщила Олегу, что Кристина всё так же расстроена и по-прежнему часто плачет, и любая мелочь вызывает у неё неадекватную реакцию. Рассказала, что днём Кристина попыталась накраситься – но что-то у неё пошло не так, или ей не понравилось то, что получилось, и она бурно разрыдалась даже от такой мелочи. И Ане снова пришлось долго её успокаивать… А Олег днём слышал голос Ильи, проходя мимо его комнаты. Илья строго говорил кому-то:
- Нет, всё. Я уже сказал. Проехали и забыли. Уже нет! – и фразы его звучали холодно и резко: вероятнее всего, говорил он именно с Кристиной. Сейчас, за кухонным столом, превращённым в игральный, он был обаятелен и весел, как всегда, пошучивал и изредка будто бы невзначай бросал взгляды на Соню, заранее выбрав такое место за столом, чтобы Мише труднее было заметить их с Соней диалог глазами. Олегу казалось, что Миша всё-таки видит, но предпочитает не раздувать конфликт. И уже даже почудилось на мгновение, что все грозы и болтанка позади, и этот тихий дождливый вечер положит начало спокойным, ясным дням. Но где-то недалеко, за закрытой дверью, раздался подозрительный глухой звук. Аня тревожно вскинула голову:
- Упало что-то?
- Может, гром? – предположил Миша.
     Но в этот момент в коридоре раздались нетвёрдые шаги и в дверях, шатаясь, появилась Кристина. Вся футболка и все руки её были в крови, она дышала резко и страшно, хватая воздух ртом. Уцепившись окровавленными пальцами за косяк, она подняла слепой, безумный взгляд и прохрипела:
- Я его убила!..
     Аня и Соня вскрикнули. Олег, вскакивая с места, успел заметить, как резко побледнел Халявин – будто перед новым обмороком. Схватив в охапку оседающую на пол Кристину, он пихнул её в руки Илье:
- Держи! Следи за ней! В себя её приведи!
     Илья попятился и открыл рот, чтобы возразить, но Олег его уже не слушал. Коридор был в кровавых каплях, по стенам тянулись свежие алые мазки. Перед дверью в комнату Ани и Кристины валялся один из тех ножей с чёрной ручкой, что покупала Аня. Лезвие его было в крови, и сердце у Олега упало.
- Ох, бля! – в унисон с этой мыслью охнул сзади Миша.
- Не трогать! – на всякий случай напомнил Олег.
     Он вбежал в комнату первым. Гостихин лежал на полу, зажимая рукой рану на груди. Под пальцами и на одежде была кровь. Он был ещё жив, но насмерть перепуган: губы и пальцы его тряслись, он силился подняться, елозя по полу ногами, но не мог. Пытался что-то сказать им, но его била такая дрожь, что звук не выходил сквозь судорожно сжатые зубы. Понимая, что счёт, возможно, идёт на минуты, Миша резко разорвал футболку у него на груди. Вместе с Олегом он поднял Никиту с пола и стал быстро осматривать его; Аня и Соня ринулись за салфетками и бинтами. На груди у Никиты была длинная неровная рана – начинаясь под правой ключицей, она шла, криво огибая сосок, и спускалась вниз, сужаясь в царапину. Увидев её, Олег похолодел: в первое мгновение ему показалось, что задета подключичная артерия, и тогда Гостихину конец: остановить кровотечение из неё подручными средствами они не смогут. Но это было не всё: на плече и на левом боку кровили ещё две бордовые раны. Вся одежда Никиты была испачкана кровью, и капли её виднелись на полу и на покрывале кровати. Спустя несколько секунд стало ясно, что сильного артериального кровотечения, по счастью, нет – но это ещё ничего не значило. Кровотечение могло быть и внутренним; могли пострадать внутренние органы… Немного обнадёживало то, что несмотря на жуткий испуг и дрожь, дышал Никита вроде бы нормально, и кожа его не начала угрожающе бледнеть или синеть.
- Мужики, ну что там?.. – плачущим, прерывающимся голосом наконец простонал он. – Всё, да?.. Всё?..
- Даже не думай! - строго приказал Олег, вскрывая упаковку бинтов, поданных Аней. – Дышать больно?
- Да… - прошептал Никита. – То есть нет… Ну то есть да, больно…
     Аня попыталась сунуть йод, но Олег остановил её жестом:
- Не надо.
     Миша наскоро свернул нечто, напоминающее марлевый тампон, и прижал его к ране под ключицей. Да, если бы удар пришёлся буквально на пару сантиметров выше и левее, надежды спасти Никиту уже бы не было…
- Аня! Подержите вот здесь…
     Гостихина прислонили к спинке кровати; пока Миша останавливал кровотечение из груди, Олег туго забинтовал Никите левое плечо. Рана там была довольно глубокой, но крупные сосуды задеты не были, и смертельной опасности она не представляла. Аня, стоя на коленях, прижимала полотенце к ране на боку, извернувшись так, чтобы по возможности не мешать Олегу. Краем глаза он видел, что несмотря на отчаянные усилия Ани, полотенце всё же понемногу набухает кровью.
- Да как тут, б…дь… - отчаянно начал вслух Миша, но осёкся. Он был прав: быстро сообразить в этом стрессе, как бинтовать рану на груди Никиты, было непросто. Как ни проведи бинты, истратишь всю упаковку, а плотной фиксации не будет. Двух упаковок, что валялись в станционной аптечке, было катастрофически мало. А новых они не покупали: ну кто мог предположить!..
     Потея от волнения и глухо матерясь, вдвоём с Мишей они кое-как затянули бинтами грудь Никиты; тампон к ране на боку туго примотали связанными остатками футболки. Было ясно, что Гостихина следует как можно быстрее доставить к врачу, а в идеале отправить в больницу, но…
     Для начала надо было хотя бы поднять его с пола и усадить на кровать.
- Никита! – громко позвал Олег. – Никита, поднимаемся! Встать сможешь?
     Они с Мишей подхватили его подмышки, помогли подняться и усадили на кровать. Он был бледен, и Олегу на миг показалось, что губы его постепенно всё же приобретают голубовато-сизый оттенок. А это означало, что его без всяких сомнений, в срочном порядке надо доставить в больницу – но как?! Как это сделать, если больницы нет, а есть только фельдшерский пункт в далёком посёлке?.. Машина есть на аэродроме – но, чёрт побери, рабочий день уже закончился, и сейчас её там нет!.. Что делать? Бежать на аэродром, вызывать скорую по местной связи?.. Есть же у них какая-то связь с посёлком… Скорая на аэродром… Пьяная поножовщина в военном экипаже… О, чёрт! Нет, это болезненный конец им всем, не только Гостихину… Что же делать?.. За что Кристина вообще его ударила?.. Спятила, что ли?.. А вдруг она перережет их всех по очереди?.. Разные бывают расстройства психики… От вынужденной изоляции в том числе…
     Продолжая лихорадочно думать, он поднял глаза в дверной проём – и увидел там Халявина. Тот молча стоял, всё такой же бледный, и разглядывал перебинтованного Гостихина большими, почерневшими от зрачка глазами. За плечом Халявина стояла Соня, перепуганно прижимаясь к его руке. И по выражению лица Халтуры, по каким-то еле уловимым черточкам эмоций Олег как-то враз, в один удар сердца, понял, что Халявин стоит здесь уже давно. Что он с беззвучным интересом наблюдал, как они с Мишей и Аней останавливали кровь и бинтовали Никиту. А это означало, что всё это время…
- Илья! – не очень своим голосом, едва не задохнувшись от накатившего гнева, вскрикнул Олег. – А Кристина где?..
- Так… там она… - слегка растерянно ответил Халявин, кивнув головой в сторону кухни. – За столом сидит…
     Аня отстранила их с Соней и торопливо пошла на кухню.
- Никитос, ты как? – спросил Миша. – Идти сможешь?
- К… куда?
- До аэродрома дойдёшь? Там врач…
- Сам нет… Не дойду… Ноги не держат, мужики… Рябь перед глазами… Трясёт всего… Упаду… - испуганно дыша, ответил Гостихин.
     Миша повернулся к Олегу:
- Олег Иванович, что будем делать?
     Он не успел ответить. Пробежав обратно по коридору, Аня закричала на Халявина:
- Нет её там!.. И в комнатах нет!.. Илья, ну вас же просили!.. Где теперь её искать?!
- Б…дь, Илья! – заорал Миша. – С…ка!.. Ну как так?! Ты хоть понимаешь, что натворил?!
- Да она же спокойно там сидела! – возмутился Халявин. – Что мне было, сторожить её?..
- И лётчик ты хреновый, и человек ты – дерьмо! – громко выкрикнула Аня, испепеляя Илью взглядом. – Ё…ырь ссыкливый!
     В устах Ани эти слова прозвучали как-то особенно мерзко и страшно.
- А ну рот закрыла, с…ка жёваная! – взбеленилась Соня.
- Соня... – поразившись этой моментально вскипевшей в ней злобе, оторопел Миша.
     Аня отыскала взглядом глаза Олега:
- Олег Иванович, я побегу её искать. Может, недалеко ещё… Может, успею…
     И в этом отчаянном, решительном голубом взгляде он прочитал то же воспоминание, что накатило на него самого волной липкого пота и тошноты: светлое утро, высокие сероватые облака, и ветер колышет рукава и подол платья, когда она оборачивается посреди высоких трав: «Надо же, а холм такой высокий…»
     …Или турник и крепкая верёвка. Или пляж и глубина залива. Или второй нож… Тварь же ты, Халявин, какая же ты тварь!..
- Она же нас всех теперь, наверное… - прошептал Гостихин.
- Нет, - решительно возразил Олег. – Так. Сейчас делаем вот что. Спускаемся на аэродром, просим машину. Товарищу плохо, повезём сами. У фельдшера – по обстоятельствам, там сориентируемся, что сказать.
- Да стуканут же… - с сомнением сказал Халявин. – Может, не надо?.. Вроде там не это… Так заживёт… А за помощью обратимся – вот тут уже нас всех и в рот, и в ж…пу…
- Да хоть куда! – зло бросил Миша и сверкнул на него глазами. – Надо его к фельдшеру! Само не заживёт.
- Проникающее? – с тихим ужасом спросил Гостихин.
- Да нет… Вроде бы нет… Но лучше не сидеть и не ждать.
- Я еле увернуться успел… Набросилась, как сумасшедшая…
- Илья, помоги, - подставляя Гостихину плечо, попросил Миша. – Не Олегу Иванычу же его вниз тащить…
- За что она тебя вообще? – поддерживая Никиту с другой стороны, спросил Халявин.
- Да Бог её знает! – с отчаянием вскрикнул Гостихин. – Разве угадаешь, что бабе в голову взбредёт?! Обезьяна с гранатой! Психопатка грёбаная…
- Никита, где у тебя документы лежат? – спросил Олег.
- Ч… что?
- Документы у тебя где?
- А… В тумбочке… В верхнем ящике…
     Илья и Миша поставили Никиту на ноги, вывели в коридор и повели к дверям. Он шёл нетвёрдо, шатаясь и загребая худыми ногами – было видно, что путь к аэродрому будет для него непростым. И в особенности потому, что тропинку, ведущую вниз, развезло от дождя, а трава и камни, попадающиеся на ней, стали предательски скользкими. Соня всё так же бесполезно стояла в коридоре, пялилась в спину Илье, Никите и Мише, и не двигалась с места.
- Соня, - вдруг сообразил Олег, - вы молодая, резвая – бегите, пожалуйста, скорее на аэродром, попросите у дежурного, чтобы вызвал срочно кого-нибудь на машине… Скажите им, мы оплатим, если что…
- Хорошо.
- Про ножевое только не говори, Сонь! – заволновался Миша. – А то нам п…здец! Если скорую предложат вызвать, скажи, не надо! Сами довезём…
- Хорошо… А зонтик есть у кого-нибудь?
- Зонтик?!
- Ну, там же дождь…
- Соня! Дуй быстрее! – сердито потребовал Халявин. – Нахер этот зонт! Так добежишь!
     Олег быстро прошёл в их с Никитой комнату, открыл тумбу Гостихина и вывалил на кровать содержимое верхнего ящика. Нашёл документы Никиты, сдёрнул со стула футболку и передал их Мише. Соня убежала на аэродром; на молчаливый вопрос в глазах Миши Олег ответил сам:
- Я останусь. Кристину надо найти. Идите. Никита, держись! Всё будет хорошо.
     Халявин и Миша натянули на Гостихина футболку и вывели его на улицу, поддерживая с двух сторон. Уже стемнело. Олег включил прожектора на крыше, вышел за остальными, прислушался. Ему показалось, что через шорох и хруст мокрой дорожки под их шагами и шелест дождя до него донёсся далёкий крик: «Кри-и-сти-и-на-а!» - но, скорее, это была иллюзия. Он не знал, где уже искала её Аня, а где ещё нет. Сейчас, в холодном влажном воздухе, под льющимся на голову мелким дождём он вдруг осознал, что совершил, быть может, страшную, непоправимую ошибку. Что нельзя было отпускать Аню на поиски одну. Что Кристина могла схватить на кухне второй нож, подкараулить её и… От этой мысли страх сдавил его целиком, так, что перехватило дыхание и задеревенели ноги. Если с Аней что-то случится… Он не сможет пережить этого, и не простит себе никогда. Обернувшись в сторону заросшего склона, бетонки и далёкого, не видного отсюда луга, он громко крикнул в темноту:
- Кристина! – и замер в нелепой надежде прямо сейчас, сразу, услышать ответ… Но ответом был только моросящий с неба дождь. Олег развернулся и прошёл к южному торцу дома. Взгляд ухватился за стоящий под самой стеной кирпич – тот самый кирпич, на котором… Теперь он был мокрым, жалким, и казался таким нелепым, лишним и ненужным среди водопада человеческих страстей и человеческого зла…
- Кристина!.. Кристина!..
     И сердце забилось быстрее и жарче, когда из сырой кисеи дождя долетел голос Ани:
- Мы зде-есь!.. В теплице!..
     Он поспешил туда – почти бегом, насколько позволяли ноги. Дверь теплицы распахнулась, и на пороге показалась Аня.
- Нашли её?
- Нашла!
- Жива?
- Жива, слава Богу!.. Здесь она!
     Аня оглянулась назад, в теплицу, и спешно вышла под дождь, навстречу Олегу. И ему вдруг остро, ярко захотелось, чтобы последние метры, разделявшие их, она преодолела бы бегом. Чтобы бросилась к нему – и они обнялись бы… Отчаянно, крепко сжали бы друг друга в объятиях, чтобы вместе пережить весь ужас, все события этого вечера. Ему мучительно, до дрожи в сердце захотелось, чтобы это было так. Обнять Аню – живую, горячую – прижать к себе, вдохнуть запах её тела, влажных волос и дождя, и не отпускать – если не всю жизнь, то хотя бы краткую вечность… Но он понимал, что эта мечта невозможна, невыполнима и преступна. И отгонял её – чтобы сейчас, когда всё и так режуще остро, так неверно и зыбко, она не причиняла ему лишнюю боль.
     Аня быстро подошла к нему. Волосы её волнились от дождя, коротким пухом торчали над пробором.
- Пойдёмте скорее… Что с Никитой решили?
- Илья с Мишей повели его на аэродром. Оттуда повезут в посёлок, к фельдшеру. Соня с ними. Побежала вперёд, чтобы скорее найти машину.
     Кристина сидела в теплице на складном садовом табурете. Взгляд её был неподвижно опущен в пустующую грядку, кисти рук безвольно свисали с колен. Следы крови на одежде побурели и приобрели коричневый, ржавый оттенок. На плечах, коленях и бёдрах были мокрые, грязные пятна. На появление их с Аней она никак не отреагировала. Аня позвала её:
- Кристина! Жив Никита, ну правда жив!.. Вот и Олег Иванович тебе подтвердит… Пойдём на станцию, там нет сейчас никого. Пойдём, дорогая, тебе согреться надо… Чаю попьём, согреешься, потом ляжешь…
     Она слабо покачала головой, хрипло ответила:
- Да всё равно уже… Я убийца… Посадят теперь… - губы её скривились, и из глаз потекли слёзы.
- Не посадят! – убеждала Аня. – Пошли… Ты замёрзла уже.
- Да пох…й…
- Давай чаю попьём горячего! Я тебе сделаю…
- Ну давай… Ладно…
     Аня склонила голову почти к самому плечу Олега, сказала тихо-тихо:
- Ведите её, только не торопитесь… Я побегу, нож подниму, спрячу… Кровь затру, где успею…
- Хорошо…
     Он помог Кристине подняться и потихоньку повёл к дому. Она шла, не сопротивляясь, чуть пошатываясь, деревянно переставляя ноги, уставившись в землю невидящим взглядом, и лишь на кухне постепенно начала приходить в себя. Аня заставила её переодеться в чистое и сухое: оказалось, Кристина какое-то время беспорядочно металась под дождём, крича от ужаса и боли, и лишь потом вбежала в теплицу и рухнула прямо в проход между грядок. Там её и обнаружила Аня: услыхав, что та ищет её и зовёт, Кристина откликнулась и громко разрыдалась. Аня потратила немало усилий, чтобы кое-как привести её в чувство и убедить, что Гостихин остался жив, и ничего непоправимого Кристина не совершила.
- А я ведь сперва посмеялась… Не поверила ему, когда он сказал, что Илью убьёт… - глядя в чашку с чаем, наконец произнесла Кристина.
     Версия, изложенная ею, повергла их в шок. Она казалась выдуманной, совершенно неправдоподобной – вот только никакого позёрства, актёрства не было ни в измученном лице Кристины, ни в её осипшем голосе. Она не оправдывала себя, а, напротив, винила во всём. И всё же, несмотря на очевидную искренность Кристины, им жутко было поверить в то, что рассказанное ею – правда.
     Никите она понравилась с самого начала. А ей самой безумно, до помрачения, понравился Илья. Кристина вновь, как и тогда, на дороге к пляжу, повторила, что её накрыло какой-то нечеловеческой, животной страстью, сопротивляться которой она не могла – да, в общем, и не собиралась. Она вступила в связь с Ильёй, не особенно скрывая это, чем вызвала и ревность Гостихина, и ненависть Сони, которая слишком явно хотела от Ильи того же, чего и сама Кристина. А когда запланированный вылет не состоялся, Кристина поначалу очень обрадовалась, что сможет провести с Ильёй гораздо больше времени, чем даже мечтала. На оскорбления Сони и обиду Никиты ей было плевать – мало ли бывает в жизни обломанных девиц и неудачливых ухажёров!.. И когда на шашлыках нетрезвый Никита подошёл к ней и прямо сказал, что сегодня он хочет остаться с нею вместо Халявина, она подняла его на смех и грубо сказала, что решать тут не ему, а ей. И что Никите рассчитывать не на что. А Гостихин ухмыльнулся и ответил, что тогда ему, видимо, придётся убить Халявина, чтобы не мешал – если, конечно, Кристина не передумает по-хорошему. Но Кристина, разогретая алкоголем, лишь расхохоталась и послала Гостихина куда подальше. А наутро по её вине из теплицы разбежалась рассада. Выловив последний куст, Кристина возвращалась с ним от пляжа к станции – и вот там-то её и выследил Гостихин…
- Вот тогда он уже стал угрожать по-настоящему… А я, дура, реально не понимала тогда, что он ни хера не шутит… Хотя он прямо сказал – мол, Кристина, я не шучу. Я тебя, типа, люблю больше жизни. И ты всё равно будешь моей. Если, типа, не согласишься по-хорошему – значит, будет по-плохому. Типа, если хочешь, чтобы Илья в живых остался, то пошли, уединимся… А нет – так я убью его… Ну, я подумала тогда, вот же придурок, запугать меня решил, как же… Противно стало. А тут как раз Сонька, с…ка, вякнула, что Серёге моему расскажет про Илью. Ну и я, короче, на это отвлеклась, а потом… А потом, когда увидела, что Илья упал в коридоре…
     Голос её задрожал, и она спрятала лицо в ладонях. Это не было похоже на актёрскую игру – тем более что оба они с Аней знали про таблетки и оба с самого начала подозревали Гостихина, потому что и подозревать больше было некого. Неудивительно, что, увидев окровавленного Халявина, безжизненно лежащего в коридоре, Кристина перепугалась до смерти и наконец сообразила, что Гостихин действительно не шутил. Вполне понятно и то, что решить возникшую проблему она попыталась простым и привычным ей способом. Ей не пришло в голову ни сообщить кому-то ещё об опасности и очевидной неадекватности Никиты, ни рассказать об угрозах, ни предупредить Илью… Вместо этого, не помня себя от страха и панически боясь за жизнь Ильи, Кристина без колебаний согласилась дать Никите то, что он хотел. Но, ослеплённая и оглушённая ужасом, она наивно предполагала, что один раз получив желаемое, Никита наконец отстанет от неё. Разумеется, это оказалось самым горьким заблуждением. Наоборот: с того момента Никита строго-настрого запретил Кристине даже подходить к Илье. Ведь теперь они вместе, и в их любви не должно быть никого третьего! А если Кристина не послушается, он обещал жестоко убить Халявина прямо у неё на глазах, а после убить и её саму. Он требовал от Кристины удовлетворения всех своих фантазий – и она не смела отказать ему из страха. И лишь после могла рыдать от бессилия и омерзения… Вот тогда-то, в одну из интимных встреч насильника с жертвой, их и засняла через щёлку Соня – и немедленно показала это видео Илье. После чего с гадкой улыбкой сообщила Кристине, что теперь Илья наконец-то в курсе, с какой потаскухой он связался, и отныне между ним и Кристиной всё кончено раз и навсегда.
     Дальнейшее им было известно. Да, Кристина в отчаянии попыталась всё объяснить Илье, рассказать ему правду – но тому было глубоко плевать, по своей воле она спала с Гостихиным или же нет. И он грубо выставил её, даже не дослушав.
- Я не хотела! – плача и вновь утирая слёзы запястьем, уверяла Кристина. – Я правда не хотела, я клянусь!.. У меня тональник кончился, новый-то я не брала… А на стенках там ещё дохера осталось… Ну, я нож взяла, чтобы тубу разрезать… Стала ковырять там у себя на тумбочке… А тут урод этот пришёл – давай, говорит, я соскучился… и полез ко мне… Ну, я озверела – и… его вместо тональника… Вот и всё. Теперь умрёт, не умрёт – уже похер... И так и так мне п…ц, сухари сушить… Господи, ну как так?! Ну за что?! – и Кристина вновь расплакалась, но уже не бурно, а обессиленно, обречённо и тихо.
     Ане удалось мягко убедить её принять успокоительное и лечь. После того, как она заснула, они с Олегом ещё долго разговаривали на кухне вполголоса, боясь лишнее пошевелиться и прислушиваясь к каждому шороху. Пустой тюбик из-под тональника, вспоротый сбоку, действительно валялся за тумбочкой Кристины. Но упал он туда сегодня вечером или в какой-то другой день, определить было уже невозможно. Они с Олегом сидели и сидели, обсуждая произошедшее, делясь предположениями и стараясь понять, как действовать дальше… Давно настала ночь, но с аэродрома никто не возвращался, и было до сих пор неясно, чего теперь ждать. Кто более непредсказуем и более опасен: Никита или же Кристина?.. Не оказались ли раны Никиты куда серьёзнее, чем показалось поначалу?.. Не попытается ли Кристина расправиться с Соней?.. Не убьёт ли Халявина, сочтя, что все проблемы из-за него?.. Не попытается ли осознанно прикончить Никиту, обезумев от ненависти и отчаяния?.. Пришли к выводу, что сталкивать Гостихина с Кристиной ни в коем случае нельзя: когда он вернётся, нужно будет всеми правдами и неправдами убедить сотрудников аэродрома пока приютить его у себя. Было ясно также, что Халявину Кристина уже совершенно не интересна, и ни жалеть, ни поддерживать её он не станет: для него те несколько физических встреч, разумеется, не значили ничего. А это в перспективе могло привести к новой вспышке агрессии Кристины и новым проблемам.
- К сожалению, вы весьма точно охарактеризовали его, - в какой-то момент диалога произнёс Олег. Но Аня занервничала:
- Нет, что вы… Это была ужасная грубость с моей стороны. Когда Илья вернётся, непременно перед ним извинюсь… Сказала в сердцах, а теперь так стыдно!
- Вам?.. – удивлённо переспросил Олег. – Это ему должно быть стыдно!.. Вы просто назвали вещи своими именами.
- Ну нет, - не согласилась Аня. – Во-первых, я сказала матом. А мат и грязь никогда не бывают правдой. Да и само по себе это недопустимо... К тому же, Илью я не знаю, и никто не давал мне права так о нём судить. Просто… Я почему не сдержалась… У меня отец был примерно такой же, как он. Вот и росла я без отца… Мама ему поверила очень. Женатому мужику… На юге познакомились, ну казалось бы, сразу всё должно было быть ясно!.. А вот поверила… Мама одинокая была. И очень наивная… Поверила, полюбила… Ну, и я родилась. Так сказать, побочный продукт жизнедеятельности… А отец… Ему какое-то время было удобно, что в другом городе есть такая безропотная любовница. И первые годы он периодически приезжал. Бесплатно развлечься. А я думала – потому, что мы дороги ему. Я же не знала тогда, что происходит на самом деле... Очень любила его и очень ждала. Я потом уже всё узнала. И поняла, что маму он обманывал, просто чтобы пользоваться ею. А я вообще ему была не нужна. Совсем. А потом уже, конечно, он не звонил и не приезжал… Три года назад умер от рака. А я… Каюсь, конечно, борюсь с собой, но понимаю, что до конца я так до сих пор его и не простила. Очень уж больно было узнать правду… - на глазах Ани показались слёзы, и она отвернулась, глядя в темень за окном. – Так что не Илье я должна была высказать всё это, а отцу. Илья просто под руку подвернулся. Не люблю таких людей. Потому что по себе и по маме знаю, какой выжженный след они оставляют за собой… Сколько боли, сколько убитых детей, сколько судеб искалеченных… Это мне повезло, я хоть на свет родилась… Везёт не всем. А этим-то персонажам что… Им плюнуть да растереть. Перешагнул да и пошёл дальше… - Она тяжело вздохнула и опустила взгляд:
- Простите, Олег Иванович. Не справляюсь я уже с нервами. Многовато нам тут всего и сразу…

*     *     *

     Соня вернулась около восьми утра – одна. Олег услышал её шаги сквозь полудрёму, быстро встал и вышел в коридор. Они с Аней прождали вестей до двух ночи, а потом разошлись по комнатам – Аня к Кристине, Олег к себе. Но заснуть не получилось: ворочаясь, он неизменно натыкался взглядом на тумбочку и кровать, где лежали мобильник, ключи и вещи Гостихина. И в сумраке ночи особенно жутко сверлила мысль, что, быть может, Никите они не понадобятся уже никогда. И что вот сейчас стукнет входная дверь, и войдут Соня, Миша и Илья и сообщат, что… всё. Потому-то тихий хлопок двери утром мгновенно вырвал его из болезненной полудрёмы. Быстро натянув брюки, он поспешил из комнаты и увидел удаляющуюся по коридору спину Сони. Негромко окликнул:
- Соня! Ну что там?..
     Она обернулась:
- Да ничего пока… Увезли его в посёлок, к фельдшеру. Потом оттуда техник ночью звонил на аэродром, сказал, что чего-то там ещё делать будут. Ну, вроде бы, Никита жив, но куда-то ещё повезли его… Я не знаю, я спала. Вы у начальника лучше спросите. Начальник с ним разговаривал.
     Она зевнула и направилась к умывальнику.
- Соня! – это вышло несколько строже и резче, чем хотелось бы: после всех событий вечера и бессонной ночи, проведённой в тревожном ожидании, сдерживать гнев удавалось с трудом. – Соня, вот что ещё… Будьте так добры, извинитесь сегодня перед Аней за свои слова.
- Вообще-то она первая начала. Илью оскорбила, если вы не заметили, - презрительно усмехнувшись, заявила Соня. – Пусть сама и извиняется.
- Знаете, Соня… Чем больше вы себя проявляете, тем меньше у меня к вам уважения.
- Ой, да пожа-алуйста! – гадливо улыбаясь своими искусственными губами, ответила Соня. – Я и без вашего уважения прекрасно проживу.
     Халявин и Олтаржевский, серые от усталости, пропахшие больницей и потом, вернулись через час. Узнав о том, что Соня явилась не намного раньше их самих и толком ничего не рассказала, Олтаржевский вышел из себя, сорвался и наорал на неё. Соня наорала в ответ, побежала к себе и так хлопнула дверью, что напугала и разбудила и Аню, и Кристину.
- Б…я-я-ядь! – кипел Миша. – Да мы же специально её попросили остаться!! Чтобы как только Андрей Виталич отзвонится, она сразу бежала к вам! Б…дь, да как так-то?! Она спала!! Б…дь! С…ка!!
- Да не пенься, Миш… - вяло успокаивал его Халявин; под глазами его от переусталости лежали коричневые тени.
- С Никитой-то что?..
      Миша покачал головой:
- Да особо ничего хорошего. Он ещё на аэродроме грузиться начал. А по бетонке вообще растрясло – так мы с Ильёй уж грешным делом подумали, что всё, тупо не довезём… У фельдшера конкретно уже отъезжать стал. Благо там хоть тётка была, на месте и трезвая! Хоть Богу свечку ставь, повезло… Она офигела, конечно. Тут же ему укол всадила, капельницу поставила, как-то там в чувство привела. Велела нам бежать и водителя будить. А у него дом в самой ж…пе, в конце посёлка!.. Пока ещё достучались, добудились… Повезли Никиту, короче, в итоге за второй кордон, в больницу. Увозили ещё живого. Фельдшер потом сказала, что до больницы норм довезли. А что там дальше будет, пока неизвестно… Его без пропуска через КПП провезли – ну скорая там, угроза жизни, не имеют права не пустить… А нам пропуска нужны и все документы. И его, и свои… Туда-то выпустили, а обратно же не пустят… Пока мы туда-сюда бегали, Андрей Виталич на аэродром позвонил, сообщил всё… Мы думали, вы давно уже знаете! Он в час ночи звонил где-то, самое позднее. Эх, если б я знал! Я бы пешком пошёл! – и Миша резко лупанул по воздуху сжатым кулаком.
- Ну да, мы там на кушетках так и остались куковать, - добавил Халявин. – У Андрей Виталича смена. Он домой пошёл спать. Мы его с Мишей дождались, и вот утром приехали уже.
- Объяснили-то врачу как?..
- Ну… - Халявин невесело усмехнулся. – Типа Никита с женой повздорил. Фельдшерица спросила: заявление, мол, на неё писать будете? Ну там тяжкие телесные, то да сё… А он такой: не, не, ну что вы, да родной человек, да ну зачем же, да я сам козёл, да она святая женщина… Такое понёс! Даром что отъезжал почти… Очень натурально вышло. Ну, а что, по документам-то он женат…
- Да? – удивился Олег.
- Ну да, штамп стоит. Жену Юля зовут. Так что… Если приедут к нам – тьфу-тьфу-тьфу, не дай Бог – скажите Кристине, что она Юля. А документы волной на пляже унесло…
     Олег не нашёлся, что сказать. Миша устало потёр переносицу, взглянул на него:
- Я поеду к нему, Олег Иванович. Ребята на аэродроме сказали, пропуска нам подпишут. А там по ситуации. Перекушу сейчас что-нибудь, ополоснусь да поеду. Может, уход ему нужен будет, лекарства там какие-нибудь…
- Конечно, Миш, поезжай. Только совсем уж не геройствуй. Я тебя сменю, если что.
     Миша повернулся к нему, потом рассеянно перевёл взгляд на стоящего рядом Халявина и на секунду задумался. А потом энергично кивнул и сказал:
- Добже. Но это уже завтра. Сегодня отдыхайте. Я раньше завтрашнего утра точно не вернусь. Так же и приеду, как сегодня, верхом на Андрей Виталиче. Да и то – если всё с Никиткой там нормально будет… Так что отдохните пока как следует.
     Может, от бессонной ночи и переживаний, а может оттого, что прежде живое и лёгкое Мишино «добже» прозвучало теперь как-то неестественно, скованно и тяжело, Олегу уже как-то не особо поверилось в то, что в этой круговерти дурных событий их ждёт хоть какая-то передышка. Пока Миша собирался и завтракал, пришла грустная, усталая Аня и сообщила, что у Кристины жар и ей плохо – то ли от сильнейшего стресса, то ли от того, что носилась вчера под дождём и лежала на холодной земле. Она охрипла и еле могла говорить через боль; её бил озноб и она беспрестанно плакала. Аня дала ей все подходящие лекарства, и теперь Кристина неподвижно лежала, накрытая одеялом, отвернувшись в стену и подтянув ноги к животу. Периодически Олег с Аней заглядывали к ней – она либо спала, либо тихо плакала, и плечи её вздрагивали. Без косметики, с распущенными светлыми волосами, она совсем не была похожа на себя обычную, и казалась обманчиво хрупкой и обманчиво молодой. И у Олега всё крутилась и крутилась в мозгу фраза, брошенная с утра Халявиным:
- Убийцу-то нашу как, нашли в итоге?
      Он ответил ему глухо:
- Она не убийца.
     «Выжженный след» - так, кажется, сказала Аня?.. И вспомнился окурок, размазанный по живому, гладкому стволу рябины.
     Мише определённо следовало знать о том, что рассказала Кристина. После внезапного известия, что Гостихин женат и его брак оформлен официально, Олегу казалось безусловно важным сообщить Мише Кристинину версию событий. Собирать документы и вещи Никиты они с Мишей пошли вместе – и, прикрыв дверь, Олег вкратце изложил то, что они с Аней узнали от неё ночью. Миша слушал внимательно и мрачнел. Потом опустился на койку Гостихина и сказал:
- А нам Никита совсем другое говорил. Пока на аэродром шли и худо ему ещё не стало. Что якобы это Кристина тайком его домогалась. Бегала за ним без конца. А он всё не знал, как от неё отвязаться. А потом, когда узнала, что он женат, так у неё вовсе, типа, крышу снесло. Приревновала и с ножом на него кинулась… Ну, а Халтура засмеялся на это и прямо в лоб его спросил: а за что же ты тогда меня травил, олух? А Никита ему: помилуй, говорит, Илюша, эк ты чего выдумал! Да мне-то, дорогой, и делить с тобой нечего! Если и есть кому делить, так это Олег Иванычу. Из-за Ани. Но вы, дескать, никогда бы так не поступили. Уж он-то, Гостихин, в вас уверен… Я сразу подумал тогда, что он врёт. А теперь вот вы рассказали… Падла он, по ходу. И верить ему нельзя.
     Олег опустился напротив Миши на свою застеленную койку:
 - Нда… Может, и умышленно его Кристина подрихтовала, конечно, но… Не мальчик-зайчик. Это точно.
- А неужели… Неужели он действительно хотел… убить Илью?
- Да кто ж теперь знает…
     Миша кивнул. В глазах его были разочарование и грусть – а у рта Олег на мгновение заметил ту же короткую горькую складку, что видел у Халявина тогда, на берегу.
- Знаете, Олег Иванович… Я вам тут… тоже кое-что хотел рассказать. Было мне тогда лет десять, наверное, и повздорили мы с сестрой. Хорошенько так поругались. Она была права, а я не очень. Ну, а она, как все девчонки, тогда гороскопами всякими увлекалась, совместимостью имён и вот этой всей хренью. В том числе толкованием снов. Херню ещё эту плела и подвешивала, с перьями которая…
     Глаза его на миг потеплели от воспоминаний о детстве, но Миша одёрнул себя, и они вновь стали холодными, прозрачно-голубыми. Он заговорил вновь, суше и жёстче:
- Ну не суть, короче. Ну и вот, я всё не знал, как бы так подъехать, чтобы помириться. Вспомнил, что снилось. И пошёл, такой: а вот слушай, прикинь, мне тут кастрюля приснилась, полная крутых яиц. Вот это к чему? «А это, Мишенька, к тому, что был тебе дан хороший совет. Но ты его не послушал…» - Миша щёлкнул уголком губ и поднялся с кровати. – Вот так-то, Олег Иванович.
     Олег вздохнул и сделал слабый жест ладонями: мол, знал бы, где упасть… Всего не угадаешь.
     Миша ушёл на аэродром, не простившись с Соней. Она должна была слышать их сборы и обсуждения в коридоре, но, очевидно, не посчитала нужным выйти из комнаты. А Миша со своей стороны пошёл на принцип и заглянуть к ней сам не захотел. В коридоре он переговаривался перед отходом долго: Аня внезапно тоже спешно засобиралась на аэродром и спрашивала Мишу, не сможет ли он задержаться там ещё минут на двадцать-тридцать в случае необходимости. Миша пытался выяснить, зачем, но Аня уходила от прямого ответа, твердя, что всё объяснит уже там, внизу. Олег заметил, что она была явно взволнована – по ней всегда легко было угадать, если её что-то тревожило. Выждав после их ухода несколько минут, он тоже вышел наружу и стал медленно спускаться по тропе.   
     Земля ещё пахла влагой от вчерашнего долгого дождя, и повсюду виднелись следы луж. Он видел, как Миша и Аня спускались на аэродром; проследив за ними взглядом, он обратил внимание, что внизу, под холмом, выстроившись в линию вдоль лётного поля, стояли три машины. Крытый тентом военный «Урал» с грустными, немного сердитыми фарами под характерными длинными крыльями, автобус ПАЗ в защитной пятнистой раскраске и чуть поодаль ярким белым пятном – полицейская машина с синей полосой. Даже сверху, с холма, было хорошо видно, что это не «Лада» местной полиции: характерная раздвоенная решётка радиатора и крупные, агрессивные линии кузова слишком явно выдавали немецкий кроссовер. Означает ли это, что пропажей авиационного керосина уже озаботились наверху?.. И не потому ли так внезапно заторопилась на аэродром Аня, что увидела полицейский автомобиль и решила по своей наивности выложить полиции всё, что у них произошло?.. Да едва ли…
     Он вгляделся в стоящие у края поля автомобили. И вдруг сообразил: да нет же, они не видны из окна кухни. Чтобы увидеть их, нужно сойти по тропинке вниз хотя бы до той рябины… А может, стукнул всё-таки кто-то с аэродрома, и полиция приехала не из-за керосина, а из-за них?.. Но зачем тогда приехали вместе с ней ещё две военные машины?.. Он всё пристальнее смотрел на них, понимая, что их явно не должно было оказаться на этом аэродроме, и какое-то смутное чувство тревоги не покидало его. Солнце лениво выглянуло в прорыв туч, посмотрело вниз и скрылось снова, решив, что там, внизу, сегодня нет для него ничего интересного. Под этим коротким, скупым лучом кузова машин блеснули мокрым глянцевым блеском. И он отчего-то подумал, что примерно так же неестественно блестят весной крашеные луковой шелухой пасхальные яйца, которые Иринка неизменно натирает сливочным маслом, полагая, что этот жирный блеск смотрится более празднично, чем обыкновенная тусклая скорлупа. Вот и эти яркие, праздничные блики на отполированных до блеска и отмытых ливнем машинах вызвали у него ощущение ненужного внешнего лоска, неуместной, натужной радости там, где давно уже разучились её чувствовать… И отчего-то ему казалось, что ключ к разгадке у него в руках, что он знает что-то такое, что может помочь ему прямо сейчас рассчитать и сложить в голове ответ к этой головоломке – но он позабыл, в каком кармане памяти лежит этот ключ, и как правильно пользоваться им. На каких шкалах что нужно совместить между собой, переместив движок этой линейки, чтобы получить ответ. Куда сдвинуть прозрачную визирку догадок у себя в голове… Если бы жизненные повороты можно было прикинуть заранее на навигационной линейке! Но увы, таких линеек не существует…
     Ему вспомнилась грубая, пошлая шутка Гостихина про его энэлку, довольный оскал на белёсом лице… Халявин, падающий в коридор… Слова Миши: «А нам Никита говорил совсем другое…» И неприятная, острая мысль вдруг вспышкой пронзила его. Он развернулся и быстро ушёл на станцию. Молча, слушая своё сосредоточенное, сердитое дыхание, вытащил из-за кровати свой штурманский портфель и выпотрошил его. В глубине, тщательно забитая к самой стенке и старательно замотанная в грубую кухонную салфетку, лежала пластиковая банка с капсулами. На этикетке было написано: «Прилоптак». Он отложил портфель и долго сидел неподвижно, держа её в руках.

*     *     *

     Аня вернулась только к полудню. Сразу же проведала Кристину; к огромному облегчению, той было уже лучше. Вероятнее всего, температурная свечка была вызвана всё-таки стрессом. Соня и Халявин куда-то исчезли со станции, никому ничего не сказав. Но куда и надолго ли, вместе или по отдельности – и ему, и Ане было совершенно всё равно. Олег слышал утром, как Аня извинялась перед Ильёй, и как тот снисходительно принимал эти извинения. Про найденное лекарство Олег Ане решил не говорить. Но, поколебавшись, всё же поинтересовался, зачем ей так срочно понадобилось утром идти на аэродром. Они были вдвоём в кухне; Аня оглянулась на дверной проём и негромко ответила:
- Грозовой вышел на связь вчера днём. Он надеется, что сможет помочь нам вскоре улететь отсюда.
- Вы… сообщили ему о том, что у нас произошло?
- Нет, не сообщала. Его это совершенно не касается. А вы думаете, надо было сообщить?
- Как раз наоборот.
     Она кивнула, но в глазах её были напряжение и тревога.   
- Олег Иванович, возможно, сегодня ночью я снова уйду на аэродром. Если меня не будет, не пугайтесь.
- Он… должен снова прилететь?
- Нет. Он не может. Он просил… проверить кое-что. Я постараюсь вернуться побыстрее.
- Аня, знаете что… После всего, что у нас тут произошло, я категорически не хочу отпускать вас куда-то ночью одну. Если, конечно… простите пожалуйста… вам не назначена встреча.
     Она улыбнулась и взглянула ему в глаза:
- Встреча назначена. Но не та, какую вы подразумеваете. Если вы сможете сопровождать меня, я буду вам только благодарна. Потому что мне самой после всего этого… очень страшно будет идти ночью одной куда бы то ни было.
- Тогда я с вами. Во сколько вы собираетесь?
- Около трёх. Сможете разбудить меня, если просплю? Будильник громко ставить не хочу, Кристину потревожит…
- Хорошо.
- Спасибо вам…
- Да пока не за что.
     И оба они почему-то взглянули в окно, где всё так же висел пасмурный, тихий день. Фигурки будущих шахмат стояли на подоконнике, покорно дожидаясь солнца. Верхушки, внешний слой и тонкие места их уже начали подсыхать, но основание было внутри влажным и всё ещё непрочным: играть ими было ещё нельзя.
     День прошёл вяло: после стресса, после бессонной ночи и переживаний ни мозг, ни тело не желали работать в полную силу. Время струилось сквозь их станцию, но Олег не ощущал его ход. Он будто выпал из этого времени: перестал понимать, утро сейчас или вечер, выронил все мысли и желания и топтался меж них растерянно, не соображая, как собрать их, как уложить вновь в привычную стройную систему… Днём он лёг отдыхать, провалился в сон да так и проспал почти до самого вечера. Неудивительно, что после десяти, когда он лёг в постель перед ночным походом на аэродром, сон уже не шёл. Зато мысли, весь день бродившие неведомо где, вдруг все разом вернулись в его голову и загалдели наперебой. Каждая из них хотела, чтобы Олег счёл именно её наиболее значимой и важной, и каждая использовала для этого самые подлые, самые гнусные средства. Мысли пугали, мысли дразнили, били по самым уязвимым и больным местам. Он постепенно переварил и утихомирил их все – кроме мыслей об Ане. Сейчас, в тишине, в полумраке пустой комнаты, где он был совершенно один, они приобрели какую-то особую плотность, осязаемость и силу, и бороться с ними он уже не мог. Он пытался отгонять их, спорил с ними, старался их не замечать – но мысли, видя всю слабость и тщету этих наивных попыток, осаждали его всё сильнее, становясь всё откровеннее и всё наглее. Он ярко, детально, объёмно вспомнил их вальс, Анину ладонь в своей руке; её нежное, невесомое прикосновение к его плечу. Вспомнил, как осторожно касался её спины в этом танце. И память тут же обожгла его видением: та же гибкая спина – но уже полностью обнажённая; поднятые вверх руки и мягкое полукружье груди… Оба дразнящих видения слились в одно – и вот уже его руки прикасались к этой спине и этой груди, ласкали и гладили их… И тело, вмиг очнувшись от дрёмы, вдруг вспыхнуло изнутри и ответило на эти образы неодолимо и сильно, как в юности. Он уткнулся лицом в подушку, чтобы выпустить туда тихий обречённый стон, и сжал край пододеяльника в кулаке. Страх и стыд поливали его сердце волнами пожара. И мысль о том, что всего через несколько часов он наедине с Аней спустится в ночной тишине на уснувший аэродром, подкидывала ещё и ещё дров в этот пылающий в теле огонь – так, что становилось трудно дышать, влажнели пальцы и кружилась голова. Было страшно, что он чем-то выдаст себя – ведь если Аня догадается, какой жар бушует и гудит внутри его тела и его сердца, то наверняка ведь ничего кроме непонимания и грустного презрения он не увидит больше на её лице…
     Он барахтался и тонул в волнах своих жадных, преступно дерзких мыслей об Ане – и лишь тихий щелчок соседней двери и шаги за стеной помогли ему вынырнуть из воронки, тянувшей на дно. В соседнюю комнату кто-то вошёл и с тихим скребущим звуком опустил за собой крючок: видно, ложился спать Халявин. Олег взял с тумбочки часы: стрелки их близились к полуночи, и спать оставалось всего ничего. Но всё же надо было подремать хотя бы немного... Он повернулся на другой бок, устроился поудобнее и закрыл глаза. Мысли наконец угомонились и потекли ровнее; он уже почувствовал, как проваливается в тёплую негу сна – но в этот момент в коридоре раздались быстрые шаги, жуткий удар и грохот, а вслед за этим – громкие крики, женский визг ужаса и истерический вопль:
- Не-е-ет! Не надо! А-а-а!!
     Шум и крики доносились из-за стены за пустующей койкой Гостихина. Времени размышлять и наряжаться не было, и Олег выскочил в коридор как был, в майке и трусах. Соседняя дверь была выбита и распахнута настежь; в комнате ярко горел свет. На полу в уродливо непотребной позе, расставив врозь колени, сидела нагая Соня – и выла от боли, закрывая лицо руками. Чуть дальше, над проходом между коек, нависал мужчина. Согнувшись, он с остервенением бил кулаком человека, скорчившегося перед ним на полу. Спустя ещё долю секунды Олег понял, что происходит, и заорал не своим голосом:
- Миша!!
- Уйдите нах…й! – не оборачиваясь, озверело прорычал тот, стараясь со всей дури садануть Халявину кулаком по голове.
- Прекрати!! Убьёшь же его!
- Да, убью-ю-ю! – заревел Миша. – Обоих убью!!
- Миша! Миша, не смей! Что ты делаешь?! – сипло крикнула сзади Кристина – и, оттолкнув Олега, бросилась к Мише. Ей удалось схватить его за руку, но это не помогло. Пошатнувшись на секунду, уже в следующую Миша ударил Илью ногой, заметив, что тот пытается подняться. Медлить было нельзя. В голову прыгнула спасительная мысль: вода!.. Нужна вода!.. Он кинулся в коридор – навстречу ему бежала испуганная Аня.
- Воды, срочно! Драку разлить!
     Аня бросилась на кухню, схватила холодный чайник с плиты, сорвала с него крышку, вбежала в комнату и прямо через верх вылила воду на шею и за шиворот Мише. Втроём, спотыкаясь о голую ревущую Соню, они кое-как оттащили Олтаржевского от Ильи. Кинув быстрый взгляд на скорчившегося между коек Халявина, Олег не сдержался:
- Б…дь, Миша!..
     Командир воздушного судна, совершенно голый, в кровоподтёках и огромных бордовых синяках, с разбитым лицом, вид имел удручающий и жалкий. Аня сорвала покрывало с ближней койки и не глядя швырнула ему:
- Прикройтесь…
     Вторым таким же хотела прикрыть выставленную напоказ промежность Сони, но не успела: Миша вывернулся из рук Олега и Кристины, схватил Соню за волосы и страшно заорал ей в закрытое ладонями лицо:
- Шлюха рублёвая!.. Е…ись теперь с кем хочешь!.. Всем подряд давай и в рот, и в ж…пу! Вот тебе цена! Мразь конченая!.. Ненавижу тебя, тварь!..
     Он толкнул её коленом, и Соня зашлась в крике, напоровшись на деревянную спинку кровати. Аня, заметив валяющийся на полу стакан, схватила его и шваркнула об пол с диким криком:
- Вон отсюда сейчас же!! Как же вы нас задолбали со своей Санта-Барбарой!!
     Стакан лопнул сотней режущих брызг – осколки полетели в Халявина, в Соню, в голые ноги Олега и Ани. Миша, вздрогнув от этого крика, наконец осознал себя; почувствовал мокрую, холодную футболку, липнущую к телу. Обвёл поле битвы тяжёлым, больным взглядом и глухо бросил:
- Пустите… Уйду.
     Он вышел, опустив голову. Кристина, одарив полным презрения взглядом сперва Соню, потом Халявина, вышла вслед за ним. Аня, задержав взгляд на голых ступнях Сони и Ильи, на усеянном осколками полу, сказала со злым отчаянием:
- Вот я п…зда, - и торопливо ушла за веником и совком.
     Олег молча стянул второе покрывало и протянул Соне. Она взяла, отняв от лица окровавленные ладони. Нос её был распухшим и синим, губы и подбородок были залиты кровью. Из-под кровати выглядывал носок левого Сониного кеда; перевёрнутый правый кед валялся у тумбочки. Олег, старательно обходя взглядом затоптанный презерватив, поднял их, стряхнул осколки и молча передал Соне. Илья дотянулся до своих тапок и высыпал из них стекло; надел и поднялся, цепляясь за кровать. Прижимая покрывало к паху, свободной рукой стал заторможенно перебирать постель в поисках белья. Первыми нашарил Сонины трусы и бросил ей, сопроводив гримасой не то боли, не то отвращения. Вошла Аня; оценив разбитые, окровавленные лица фигурантов, вздохнула:
- Ох, Господи… - и, оставив веник и совок у стены, ушла вновь. Олег взял их и стал сметать с мокрого пола остатки стакана.
- Он мне нос, по ходу, сломал! – сквозь слёзы произнесла Соня. – Больно – жесть!.. С..ка он!.. Боксёр грёбаный!.. Если реально сломал – я его посажу!.. Ублюдок!..
     Халявин, натягивая исподнее, криво ухмыльнулся:
- Ну, обиделся парнишка. С кем не бывает… Но кулак тяжёлый у него. Так что ты не зал…пайся пока, а то он ещё добавит.
     Олег сосредоточенно сметал осколки. По развязной речи Халявина, по характерным интонациям было ясно, что он по обыкновению пьян. Вернулась Аня с салфетками и холодными компрессами, молча протянула их Илье и Соне. Нос у Сони кровил не так уж сильно; холод довольно быстро остановил кровотечение – видимо, к счастью для Сони, это был не перелом. Соня забрала свою одежду и ушла, завёрнутая в покрывало, шаркая замятыми задниками кедов, выронив по дороге окровавленную салфетку. Аня с грустным вздохом отобрала у Олега веник:
- Давайте я…
- Живы? – сухо поинтересовался Олег у Халявина, когда Аня пошла выкидывать мусор и осколки. – Рёбра целы?..
- Да вроде как да, - прижимая холодную салфетку к фонарю под глазом, буркнул Халявин. – Вот же дебила кусок! Я ведь и рапорт на него могу написать.
- И зря. По Сеньке и шапка. Сами виноваты. От всех уже огребли…
     Халявин усмехнулся. Открыл рот, вытер согнутым пальцем кровь с нижней губы и взглянул исподлобья уцелевшим, не подбитым глазом:
- Ну нет ещё. Полковник же своей противоестественной любовью грозился, как прилетим… И от вас я ещё не огребал. Ха-хах, да вы, Олег Иваныч, не переживайте! Вашу Анечку я не трону. Не совсем же я конченый! Я же всё вижу… Вы вот только сами чего ждёте, а? Дождичка в четверг?.. Вам давно уже зелёный свет горит, а вы всё в стесняшки играете… Ну порадуйте женщину наконец!.. Хорошая баба, а вы мнётесь…
- Соню зачем соблазнять было, Илья?.. Знали же, что она с Мишей!
- Я тут при чём? Сама на меня полезла. Люблю тебя, говорит, Илюша, и жить без тебя не могу. Люби же теперь и ты меня! Хочешь – в уста сахарные, хочешь – в киску, а хочешь – с чёрного хода тебя пущу… А кстати, Олег Иваныч, если вы сразу-то с Аней стесняетесь, могу порекомендовать! Кой-чего прилично умеет уже… 
- Илья?! – в дверном проёме оторопело стояла одетая Соня. По глазам её, расширенным и гневным, было ясно, что оскорбительный монолог Халявина она расслышала весь – и поняла слишком хорошо. – Ты чё, охренел?! Как ты смеешь вообще такое говорить?! Ты чё, не понял, что я реально тебя люблю?! Я только с тобой хочу быть, я без тебя не могу!
- Ой, ой, ой, только не начинай! – отмахнулся Халявин, отворачиваясь и пряча подбитый глаз в мокрой салфетке. – А Мише ты разве что-то другое говорила?
- Дурак! Мишу я не любила и не люблю! Я просто хотела, чтобы ты меня ревновал! – Соня таращила на него глаза, и от наливавшихся под ними синих кругов это выглядело и жутко, и смешно, и дико. – Ты же сам сказал мне, что любишь!
- Не говорил я тебе такого!
- Так это чё, была тупо ложь?.. Ты меня обманул?! – Соня начала кричать, постепенно переходя на ультразвук. – Тупо воспользовался, и всё?! Урод!! Мою любовь вот так взять и растоптать, да?! Унизить меня, да?! Я тебе всю себя отдала!.. А ты!.. Да ты знаешь, кто ты после этого?!
     Под конец она, не помня себя, шагнула в комнату, сжимая кулаки. Халявин не выдержал этого натиска и визга и заорал в ответ:
- Да отъ…бись ты от меня со своей любовью!.. Дала и всё!.. Как другим давала, так и мне дала! Нашлась, б…дь, трепетная лань! Ты каждому, с кем перепихнулась, потом мозг выносишь?.. Сгинь нах…й отсюда! Голова от тебя болит!
- Ах так, значит, Илья?! Хочешь, чтоб я сгинула?! Ну хорошо, я сгину!.. И больше ты меня не увидишь! Только потом пеняй на себя!
- Да уйди ты уже наконец!.. – сжимая зубы, потребовал Халявин.
     По лицу его было видно, что одурманенный алкоголем организм начал постепенно осознавать, что Мишины кулаки и ботинки бьют куда сильнее, чем это показалось вначале. Соня демонстративно поджала губы, резко развернулась и убежала прочь; спустя несколько секунд хлопнула дверь её комнаты. Олег глядел на полураздетого пьяного Халявина с заплывшим глазом, с незажившей ещё ссадиной на лбу, с распухшей окровавленной губой, и испытывал омерзение и стыд. Хотелось не видеть этой картины. И в памяти всплыло треугольное, с крупным носом и тонкими губами, лицо командира Василия Малкова, внимательный взгляд его серых, живых глаз. В его экипаже Олег летал почти три года. Сам собой вспомнился и голос в наушниках – спокойные, короткие рабочие фразы, в которых слышалась деятельная, искренняя любовь к небу, к своей работе. И всегда чувствовалось, что этот человек полностью отвечает за то, что говорит и делает – и в небе, и на земле… Вспомнилось широкое, курносое, с длинной верхней губой лицо правака Володи Воробьёва – быстрого, острого на язык, способного в доли секунды собраться и действовать в любой внештатной ситуации… Совсем ещё юный, весёлый и добродушный бортрадист по прозвищу Щепка. Бортмеханик Стасюк – матёрый зубр старой закалки, внешне больше похожий на просоленного жизнью моряка, чем на лётчика, отчаянный книголюб, ходячая энциклопедия… Да, тот экипаж был, пожалуй, лучшим в его жизни. Да и вообще, наверное, был лучшим – безотносительно, сам по себе. Но с годами таких становилось всё меньше. Люди менялись – и менялись, увы, не в лучшую сторону. И, творя подлости, грязь и гнусные непотребства, со смехом заявляли: так было всегда. И все – такие.
     Но нет, так было не всегда. И «такими» были не все. И не были, и не желали становиться. Как случилось, что вот это пьяное, лишённое элементарных человеческих качеств тело, живущее по законам своих животных инстинктов, с гордостью носит звание военного офицера, лётчика – и это никого не удивляет, не повергает в шок? Что сказали бы лётчики, защищавшие советское небо в годы Великой Отечественной войны, если бы им показали таких вот трусливых обрыганов, жадных лишь до водки и женского тела, коих теперь не один и не два в каждом полку? Да ещё уверяли бы со смехом, что так и должно быть, и что это – нормально?.. Что сказали бы Гагарин, Титов, Андриянов, Береговой – в первую очередь лётчики, и лишь потом – космонавты?.. Какой ужас, какой стыд, какое глубокое омерзение они испытали бы, должно быть, увидев всё это… А сейчас?.. Илья проспится – но даже если трезвому сказать ему, что он позорит звание военного офицера, он лишь захохочет: а где вы видели других? Все такие! И подлецы, и пьяницы, и бл…дуны, и безудержные хамы, и просто м…даки. Все мы люди, а значит – все мы таковы, ведь такова наша природа, и что с нас взять!..
     Олег опустил взгляд и молча вышел за дверь. Вернулся к себе, надел брюки. На левой ноге, чуть выше голеностопа, заметил крохотный прямой порез с запёкшейся кровью: один из осколков стакана всё-таки прилетел ему в ногу. Значит, и Аня наверняка порезалась тоже…
     В коридоре слышались глухие завывающие рыдания из-за дальней двери: может быть, плакала Кристина, может быть, Соня. Миша сидел в кухне за столом и пил водку. Их запасы уже кончились – видно, и Соня с Халявиным, и Миша сегодня добыли ещё. Да и едва ли, злобно вышибая дверь в соседнюю комнату, Миша был трезв… Взгляд Олтаржевского – тяжёлый, потускневший, бессмысленный – оттолкнул Олега и испугал. Невольно мелькнула мысль: как хорошо, что Аня ещё вчера спрятала все ножи… Он кашлянул:
- Миша, что там у Никиты?
     Миша ответил не сразу. Голос его звучал надломленно, речь была заторможенной и уже слегка нечёткой:
- Норм… Всё путём… В пятницу выпишут…
- Ну, хорошо… Обошлось, значит… Миш, ты много-то не пей… И больше не дебоширь…
- Да я не буду… - всё так же глядя перед собой в одну точку, остановив взгляд на завитке узора клеёнки, отозвался тот. – Я же знал… Не дурак же… Всё я видел. Поздно понял только... Я специально сказал, что вернусь только утром. Поверили… Ну, а я пешком… Поднялся сюда, на огороде подождал… Прав был Илья. С…ки они все. С…ки и бл…ди.
     На кухню, хромая и морщась, выполз Халявин; полез в холодильник, начал греметь посудой.
- Миша, б…дь, ну зачем так больно бить-то было?! В башке звенит до сих пор!.. Нам домой ещё лететь, а ты командира покалечил!..
- Пшёл нах…й отсюда, - зло потребовал Миша, отворачиваясь от Ильи.
- А Никитка чё там? Жив?.. Или ты к нему не ездил?
     Миша не ответил. Поколебавшись, Олег сказал за него:
- Ездил. Жив. В пятницу выпишут, – и недвусмысленным жестом показал Халявину на дверь. Но тот неожиданно вскипел:
- Слушайте, штурман, на земле я как-нибудь без вас разберусь, куда мне идти, ясно?
     Халявин, пьяный и униженный, явно искал, на ком сорвать зло. Он закрыл дверцу холодильника и шагнул на Олега. Пальцы жилистой, безволосой руки сжались в кулак, и Олег невольно попятился. Но Илья остановился, мотнул головой, помедлил и молча вышел из кухни, глядя в пол. Олег слышал, как в коридоре его окликнула Аня и предложила мазь от ушибов, но он отказался. Аня вошла на кухню, взглянула на Олега, на сидящего за столом Мишу. Глаза её были усталыми; между бровей стали заметны вертикальные морщины.
- Миша, а ты так и сидишь в мокром?.. Ты же замёрзнешь…
    Миша не отреагировал на её слова. Но почему-то вдруг громко вспомнил про солёные огурцы, что должны были ещё оставаться в кладовке. Аня принесла. Олег вскрыл железную банку консервным ножом, и вспомнилось: «Это жрать или сажать?» - «Сажать! Вот и огурчики к ней, на соседнюю грядку…» - и весёлый смех… Захлестнули досада и боль: ну почему им не суждено было улететь отсюда вовремя?! Захотелось курить, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, отчаяние и гнев. Он взглянул на часы – они показывали 00:40; сказал Ане:
- Я пойду покурить…
     Но она внезапно встрепенулась:
- Я с вами.
- Вы курите?
- Нет…
     Она улыбнулась – и эта светлая, смущённая улыбка удивила Олега: разве могло уцелеть здесь, сейчас, среди этого клубка страстей и разврата что-то искреннее, доброе, живое?..
- Нет, я не курю. Я имела в виду, что выйду с вами, если вы не возражаете.
- Нисколько…
     Они довольно долго стояли у крыльца молча: Олег курил, Аня в нескольких шагах от него смотрела на небо, где в прорехах туч кое-где проглядывали звёзды. Он намеренно не начинал разговор: ждал, что скажет она. Подлый выпад Ильи достиг цели и зацепил за больное, смутил и растревожил его. Олег старался убедить себя, что Илья солгал ему, конечно же солгал про этот якобы зажжённый «зелёный свет» - видел же, что Аня нравится ему… Вот и решил, видать, посмеяться: давай, мол, старик, кати к ней свои седые шары, а я поиздеваюсь над тобой, когда будешь послан на все четыре стороны… Прежде, до этой фразы Халявина, он не допускал даже в самые дерзкие мечты мысль о том, что он может нравиться Ане – всерьёз. Не как человек, а как мужчина… Но едва допустив эту мысль в сердце, он уже не мог выгнать её оттуда, не мог не думать против воли: а что… а что, если… да?.. Он пытался одёрнуть себя: ну посмотри на неё – и посмотри на себя!.. Да ведь и замужем она, и никто ей уже не нужен, кроме её супруга… Но сердце, отравленное хитрым клинком развратника, восставало: почему?.. Ну, а вдруг всё-таки – да?.. Да, да, и ваша тяга взаимна, и тогда…
- Кристина, бедная, плачет… - не отрывая взгляда от далёких, тихо мерцающих меж облаков звёзд, наконец со вздохом произнесла Аня. – Снова ей хуже. Температура лезет… Она же всё надеялась… Хоть и понимала уже, вроде бы, что он из себя представляет… Хорошо хоть правда Никиту не убила… Господи, что с нами здесь творится?.. Мы точно озверели все, человеческий облик потеряли… Вы один остались человеком…
- Да я… тоже долго не продержусь, - честно ответил Олег. – С каждым разом всё труднее оставаться в рамках… А вы?.. Разве вы озверели?..
- Конечно… И орала со злости, и стакан разбила… Простите меня… Знаете, я давно уже заметила – ну, помните, как в песне? «Если ты ходишь по грязной дороге, ты не сможешь не выпачкать ног»… Так и есть... Если рядом оказываются люди, на которых никак не хочешь быть похож, надо бежать без оглядки сразу же. Потому что падать вниз очень легко. А ползти наверх очень трудно. Это иллюзия, что человек не будет перенимать дурную привычку, если все вокруг - да... Губительная иллюзия, она слишком дорого обходится… Если все вокруг хрюкают, а один нет, то он сперва будет смеяться над ними, потом гордиться, что он не таков, потом сдерживать себя – а потом хрюкнет тоже. А после и сам пойдёт хохотать и глумиться над теми, кто до сих пор не захрюкал и обходит их всех стороной… Я не хочу материться. И раздражаться не хочу. Но я тоже стала копировать за ними… И падаю вниз. И сдержаться уже не в силах. А бежать мне тут некуда…
- Ну, знаете… Не каждый же день мы с таким сталкиваемся. Тут у кого хочешь крыша поедет. Но вы правы: бежать нам пока некуда.
     Она грустно кивнула:
- Да. Я живу теперь в постоянном страхе… Утром просыпаюсь – и невольно мысль: что сегодня?.. Ничего хорошего уже не жду. Бесконечный стресс…
- Понимаю. Держитесь. Только… водкой его снять не пытайтесь.
     Аня усмехнулась:
- Ну что вы… Есть много других вредных привычек. Я вот с вами сейчас стресс снимаю, - она взглянула на него и улыбнулась:
- Вы курите, а я дышу. У меня муж курит трубку. Нечасто – обычно вечером, на даче… Я к нему вот так же выхожу. Мы стоим, смотрим на звёзды и разговариваем… Вот и сейчас я это вспомнила. Запах дыма, табака, вишен… И как будто спокойнее сразу.
- Ясно…
- Да… Они с дочкой сейчас, наверное, как раз на даче… С этой недели у мужа отпуск. И у меня должен был быть… Думали – я вернусь, и вместе махнём на две недели… А я вот здесь застряла.
- Да у меня тоже… Но там по работе в основном. Все планы поехали. Я теперь не знаю, как выкручиваться будем… Надо всё успеть, а как и когда?.. График полётов из-за меня никто перестраивать не будет. Эх, знать бы, кто нам подгадил так с этим керосином…
- Да… Вы, кстати, не передумали меня на аэродром сопровождать?
- Нет.
- Я просто… Сейчас час ночи, я попробую поспать хоть чуть-чуть, я иначе просто не выдержу…
- Да я тоже.
- Разбужу тогда вас в три, если не засну, хорошо? Или вы меня…
- Давайте.
     Раздеваться он уже не стал. Скинув тапки, лёг поверх одеяла, укрывшись покрывалом: после двух пасмурных дней температура опустилась, и ночь была холоднее, чем хотелось бы. Как же точно сказала она… Тот, кто единожды довольно хрюкнул и свалился в лужу нечистот, не устыдится, не ужаснётся, не опечалится своему падению. Нет: он со смехом потянет за собой в грязь того, кто ещё не испачкан… Все так делают, старина, ну чего стесняться?..
     …Ну почему не с ним выходит она из дома летними вечерами, чтобы молчать, чтобы говорить и смотреть на звёзды?.. Как бы ни любил он свою Иринку – а как же ему этого в ней не хватало!.. А ещё – никогда, даже в молодые годы, он не желал Иринку так, как желал сейчас Аню. Да, он тоже озверел, он стал животным, он обезумел вместе со всеми на этой станции – и не в силах уже сдерживать свою страсть. Да, бывало за эти годы и так, что ему нравились другие женщины, и он замечал в сердце и симпатию, и влюблённость. Но всё это проходило и забывалось. И никогда ещё страсть не охватывала его целиком, настолько мощно, настолько всеобъемлюще и быстро. Но у него своя семья! И у Ани своя семья тоже. И ничего никогда не будет между ними. Так уж судила слепая судьба – или кто-то там, наверху, в холодных глубинах космоса – что они с Аней не встретились раньше.

*     *     *

     Аня разбудила его без десяти три: постучала, негромко окликнула по имени-отчеству. Он отозвался; она открыла дверь, вошла, как-то тяжело ступая, и села на ближнюю к выходу кровать со словами:
- Олег Иванович, ещё не всё.
     Он не очень понял спросонья; приподнялся, потёр глаза:
- Что?
- Соня пропала. Нет её на станции. А на кровати – вот, записку оставила.
     Аня обессилено махнула листком, который держала в руках, и прочла:
- «Илья, я любила только тебя. Ты предал меня, посмеялся надо мной, и жить мне теперь незачем. Прощай навсегда».
     По венам пробежал жидкий, колючий холод. Олег откинул покрывало и резко встал:
- Да что же это такое, в самом деле?! – но тут же, охнув, согнулся пополам, нашарил ладонью койку, сел и схватился рукой за грудь. Внутри разлилась жгучая боль, сдавила лёгкие и прижала сердце.
- Ох, ёлки…
     Аня вскочила:
- Ой, Господи… Сердце?..
- Да…
     Боль ширилась и нарастала. Накатила слабость; его бросило в пот. Он не мог ни пошевелиться, ни толком вздохнуть – и только смотрел, как расширяются от ужаса глаза Ани.
- Да не волнуйтесь так… Ерунда… Поболит и отпустит…
     Но тут же пребольно ужалила мысль: нет, врёшь, старик! Это твой конец. Внезапный, бесславный и безобразный. Мысль эта испугала не на шутку, и он согнулся ещё больше, сильнее прижимая ладонь к груди и цепляясь второй рукой за койку.
- Есть валидол! – срываясь с места, вскрикнула Аня. – Я сейчас принесу!
     Он не ответил – боль сжала тиски так, что ему всерьёз показалось: всё. И Аня даже не успеет застать его живым. Но пик боли прошёл, и он сумел сделать вдох – и один, и другой, и третий – и дождаться Ани. Она принесла лекарство, и спустя несколько минут боль стала спадать, а потом постепенно сошла на нет. А с ней растаял и охвативший его страх смерти. Нет, это ещё не конец, он ещё немного поживёт на этой земле!..
     …А потом подумалось, что жизнь порой бывает полна мелкого, циничного юмора. И на той самой кровати, где несколько часов назад он предавался бурным юношеским мечтам о плотской любви, он сидит сейчас с таблеткой под языком и вытаращенными от ужаса глазами…
     По мере того, как боль отступала, и он начинал свободнее двигаться и дышать, таяло и волнение Ани. Он видел, что Аня действительно перепугалась за него не на шутку. Да и было с чего: если шансы спасти раненого на этой Богом забытой станции были довольно высоки, то спасти человека в случае инфаркта было бы практически невозможно. Хотя даже кардиалгия на нервной почве оказалась довольно мерзкой по ощущениям. Но, хотя валидол и снял прихватившую так некстати боль, ему не под силу было устранить саму причину переживаний. Немного придя в себя, подышав свежим воздухом (Аня приоткрыла окно), он спросил:
- Так что, думаете, она серьёзно?.. Может, просто спряталась где-нибудь? Пошутила?
- Я очень надеюсь! Олег Иванович, вы ложитесь тогда, отдыхайте, вам волноваться нельзя… Я сама её поищу… 
- Аня, перестаньте. Я с вами.
- Олег Иванович, вам нельзя!.. Ложитесь, пожалуйста…
- Аня, всё уже в порядке.
- Олег Иванович, ну с этим же не шутят!
- Аня, хватит!.. Я не инвалид!.. Меня не допустили бы до полётов!..
     Она сдалась. Ещё немного переждав и убедившись, что боль не возвращается, они пошли искать Соню – сперва на станции, открывая двери и шкафы, заглядывая под кровати. Но Сони не было. Мертвецки пьяный Миша спал в кухне, уронив голову на стол и раскинув руки, и слюни стекали с оттопыренной губы. Халявин спал у себя: выставив кверху подбородок, валялся на кровати, промахнувшись мимо подушки, и нога его торчала из-под скомканного пододеяльника. Пытаться будить его и отправлять на поиски Сони смысла тоже не было. Олег задержал взгляд на запрокинутой голове Ильи, на белеющей в полумраке шее с выступающим кадыком. И ночным холодком просквозила в сознании мысль, что в кармане лётного комбинезона и у Халявина, и у Олтаржевского, пристёгнутый карабином, наверняка лежит лётный нож-стропорез… И чёрт его знает, что ещё взбредёт в голову людям, стремительно теряющим человеческий облик на этом засекреченном холме.
     …Слабый отсвет фонарика Аниного телефона, луч карманного фонаря Олега растерянно шарили по земле и кустам. Окно Сониной комнаты было приоткрыто – скорее всего, она вылезла через него, чтобы никто не заметил, как она покидает дом. Но под окном не было никаких следов – да их и не могло быть на плотной песчаной дорожке. 
- Со-ня!..
- Со-о-оня!..
     Ответа не было. Сообща решили в первую очередь проверить подножие холма под смотровой площадкой, а после идти на пляж: если Соня совершила непоправимое и свела счёты с жизнью, то почти наверняка сделала это так, чтобы обнаружить её тело было бы нетрудно. Олег был убеждён, что они ищут именно труп, и что он, обезображенный первой синевой окоченения, в обоссанных и обосранных джинсах, с переломанными конечностями, скорее всего, лежит в неестественной позе у подножия холма. И они с Аней, спотыкаясь и оскользаясь в темноте, спустятся вниз на негнущихся ногах – и, убедившись, что помочь уже нечем, в тяжёлом, глухом молчании полезут обратно. А Сонин труп так и останется лежать под холмом на радость муравьям и мухам. И будет лежать до тех пор, пока не проспятся Халявин и Миша: втащить её тело наверх по осыпающейся, скользкой тропе они с Аней не смогут. Аня всё пыталась успокоить себя: может, убежала дальше? Может, спряталась за деревьями? Может, просто пошутила? И всё кричала в темноту. И он кричал тоже, не желая своим молчанием отнимать у Ани последний призрак надежды. Как и в вечер шашлыков, они зажгли прожектора на крыше станции. И сейчас сквозь склонённые ветви черноплодки яркий и низкий огонь прожектора над холмом казался Олегу похожим на бортовой огонь близкого самолёта, неумолимо скользящего по невидимой нити глиссады к земле – вниз, на посадку. Кузнечики, обиженные на долгие сутки дождя, с неохотой попробовали было голос ближе к вечеру, но давно уже смолкли, и вокруг теперь стояла густая, зловещая тишь – до первых утренних птиц оставался ещё час. Освещая путь фонарями, они вышли на мангальную площадку. Блёклый луч мобильника запрыгал в Аниной руке. И Олег тихо спросил:
- Вы замёрзли?
- Да, подмёрзла… Но скорее это от страха… Я очень боюсь…
     Она вдохнула и обречённо крикнула в пустоту за смотровой площадкой:
- Соня!
     И оба вздрогнули, когда снизу до них донеслось слабое, приглушённое:
- А-а-а-ня-я!.. Помоги-и-и!.. Я зде-е-есь! – а вслед за этим отчаянный, навзрыд, Сонин плач.
     Соня полусидела внизу, на земле, чуть левее смотровой площадки – живая, но встать не могла. Пока они с Аней, стараясь не поскользнуться на сырой тропе, подсвечивая себе путь фонарями, торопливо спускались к ней, Соня громко рыдала, поскуливая от боли. Одежда её была мокрой и грязной, на голых руках, покрытых от холода гусиной кожей, виднелись свежие царапины, на локте темнела обширная ссадина. От удара в переносицу, которым её наградил Миша, под глазами налились фиолетовые синяки. Макияж размазался от слёз, из стоящей дыбом брови торчали мелкие кусочки мха. Когда Аня склонилась к ней, Соня, дрожа от холода и рыданий, сообщила:
- Я ноги сломала!.. П…здец как больно!.. Подняться не могу!.. Я ползти пробовала, но тоже не могу!.. Бо-о-ольно-о!.. – и она снова заревела.
     Олег посветил фонарём на её ноги. Пятно света выхватило из тьмы распухшие лодыжки, обтянутые побагровевшей кожей. Было ясно, что ни с поддержкой, ни с опорой Соня передвигаться не сможет: лодыжки обеих ног, очевидно, были переломаны в хлам. Аня сняла с себя кофту и накинула её на плечи Соне, стараясь хоть как-то согреть. Олег посветил фонарём вверх по склону: луч рельефно вычертил примерно на середине отвесной части спуска крупный выступ – кочку, торчащую бородавкой на каменистой расщелине в теле холма. То ли обросший землёй большой корень, то ли покрытый мхом камень… На боку и спереди виднелись широкие свезённые полосы, мох и трава были содраны и комками лежали внизу, рядом с Соней. Подняв голову вверх и проследив за лучом фонарика, Соня хлюпнула и призналась:
- Там херня эта посередине… Я туда хотела… Там не очень высоко… Я спрыгнула – а она скользкая! И как обрушилась! И я упа-а-ала!..
- Господи!.. Промахнуться же могла!.. – с ужасом сказала Аня. – Разбилась бы насмерть!.. Господи, Соня, ну как так…
- Записку зачем написала? – строго спросил Олег. Он не испытывал к Соне никакой жалости. И уже понимал, что ситуация куда хуже, чем кажется – только Соня, обнадёженная их появлением, об этом ещё не догадалась.
- Да я Илье… Я думала, он зайдёт, чтобы извиниться! Прочтёт и будет меня искать…
- Илья спит пьяный у себя в комнате, - негромко сообщил Олег. – И у него, очевидно, всё хорошо.
     Соня затряслась от рыданий.
- Да я же правда его люблю!
- Сонечка, дорогая, да никто и не спорит! – вздохнула Аня. – Мы всё понимаем… Только что же теперь делать… Мы не сможем тебя вытащить отсюда…
- Как?.. Почему?..
- Нам тебя наверх не поднять, - пояснил Олег. – Помочь некому. Миша спит пьяный. Илья тоже. Кристина больна, она и так еле ходит.
- Если только на аэродром бежать, просить у них носилки и кого-нибудь… Или скорую вызывать… – растерянно, будто извиняясь, сказала Аня. – Но и так, и так ещё минимум час тебе ждать придётся…
- Но я больше не могу!! Мне жутко больно!! И замёрзла я!!
- Ну, об этом раньше надо было думать, - сердито заметил Олег, и Соня в ответ зашлась в новом приступе плача.
- Олег Иваныч… - робко начала Аня, но он вышел из себя и резко перебил:
- Нехер её жалеть, Аня, нехер! Сама прыгнула! Что на Илью, что сюда!.. Никто её в шею не толкал!.. Вам не надоело за ними за всеми дерьмо разгребать?! Мне вот – надоело!! Пусть хоть бьют друг друга, хоть режут – всё, хватит!.. Наплевать уже!.. Надоело!.. Она перед вами не извинилась даже, а вы вокруг неё прыгаете!.. Вытерла ноги о вас – так и не сюсюкайтесь с ней! Нечего! Имеете право!..
     Соня закрыла разбитое лицо руками и вновь горько, непритворно зарыдала. Аня ничего не ответила – лишь подняла на него глаза, которые в неверном отсвете фонарей казались тёмными, усталыми и какими-то особенно грустными. Он видел, что она полностью понимает и ничуть не осуждает его. Да и сама, в сущности, испытывает сейчас те же чувства. Просто теперь они поменялись ролями: здесь, под холмом, в промозглом воздухе неласковой ночи, у неё хватило сил сдержаться, а у него – нет. И им обоим сейчас ясно, что они сделают всё возможное, чтобы как можно быстрее вытащить Соню. И оба будут одинаково переживать за неё, и оба не успокоятся, пока она не будет в полной безопасности… Он поблагодарил её взглядом и грустным кивком. Она слабо улыбнулась ему в ответ:
- Может, попробовать приспособить те доски, что под окнами лаборатории, для носилок?
- Не выйдет. Взяться не за что. У нас в самолёте есть мягкие носилки. Только… ключи от него у Ильи и у Миши. Их теперь не добудишься. Значит, только ребят с аэродрома просить помочь…
- Давайте я сбегаю. Так будет быстрее. Или лучше сразу скорую вызвать?
- Куда? Здесь нет никаких ориентиров. И подсказать некому… Надо всё равно нести Соню на станцию, а там уже...
- Да, наверное, а…
     В этот момент оба они замолчали, уловив слабый звук: далёкий, раскатистый бас мотора. Соня всхлипывала и шмыгала; они резко потребовали тишины, и она замолчала. Звук шёл со стороны аэродрома – как будто оттуда сквозь ночь приближалась машина или несколько машин. Вскоре стал хорошо различим звук двигателя, работающего на низких оборотах. Он звучал так, будто какая-то очень крупная машина – лесовоз, песковоз – медленно ехала по дороге, приближаясь к холму. Луг и скрытая за высокими стеблями трав бетонка лежали тусклым полотном в блёклом свете месяца и звёзд. Аня вытянула шею, напряжённо вслушиваясь и вглядываясь в темноту, потом быстро попросила:
- Дайте фонарь…
     Серая тень показалась из-за торчащих трав; впереди неё ползло дрожащее пятно от света фар. И Олег моментально узнал в очертаниях кабины и кузова тот «Урал», который он видел сегодня у края лётного поля. Аня торопливо сунула мобильник в задний карман, подняла фонарь над головой и, направив его луч в сторону «Урала», стала заслонять лампу ладонью, подавая светом сигнал «SOS». Он удивился: как она сообразила? Как вообще это пришло ей в голову?.. Но неужели же их заметят и поймут? Неужели остановятся и помогут? Если военные, то проедут мимо, им останавливаться запрещено… А гражданские – да какие гражданские на таком грузовике среди ночи возле секретной станции?..
     Тёмный силуэт «Урала» медленно плыл по бетонке, покачивая кузовом на ухабах; за ним Олег угадал очертания военного пазика и услышал характерное чихание пневматики.
- Давайте, давайте, мы здесь… - загораживая свет ладонью и затем вновь пуская луч в сторону автомобилей, прошептала Аня.
- Что там? – с тревогой и надеждой спросила Соня.
- Кто-то проезжает по бетонке, - ответил Олег. – Пробуем привлечь внимание. Но вряд ли они остановятся…
- Я очень надеюсь… - с волнением отозвалась Аня. – Лишь бы заметили!.. Они же нас и ищут… Меня, то есть…
- Так это они вас ждали… - начал Олег и осёкся, вспомнив про Соню.
- Да. Они. Видимо, не дождались и поехали искать…
- Кто это? – довольно резко спросил Олег: внезапная сообразительность Ани и ловкая подача сигнала встревожили его.
- Сейчас увидите, - пообещала Аня. – Друзья…
     За мгновение до этих слов водитель «Урала», очевидно, заметил мигающую точку фонарика и притормозил, а затем и вовсе остановился. Вслед за ним с громким звуком, похожим на вздох, остановился и пазик. И сердце ухнуло вниз, когда обе машины внезапно рванули вверх, вырастая над дорогой, стремительно меняя очертания, и в несколько секунд превратились в огромных существ, тускло блестящих зеленоватым металлическим блеском. Первый, повыше ростом, получившийся из «Урала», направил яркий сноп света прямо из своей руки на луг и шагнул с дороги в траву.
- Аллаксеты! – не удержавшись, озвучил очевидное Олег.
- Да. Это с ними связался Грозовой. Сказал, что если они смогут помочь, мы вскоре улетим отсюда. Сегодня они планировали искать… Но вот…
     Высокий пришелец направил свет к подножию холма, и они втроём невольно загородились от бьющего по глазам яркого луча. Всего за несколько шагов механические гиганты подошли совсем близко и склонились над ними. Олег уловил исходивший от них запах - смесь земных запахов бензина, разогретого металла и машинного масла – и какой-то ещё, незнакомый, тревожный, напоминающий запах гари. Глаза на их металлических лицах слабо мерцали изнутри голубовато-лунным светом; движения были более быстрыми, точными и ловкими, чем у Грозового. В темноте, засвеченные лучами фонарей, они выглядели гигантскими подвижными тенями – какого цвета их металлические корпуса, чем отличаются они друг от друга, было не разобрать. Лишь торчащие из ноги высокого робота колёса «Урала», грозно вздыбленные над землёй, были хорошо различимы в свете фонарей – и пугали Олега. Было ощущение, будто эти существа вовсе не чувствуют себя чужими в их мире – скорее наоборот…
- У вас беда? – гулким, глубоким голосом неторопливо спросил старший, не размыкая губ.
- Да! Соня упала с холма и покалечилась, - громко ответила Аня.
- Мы можем помочь?
- Да, конечно!
     Ростом они были меньше Грозового, и потому здесь, в ночной тишине, Ане не приходилось напрягаться и орать изо всех сил. Второй пришелец – пониже, с угловатыми линиями головы и плеч, с интересом рассматривал Олега, потом спросил хрипловатым добрым голосом:
- А вы кто? Лётчик?
- Штурман. Но… в общем да, лётчик. Я со станции.
     Пришелец кивнул. Его товарищ посветил своим мощным фонарём на отвесную часть холма и на тропу, по которой они с Аней спустились вниз, и мягко произнёс:
- Подними её. Только осторожно.
     Тот, что маскировался под пазик, опустился рядом с Соней, очень плавно и бережно поднял её с земли – а после ловко, в каких-то три шага, вскарабкался на вершину холма. Олег собрался уже лезть за ним вверх по тропе, но Аня удержала его: большой робот, нагибаясь, подставлял им ладони. Ладонь его была меньше гигантской руки Грозового, но на неё вполне можно было сесть. Дважды приглашать не пришлось: Олег быстро забрался на неё и ухватился за пальцы пришельца. Аня устроилась на второй ладони, и спустя несколько мгновений головокружительного полёта они спрыгнули на землю на смотровой площадке на вершине холма.
- Аттракцион, да? – улыбнулась Аня, вероятно, пытаясь подбодрить его. – Прямо как в детстве! Карусель «Ромашка»… 
     Ей было невдомёк, что Олегу на ум пришли совсем другие ассоциации. Болтанка в облаках, воздушные ямы, резкая потеря высоты от мощного удара ветра по фюзеляжу. Голос командира в наушниках – резкие, отрывистые фразы… А ещё однажды – до липкого пота испугавшее его «давай, давай, давай!!» - не экипажу, борту… Они все справились тогда – но ещё долго после приземления не проходила дрожь в ногах, и всё продолжало частить сердце… Только благодаря хладнокровию командира и слётанности экипажа, только потому, что самолёт не подвёл их и выдюжил, они и выжили тогда. Поэтому Аниной радости он разделить не мог. И уклончиво ответил:
- Ну… почти.
- Покажите нам дорогу, - гулко попросил старший аллаксет. – Мы понесём девушку за вами.
     Аня с готовностью пошла к станции – быстро, едва ли не бегом, и Олег еле поспевал за ней. Он слышал сзади тяжёлые, медленные шаги аллаксетов, и от этого ему становилось немного не по себе – вероятно, ещё и от того, что шли они в самую глухую пору ночи. Осторожно обогнув приземистый домик станции, живые машины принесли Соню к самым дверям – но войти в здание они уже не могли.
- Идите внутрь, - спокойно сказал старший. – Мы будем ждать вас на дороге к аэродрому. Мы дождёмся вас. Не торопитесь.
- Хорошо, - согласилась Аня.
- Ну, давайте, - повернувшись к роботам, сказал Олег.
     Последние несколько метров ему предстояло протащить Соню на руках – других вариантов у них сейчас попросту не было. Он осторожно взял её, стонущую, из рук пришельца, надеясь, что от этой нагрузки сердце не разболится вновь.
- Аня, придержите дверь…
     На входе он довольно больно ударился затылком и плечом о косяк – Соня всё же оказалась не пушинкой. Аня, закрыв входную дверь, поспешила вперёд, чтобы открыть Сонину, но Соня взмолилась:
- В туалет меня сначала отнесите, пожалуйста!..
     Мысленно выругавшись, Олег потащил её к дверям туалета. И не мог сказать, что было для него более омерзительно психологически: отмывать унитаз и всё вокруг от блевотины Халявина или, скрючившись, елозя по стенке и напрягая изо всех сил колени и спину, пытаться посадить на этот унитаз Соню с её переломанными ногами. Сердце снова дало о себе знать слабой, но противной болью. И пока Аня возилась с Соней, пытаясь как-то помочь ей спустить штаны, он ждал в коридоре, прислонившись к стене, стараясь дышать ровнее и глубже. И пытался убедить себя, что сумеет дотащить Соню до кровати и не упасть – в конце концов, тут недалеко, буквально в соседнюю дверь… Из долгой возни и реплик в туалете он понял, что стянуть джинсы с Сони удалось, а вот надеть их назад уже не получается. Соня в отчаянии ругалась и скулила, что придавила бедром трусы и не может натянуть даже их: зажаты, застряли, перекрутились… В конце концов Олег не выдержал и, заглянув в открытую дверь, грубовато сказал ей поверх Аниной головы и склонённых плеч:
- Соня, извините, но здесь уже все всё видели. Перенесём вас так. Потом оденетесь. Ещё шинировать вас…
     Он не хотел – но помимо общей циничности фразы слова «все» и «всё» прозвучали как-то особенно чётко. Но Соня не взбрыкнула; смирилась и обречённо сказала в разбитый нос:
- Ладно…
     Их возня, шаги и голоса разбудили Мишу. И в тот момент, когда Олег вытащил в коридор Соню со спущенными штанами, Миша показался в дверях кухни. По глазам его, мутно-голубым, с булавочной головкой зрачка, было ясно, что хмель ещё не покинул его. Под глазами надулись мешки, а на лице застыло бессмысленное выражение. Но едва он увидел Соню, лицо его исказила и обезобразила злоба. Шатнувшись, он смерил Олега с Соней на руках тяжёлым взглядом и грубо поинтересовался:
- А… это чё?.. Чё случилось?..
- Соня упала, - сухо пояснила Аня, открывая дверь. – Повредила ноги.
     Олег спиной ощущал, как затуманенный алкоголем Мишин взгляд шарил по нему и по перепачканной, расцарапанной ветками Соне с голой задницей. Очень осторожно, чтобы ненароком не ударить её обо что-нибудь ногами, он внёс её в комнату и опустил на кровать. В коридоре послышался громкий, злой смех:
- А-ха-ха! Чё, сгинула, да?.. Сгинула?.. – и фальшивое, нарочито весёлое пение:
- Р-р-ра-а-азбежавшись, пр-р-рыгну со скалы-ы! Вот я есть, и во-о-от меня не ста-а-ало! А-ха-ха! А п…зду ты себе не порвала, дрянь, пока летела?..
     Миша пьяно захохотал и нетвёрдыми шагами пошёл к туалету. Соня заплакала вновь – но теперь уже тихо и обречённо, даже не стирая слёз.
- А бинтов у нас нет, - тихо и устало сказала Аня. – И шину тоже Бог его знает, из чего тут делать…
     Соня, приподнимаясь на локте и коленях, кое-как высвободила трусы из джинсов и поспешно натянула. Олегу показалось особенно глупым то, что это оказались узкие кружевные стринги, которые всё равно ничего не прикрывали, и весь зад Сони так и остался голым. Аня осторожно укрыла её одеялом с соседней койки. Предстояло снять с Сони обувь, зафиксировать и примотать к шинам голеностопы… Глядя на неё искалеченные, уродливо раздутые ноги, он уже не чувствовал ничего, кроме усталости и злости. Но помощи им с Аней ждать было неоткуда. Они остались последними, кто ещё не свихнулся, не перепился и не покалечился в этом проклятом доме.

*     *     *

     Было около пяти утра, когда Соня, перебинтованная подручными средствами и переодетая в чистую одежду, приняв две таблетки обезболивающего, наконец смогла ненадолго забыться тревожным, больным сном. Спала у себя и Кристина, спал и Халявин; повалившись на койку Никиты, спал Олтаржевский: делить одну комнату с Халявиным после произошедшего он больше не собирался. Наступал рассвет; утро было холодным и туманным – будто низкое облако, устав лететь в вышине, опустилось на холм, чтобы передохнуть, а после подняться и лететь дальше. Они с Аней вместе вышли в предрассветную тишь, уже вовсю звенящую голосами птиц. Аня натянула чёрную водолазку, Олег надел поверх майки и футболки лётный комбинезон. Больше было и нечего: посмотрев прогноз на те первые, жаркие три дня, он не взял с собой тёплых вещей. Аллаксеты ждали их чуть ниже по тропе, сидя прямо на склоне, их головы и плечи были хорошо видны от дверей станции. Теперь их было трое: пока Олег и Аня возились с Соней, с аэродрома поднялся тот, что маскировался под полицейскую машину, и присоединился к товарищам. Они сидели и беззвучно говорили о чём-то, наклоняясь друг к другу, кивая и покачивая головой. Самый высокий из них – тот, на чьих ладонях они взлетели ночью на холм, сидел по центру. Теперь, в забрезжившем свете утра, видно было, что головы пришельцев, как и голову Грозового, покрывали металлические головные уборы, чем-то похожие внешне на шлемофоны лётчиков или танкистов времён Великой Отечественной войны. Шлем полицейского был глянцевым и ровным, с синей полосой от лба к затылку; второй пришелец, что превращался в пазик, был в угловатом шлеме пятнистой раскраски. У самого высокого – и, очевидно, главного из троих – по бокам из шлема поднимались две короткие, широкие антенны.
- Этот у них старший, - осторожным жестом указав на высокого аллаксета, тихо сказала Аня. – Нам представился как Урал Красин. С юмором… Но привыкли уже. Он у них то ли важный юрист, то ли крупный политик, если по-нашему…
- Командир?
- Ну, можно и так сказать, да… Этот – она показала на защитный шлем пазика - помощник, вроде его правой руки. Но это здесь, на Земле… Думаю, они скорее просто товарищи. Он учёный, не политик… Хотя кто знает, может, у них политики учитывают мнение учёных. Он нам не представился. Сказал – если надо, придумайте сами, мне всё равно. Мы его Танкистом прозвали. За шлем… С полицейским я только вчера познакомилась. Он представился… Ой, я забыла… То ли Ильдар, то ли Ильсар… Или Ильсир? Ну надо же, забыла… Всё вылетело из головы от этой жути…
     Заслышав их шаги на тропе, первым обернулся полицейский. Подвижное механическое лицо его из множества гладких пластин, с чётко очерченными скулами, надбровными дугами, прямым носом, тонкими губами и подбородком было очень похоже на человеческое – только огромное, будто вылепленное скульптором для статуи, которая вдруг взяла и ожила. У Красина и Танкиста, обернувшихся следом, лица были более схематичны: в их металлической сути скорее угадывались, чем напрямую были человеческие черты. И только в механических глазах, по-прежнему светившихся тихим голубоватым светом, было спрятано что-то глубокое, человеческое, серьёзное и спокойное, как у Грозового.
- Как ваша подруга? – стараясь, чтобы гулкий голос звучал не очень громоподобно, спросил Красин.
- Жива! Но завтра надо будет показать её врачу.
     Олег слышал, что теперь Аня чуть-чуть помедлила, подбирая слова – будто общалась с иностранцами и старалась выразить мысль пусть чуть натужно и неестественно, но кратко и ёмко, чтобы её поняли наверняка. Она остановилась, и он остановился вместе с ней. Полицейский поднялся, обошёл товарищей, перешагнул через тропу и опустился слева, развернувшись корпусом к ним с Аней. Олег заметил, что плечи, туловище и ноги у него были белыми, а руки – серыми, цвета асбестовой ткани, от плеча до локтя, и чёрными от локтя до кончиков пальцев, будто он окунул их в нефть. И бросилось в глаза, что на том месте, с которого он поднялся, на склоне осталось пятно раздавленной, вмятой в землю травы.
- Вам помочь отвезти её? – всё так же хрипловато спросил Танкист и вдруг издал кашляющий звук, точно человек – только плечи его при этом не вздрогнули.
- А вы могли? – растерялась Аня. – Ох… Надо было сразу ехать… Она только заснула! Ей надо хоть немного поспать…
- Мы не знаем, что нужно. Вы попросили поднять её, - спокойно пояснил Танкист. – Но мы можем и отвезти к врачу. Вы просто попросите.
- Мы просим! Но только немного позже.
- Хорошо.
     Его туловище было угловатым, землистого цвета, и из него отовсюду неряшливо выпирали детали ПАЗа. Было явно заметно, что пришельца мало заботит и внешний вид, и то, как воспринимают его на этой планете. И даже опознавательный знак – тот же, что Олег видел у Грозового, а теперь заметил у всех троих аллаксетов на склоне – нанесён был как-то криво, сбоку. Если у полицейского он тускло поблёскивал на груди, словно жетон, то у Танкиста уехал почти подмышку и накренился, точно собирался вот-вот оторваться и соскользнуть в траву. У главного же, которого Аня назвала Красиным, знак был крупнее и ярче, и над ним был дополнительный росчерк, очевидно, означающий высокую должность, которую занимал пришелец у себя на планете. Нанесён этот знак у Красина был почему-то на плечо – и оттого поначалу невольно вызвал у Олега ассоциации с татуировкой. Только это изображение не уродовало пришельца, а скорее украшало: всё его тело, кроме лица из светлых пластин, было защитного зелёного цвета, и на этом лаконичном, строгом фоне переливающийся из неземного фиолетового в неземной алый цвет знак смотрелся как награда, как орден – пусть и не там, где привычно было бы видеть его людям. Линии огромного тела Красина были завершёнными, продуманными и правильными – и лишь колёса в нижней части ног могли подсказать, что он тоже, маскируясь, превращается в крупную машину. Вероятно, он был красив – не только с точки зрения землян, но и там, на своей далёкой, родной планете – и красив не внешним лоском и зализанностью линий, как белый полицейский, а иначе: той красотой, что происходит от внутренней цельности и свободы. И Олег поймал себя на дурацкой мысли, что ему сейчас хочется спуститься вниз, в туман, и убедиться, что их борт всё так же стоит на лётном поле – настолько неуловимо похож был этот робот на их транспортный самолёт, выкрашенный в тот же пыльный, серо-зелёный военный цвет.
- Анна, пока мы ждали вас, мы обследовали ангар, откуда пропало топливо, – внимательно глядя на них с высоты, произнёс Красин. – На аэродром мы с вами можем не спускаться. Но нам нужна ваша помощь. Ваш друг согласен помочь нам или вы можете отпустить его.
     Олег не сразу угадал вопрос в этой неправильно построенной фразе. А когда понял, что имел в виду пришелец, заверил:
- Я постараюсь помочь, чем смогу. Если это касается нашего топлива…
- Косвенно, - ответил пришелец. – Как мы можем к вам обращаться?
- Шипунов Олег Иванович. Как удобнее, так и обращайтесь.
- Олег Иванович обычно, - подсказала Аня.
- Олег Иванович, скажите, перед вылетом на задание вы проходили какой-либо осмотр? – спросил полицейский. Голос у него был мужского тембра, но довольно высокий, и звучал отрывисто и резко, с нажимом на каждое слово – как будто каждое из них пришелец полагал самым важным в своём вопросе.
- Мы всегда проходим медосмотр перед вылетом. В этот раз тоже проходили.
- Он был обычным? Или что-то было не так, как всегда?
- Да нет, всё было как всегда…
- Да… нет? – повторил аллаксет, сопроводив свой вопрос жестом: перевернул ладонь вверх и вниз, как бы иллюстрируя его: так да или нет?
- Всё было, как всегда, - уверенно сказал Олег.
     И тут же вспомнил: а ведь нет. Неправда. Был, действительно был у них один внеплановый и очень странный осмотр – о нём ещё вспоминали тогда Олтаржевский и Коробков…
- Хотя нет, подождите!.. Был медосмотр не такой, как всегда. Но задолго до вылета.
- Что было не так?
- Ну… Практически всё. Во-первых, его проходили сразу все, за несколько дней. Во-вторых, к нам подключали аппараты, которые анализировали, что происходит в голове и в теле…
     Аня внезапно выпрямилась и спросила:
- У вас проверяли активность мозга, иммунитет и выработку гормонов? Новейшими приборами?
- Да, кажется, именно так…
- У нас тоже! – с волнением подхватила она. – Весь институт согнали, все филиалы, абсолютно всех, кто младше пятидесяти…
- Нам нужно взглянуть на вашу входную дверь, - вдруг быстро, почти скороговоркой произнёс белый аллаксет.
     Роботы молча подошли за Олегом и Аней к станции. Полицейский и Танкист опустились на колени, стараясь не шуметь и ненароком не повредить что-нибудь. Олег открыл металлическую дверь, Танкист тут же осторожно придержал её рукой, а полицейский лёг набок и приблизил лицо к дверному проёму. Олег смотрел, как шевелятся, то расходясь, то сходясь, пластины на его чёрном запястье, пока он осторожно вёл пальцами по дверной коробке – сверху вниз, снизу вверх. Рука его напоминала Олегу тело гигантской сороконожки, составленное будто бы из огромных колец из прочнейшего хитина, то наползающих друг на друга, то расходящихся почти врозь. Пришелец прощупал весь дверной проём – сперва снаружи, потом по ребру, после изнутри – и наконец рука его замерла. Он медленно потёр металл указательным пальцем, слегка надавил, а после сказал:
- Точно. Вот она.
- Не трогай, - с высоты сказал Красин. – Сфотографируй.
- Отключить её? – с готовностью спросил Танкист, поворачиваясь к главному.
- Нет. Нельзя.
     Олег украдкой взглянул на Аню. Что стоило пришельцам вести разговор между собой так, как привычно им? Не используя ненужный им звук, не подбирая мучительно чужие, незнакомые слова… Неужели они действительно поступают так лишь затем, чтобы люди – далёкие, чуждые, непонятные и очевидно примитивные с их точки зрения – не чувствовали бы себя растерянно и неловко?.. Аню это, кажется, нисколько не удивляло. Она доверяла им. Олег не готов был доверять им так же, как она. Слишком уж сильно было земное, привычное ощущение, что чем крупнее техника, тем она опаснее, и тем с большей вероятностью она создана для того, чтобы нести разрушения, горе и смерть… И, глядя на склонившихся к дверям аллаксетов, он ловил себя на глупой мысли: хорошо бы их громкие голоса и металлический шорох и стук движений никого не разбудили! Выйдя среди ночи по нужде и увидев спросонья в дверном проёме гигантскую голову пришельца, лично он почти наверняка не донёс бы до туалета то, с чем шёл… Аллаксеты пугали его – всё-таки пугали больше, нежели восхищали.
- Что там? – спросила Аня, задирая голову на Красина.
- Рамка. Считывающее устройство, - ответил тот, глядя вниз, и в ровном голосе его прозвучала грустная нота. – Её поставили те, кто украл ваше топливо.
- Она опасна? – уловив эту ноту, заволновалась Аня.
- Нет. Рамка считывает и фиксирует определённые параметры работы вашего тела и мозга. Это наша технология. Это абсолютно безвредно. Но Летящий через облака считает, что установка её является преступлением против вас. Я пока не вижу в этом преступления. Но я ещё не владею всей информацией.
- Так а… для чего она? Что это вообще такое? – спросил Олег: от объяснений пришельцев понятнее не стало. – Как это связано с нашим керосином?
- Часть программы по изучению землян, - ответил Красин. – Но вы на неё не соглашались.
- То есть, нас изучают… незаконно? – догадался Олег.
     Красин немного помедлил с ответом.
- Нет, вас изучают законно. Ваше согласие не нужно до тех пор, пока не будет доказано, что вы являетесь разумной расой. Летящий сквозь грозовые облака считает, что это так. Но наш Совет не согласен с тем, что его данные являются исчерпывающими. Поскольку часть из них базируется на устаревшей информации, полученной теоретическим путём. Мы также безусловно считаем вас разумными. Поэтому мы здесь. Но изучение не завершено, и юридически ваш статус ещё не определён.
     Полицейский и Танкист поднялись с колен; полицейский аккуратно стряхнул ладонью налипший на колени и локоть песок.
- Результатов исследований Летящего через облака было вполне достаточно, - сказал Танкист, и хриплый голос его прозвучал сердито. И Красин, и полицейский тут же плавно повернулись и взглянули на него; голубоватый свет в их глазах на мгновение разгорелся ярче. И Олег догадался: очевидно, Танкист случайно сболтнул лишнее. Но… что же не так?
- Кто нас изучает? – громко спросила Аня. – Неужели Рождающий бурю? Это его идея?
     Красин медленно кивнул:
- Да. Это он организовал вашу экспедицию. Его ассистенты установили рамку и спрятали керосин. Но по нашему законодательству он не является преступником. Привлечь его к ответственности мы не можем.
     Аня сжала губы и покачала головой; вокруг напряжённых век и меж бровей у неё вновь прочертились линии морщин. Очевидно, имя, прозвучавшее в её устах, было слишком хорошо известно пришельцам, и упоминание его не доставило им никакой радости. Белый аллаксет внимательно посмотрел на Аню и предположил:
- Значит, люди, прилетевшие с вами, ведут себя не так, как обычно?
- Да. Неадекватно. Слишком много ссор, грубости, ненависти, злобы… Так быть не должно!
     Озвучивая это, Аня явно попыталась интонацией донести до аллаксетов, что происходящее на станции пугает их с Олегом и кажется им ненормальным. Однако её ответ, кажется, нисколько не удивил пришельцев. Танкист лишь уточнил:
- Агрессия и конфликты? По каким причинам?
- В основном по личным.
- Что это означает? – спросил Красин. – Вы имеете в виду конфликты на почве глубинных убеждений, составляющих часть личности, или конфликты на почве очерёдности спаривания мужских и женских особей?
     Эта формулировка при всей своей оскорбительности являлась вполне точным отображением того, что прошло перед их с Аней глазами за эти десять дней. Но она нисколько не показалась Олегу забавной. Он вдруг понял, что означают эти слова – как и опрометчиво брошенная фраза Танкиста.
     Земля – слишком богатая, слишком прекрасная планета. И какими бы развитыми и гуманными ни были гости из космоса, им безусловно выгоднее доказать, что существа, населяющие эту планету, лишены разума. И если на бумаге будет доказано, что человеческая раса мало чем отличается от животных, то… их планету ждёт превращение в источник ресурсов, а людей – истребление и гибель, ведь они не смогут распорядиться своей планетой разумно и не перестанут наносить ей непоправимый вред. Следовательно, они не нужны…
- По разным причинам, - опередив Аню, довольно резко произнёс Олег, давая понять, что обсуждать такие вещи с чужаками они не намерены. – Всех нас раздражает, что мы не можем улететь. В такой ситуации конфликты неизбежны.
- Ясно, - кивнул Красин. – Спасибо. Мы увидели и услышали всё, что нужно. Приходите днём, мы поможем отвезти пострадавшую девушку к врачу. Сегодня мы ещё на аэродроме. До свидания.
     Они кивнули, прощаясь, и неторопливо ушли вниз, не оборачиваясь. Их огромные фигуры постепенно вытянулись в длинные тени в висящем тумане и растворились в нём, плавно спускаясь всё ниже. И, несмотря на заверения этих пришельцев, что они считают землян разумными существами, несмотря на их помощь, Олегу стало очень не по себе от этого диалога. «Они ставят на нас опыты, нимало не стесняясь… Они враждебны. Но тщательно скрывают это. Общаются хоть и подчёркнуто вежливо, но свысока… Кто мы для них?.. Мы не можем казаться им разумными. Особенно если они достаточно изучили и нашу историю, и нашу человеческую природу…»
     Войдя на кухню перед сном, чтобы выпить воды, он вновь остановил взгляд на шахматных фигурках, сохнущих на окне – кривых, неровных и безобразных. Какая разница, из чего вылеплены они – из папье-маше или из мокрой красной глины?.. Ему представилось, как чья-то мощная рука одним резким, злым движением сметает с клетчатой доски все эти негодные, хрупкие, убогие фигурки, расшвыривает их прочь – и ставит свои: ладные, ровные, тяжёлые, с зеленоватым металлическим блеском…
     Рамка в дверях… Так вот какого размера, значит, должны были быть фигуры, чтобы механические пришельцы смогли сыграть ими партию – цена которой, может статься, слишком высока. Но фигуры, столпившиеся на доске, ещё не подозревают об этом.

*     *     *

     Спал он отвратительно: ворочался, постоянно просыпался – то от скомканной под боком простыни, то от духоты, то от чувства нехватки воздуха, то от громких звуков в коридоре. Кровать в эти мгновения начинала казаться ему ладонью пришельца, предательски покачивалась и уплывала вместе с ним куда-то в туманную предрассветную даль; шла на взлёт, почти цепляя верхушки деревьев, пробивала и никак не могла пробить облака… Он проснулся после десяти – разбитый, измученный и злой. Кое-как выполз в туалет, умылся и почистил зубы. Из зеркала на него смотрел хмурый, зарастающий седой щетиной человек с усталыми глазами, с грустными морщинами вокруг увядших, постаревших век. Электрическая бритва два дня назад села, а зарядку к ней он тоже не взял – кто мог подумать, что она здесь пригодится… Глядя в зеркало на своё недовольное, посеревшее лицо, Олег подумал о том, что, выходя, он даже не бросил взгляд на соседнюю койку, где спал Миша – настолько тяжело и неприятно было ему сейчас думать про всех этих людей, превративших их станцию в зверинец. И уже, кажется, не было никакого дела до того, кто как чувствует себя и что ещё успело приключиться с ними за это утро…
     В таком состоянии его и встретила Аня – прямо в коридоре, едва он вышел из ванной комнаты.
- Олег Иванович! Доброе утро! Как вы после вчерашнего?
- Доброе утро, Аня… Ничего, жив… А вы как?
- Тоже ничего… Правда, чувствую, что устала… Соню сейчас к врачу повезу. Там ребята с аэродрома помогут её перенести в машину, я договорилась… Ильсир нас довезёт. А дальше как-нибудь... Соня говорит, что левая нога у неё болит уже меньше. А вот с правой всё плохо…
- Поехать с вами?
     Он увидел, как разгладилась складка между её бровей, и голубые глаза блеснули надеждой – но свет её тут же потускнел, и Аня смутилась:
- Да… Но мне неудобно опять вас напрягать…
- Вы меня нисколько не напрягаете.
- Спасибо!.. Вы завтракайте тогда, а я пойду на аэродром, пусть поднимаются с носилками…
- Вы хоть спали сегодня?
     Она грустно улыбнулась и поправила волосы:
- Почти не спала. Не получилось…
     Под глазами у неё лежали тени, кожа стала тусклой и бледной. И в проборе у неё он вдруг заметил седые волосы. Много седых волосков… За дни, проведённые на станции, волосы её чуть-чуть отросли, краска выгорела на солнце – и в проборе стала пробиваться седина.
     Двое парней принесли с аэродрома носилки. Помогли переложить на них Соню и спустили её вниз. Аня суетилась вокруг и беспрестанно спрашивала у Сони то одно, то другое. Олег уже начал раздражаться, заранее ожидая бесконечных капризов – но Соня была непривычно тихой и молчаливой, и от её самоуверенной беспардонности теперь не осталось и следа. Видно было, что боль высосала из неё все силы – и не столько мучительная физическая боль, которую почти не снимали таблетки, сколько сочетание её с душевной. На Анины вопросы она отвечала негромко и односложно, и ничего уже не требовала и не просила.
     Белый BMW Х6 с хищным прищуром фар ждал их на грунтовке у края лётного поля, вывернув передние колёса в сторону обочины. Олег заметил, что госномер у него был московский, вполне правдоподобный, но незапоминающийся, из сочетания согласных букв и разных цифр.
- Садитесь за руль, - тихонько подсказала Аня, пока техники помогали Соне устроиться на заднем сидении.
     Олег с опаской открыл дверцу и сел на кожаное водительское кресло. Сиденье было отодвинуто далековато, и спинка его была откинута более полого, чем он привык. Он замешкался, догадываясь, что едва ли в этой машине сиденье регулируется механическими рычагами, как в его собственной, и не зная, как настроить его под себя. Но внезапно кресло плавно и неторопливо подстроилось под него само, и знакомый голос Ильсира спросил из колонок:
- Так вам удобно?
- Да, вполне…
     Аня села на пассажирское сиденье рядом с ним, и тут же сами щёлкнули замки дверей, а сбоку скользнули и пристегнули их ремни безопасности.
- Мне как, руки на руль положить? – спросил Олег.
- Можете управлять мной, если хотите.
- Хочу.
- Тогда я к вашим услугам. Я готов отправляться в путь.
- Подождите… Дайте мне… освоиться немного. Хотя бы настроить зеркала…
- Да, пожалуйста. Вы можете спросить, если вам что-то непонятно. Я подскажу.
     Первый миг растерянности прошёл, и Олег стал рассматривать органы управления и кнопки – и вскоре сообразил, что по рабочей привычке делает это слева направо, начав не с рулевого колеса, рычага передач и педалей, а с кнопок на водительской двери. Очень скоро волнение растаяло, и на смену ему пришёл восторг. Олег почувствовал себя заметно увереннее и сообщил, что теперь уже можно ехать: он справится. Пришелец завёл мотор. По грунтовке до шлагбаума они проехали медленно, чтобы не бить Соню на ухабах; шлагбаум поднялся и выпустил их на бетонку. Олег прибавил газ – и поймал себя на мысли, что теперь, неожиданно оказавшись за рулём столь дорогой машины, он уже не так склонен считать пришельцев враждебными. Светлый кожаный салон с тонким приятным ароматом отдушки, руль с эмблемой BMW, возможность управлять тачкой за много (для него – много!) миллионов – это чувство моментально опьянило, превратив его в мальчишку. А руль, непривычно тёплый и как будто бархатный на ощупь, слишком явно напоминал о том, что ему доверен не просто очень дорогой автомобиль. Что это – живое, высокоразвитое существо с другой планеты, доверяющее ему, человеку, настолько, что позволило собой управлять… От одной мысли об этом сердце замирало в груди, и хотелось выпустить из лёгких восхищённый вздох.
     Но к этому мальчишескому восторгу примешивалось и другое чувство. Как легко, оказывается, заставить человека отказаться от того, что он видит, чувствует, подозревает – достаточно лишь поманить его ярким фантиком, дорогой игрушкой… Ведь что испокон веков ценится людьми? Не любовь, не мудрость, не чистота – нет!.. Богатство, слава и власть. Вот к чему стремятся люди. И разве не похож он сам сейчас на дикаря с богатых, плодородных, изумительных островов, который всё это готов будет безропотно отдать чужестранцам за то, что они подарили ему бусы из раскрашенного пластика, каких нет ни у кого из племени?..
     Дорога огибала холм; среди деревьев и кустов мелькнула крыша их станции. Вдоль дороги бежали высокие травы цветущего луга, слева за жидкой полоской леса синело море. Крутой бок холма, отвесный и гордый, не освещённый солнцем, показался справа из-за деревьев и кустарника; на мгновение мелькнула и пронеслась мимо ведущая к нему тропинка. Соня вздохнула на заднем сидении, и было с чего: отсюда, издалека, особенно очевидным становилось, что вчера ночью ей ещё очень, очень повезло.
- Ладно, когда бы я ещё на икс-шестом покаталась… - через пару вздохов грустно сказала Соня. – Крутая тачка.
     По тени движения в салонном зеркале Олег понял, что она гладит рукой светлое сиденье рядом с собой.
- Робот, а вы почему в бэ эм вэ превратились? Самая лучшая машина, да?
- Нет, - откликнулся Ильсир, и в его голосе Олег расслышал явную иронию. – В этой маскировке легче попасть туда, куда нужно. В вашей стране не задают лишних вопросов. Всюду пропускают и стараются не контактировать. Это очень удобно. И для вас сейчас тоже хорошо. Красин потому и попросил, чтобы вас отвёз я.
     Олег хмыкнул про себя: да, увы, встречают у них по одёжке… Да и провожают, в сущности, давно уже тоже. Ему невольно вспомнились похороны одного подполковника, где ему и товарищам пришлось присутствовать в качестве статистов с красными гвоздиками. Подполковник тот был настолько редкостной мразью, что слава о нём простиралась далеко за пределы части, а в самой части о нём знала каждая крыса на складе. Но Боже мой, какие речи звучали над его бездыханным телом, облепленным орденами… Ложь и подхалимство окружали его при жизни – и проводили в последний путь его тем же самым. А есть ли что-то там, за чертой? Олег в этом сомневался. Иной раз, конечно, хотелось, чтобы было, но… Ни в рай, ни в ад, ни в христианские сказки о добром Боге он не верил. Живёшь свою жизнь – и живи. Просто будь в ней человеком. Хотя не так уж это и просто, как кажется на первый взгляд…
     Красин оказался прав. Через КПП у леса их пропустили без осмотра, даже не спрашивая документы – просто поздоровались, взглянули на машину, переписали номер и открыли шлагбаум. А стоило им остановиться у дверей фельдшерского пункта, как немедленно нашлись желающие и придержать двери, и внести Соню внутрь. Да и фельдшер, которая, по рассказам Ильи и Миши, не церемонилась с ними, приволокшими полуживого Гостихина, и не особо выбирала выражения, с Соней обращалась бережно, а с ним и Аней была подчёркнуто вежлива и любезна. Осмотрев Соню целиком – и лодыжки, и ссадины, и разбитый нос – на левую ногу она одобрительно махнула рукой («Не переживай, пройдёт само, уже завтра сможешь наступать»), а вот с правой возилась долго, накладывая гипс, и хмурила брови.
- И сколько мне теперь так? – спросила Соня.
- Ну, пока месяца два. А дальше уже как повезёт…
- В смы-ысле?..
- Ну, может, и так срастётся, но скорее оперировать придётся.
- Ой… А сейчас, сразу, разве нельзя?
- Ну, а как я тебе сделаю? – развела руками фельдшер. – В больницу тебя я отсюда не вывезу, пропуска у тебя нет. А коль ты не при смерти, так и не выпустят… Я тебе вот… что только дать могу, - с этими словами она прошла в соседнее помещение и вернулась оттуда с деревянными костылями. – На, забирай. Прыгать будет легче. Вроде по росту тебе более-менее подходят…
     Почти всю дорогу обратно Соня молчала, глядя в окно, и пару раз стирала рукой слёзы. Костыли, закинутые на заднее сиденье, сухо стучали друг о друга на кочках и выбоинах дороги.
- Олег Иванович… - привычно начала Аня, но он неожиданно для себя самого вдруг произнёс:
- Да можно просто Олег. А то уж… вы всех по имени, а меня, как старика, всё по имени-отчеству.
- Ну что вы… Какой вы старик…
     Краем глаза он видел: предложение называть его по имени отчего-то немного смутило Аню. Но, сидя за рулём этой машины, он чувствовал себя увереннее, чем всегда, и даже чуточку наглее: как будто теперь он имел право диктовать другим – хотя бы что-то незначительное, хотя бы что-то как будто и неважное.
- Хм… обыкновенный я старикашка. С валидолом в кармане.
     Она отмахнулась:
- Ой, да ну перестаньте!.. Олег Ив… ой… Олег… Я вот что ещё хотела спросить…
     Он сразу же пожалел, что так бездумно решил за неё. Она произнесла его имя так смущённо, растерянно и нежно, что все самые стыдные порывы, что напрочь выдули ночные приключения и переживания, вдруг разом всколыхнулись в нём и заставили сердце вновь задрожать и загореться жадным, палящим изнутри огнём.
- Да, пожалуйста…
- Скажите, а правда, что… лётчики считают свои самолёты… не просто кусками металла с электроникой, а чем-то большим?..
- Конечно. Ну, то есть, за всех не скажу, но многие – да.
- А вы?
- Да.
- Вот… Слышали, Ильсир? Наверное, отчасти поэтому нас не приводят в ужас ваши превращения.
- Интересная точка зрения, - с любопытством отозвался голос пришельца.
- Да нет, Аня, я думаю, тут дело в другом, - возразил Олег. – Тут скорее сказывается привычка человека обожествлять всё недоступное его пониманию. В представлении современного обывателя и машина как-то ездит, и самолёт как-то летает. А как – непонятно. Следовательно – магия!
     Аня заулыбалась:
- А ведь может быть, что и так… Правда, теперь, после того, как у нас мнемоцерезис разбежался, я долго ещё буду всё обожествлять!..
- Вам дали задание высадить в грунт мнемоцерезис? – удивился Ильсир.
- Нет, мы его сами… Ну, то есть, я… Мы его привезли, а когда застряли тут, я увидела, что он готов к высадке, и решила: ну чего другим оставлять, если мы можем?.. Институту без разницы, кто его высадит… Ну вот и высадили – а он разбежался! Теплицу забыли закрыть.
     Ильсир какое-то время молчал, потом спросил:
- Когда это было?
- Разбежался когда? Да вот… Неделю назад. Почти неделю. В прошлый четверг… А что, не надо было его высаживать?
     Ильсир снова ответил не сразу:
- Можно было.
     Но в этом ответе Олегу послышалась какая-то искусственность. Чего-то важного пришелец не договаривал. И Аня заволновалась тоже:
- Он точно безопасен?
     И снова последовала та же заминка. Пришелец явно выбирал, что сказать – и, подумав, ответил вопросом на вопрос:
- Что вы подразумеваете?   
- Может, это он виноват в том, что люди… рехнулись?
- Что сделали?
- Как будто с ума сошли, - пояснила Аня. – Ведут себя агрессивно…
- Вы вроде бы не ведёте.
- Я имею в виду… Растение не могло как-то так на нас повлиять, что… Оно не пробуждает в человеке какие-то звериные инстинкты? Мы же все дышали им…
- А-а! Нет, не пробуждает.
- Да чё-та как-то не особо верится, - мрачно сказала сзади Соня. – Некоторые реально тут охренели…
- Вы сами решаете, какие из своих инстинктов и как проявлять, - возразил Ильсир. – А отключают сознание и превращают людей в животных не наши растения, а ваша водка. Мнемоцерезис в этом не виноват.
     Когда они поднимались с аэродрома на станцию вслед за техниками, что вновь переносили Соню, Аня спросила:
- Я полной идиоткой выглядела, да?
     Олег не понял и удивился:
- Почему?
- Ну, когда про озверение спросила… Мысль дурацкая, а отделаться от неё не могу. У меня дочка очень любит «Зверополис» пересматривать – ну, может, знаете, мультик такой… Там по сюжету хищники зверели от пыльцы ядовитых цветов. Я знаю, что это полная чушь – но это ведь относительно земных растений. А относительно гибридов… Вот и спросила.
- Нет, вы вовсе не выглядели идиоткой. Мне тоже не кажется нормальным всё, что здесь у нас происходит… А мультик помню. Мы с дочкой на него вместе в кино ходили, как он вышел. Ей восемь исполнилось, а я её день рождения пропустил – командировка… Вот потом прилетел, и мы с ней сходили. Хороший мультик. Хотя я не очень люблю эти современные… Где безудержные приключения и мельтешение это бесконечное. Сюжет плохо запоминается. А жена у меня так вообще ничего современного не признаёт – ни книг, ни фильмов, ни спектаклей. Ей всё старое подавай…
- Ну, это же ещё смотря какие фильмы, книги и спектакли! Бывают же такие, что лучше не надо!
     Олег засмеялся:
- Да, у меня лет пять назад Иринка в командировку ездила, на конференцию. Вот она там на один такой попала. Их в рамках культурной программы повели в театр на какую-то модную постановку по Анне Карениной. Ну и она рассказывала: вышел на сцену мужик в красных колготках со скакалкой в руках, и давай на ней изо всех сил прыгать. И это у них означало, представляете – Вронский скакал!.. Ну, в общем, Ирка моя встала и из зала вышла. Говорила потом, что не она одна…
     Аня громко, заразительно засмеялась, представляя себе эту сцену:
- Да я бы тоже вышла, наверное! Я однажды тоже из театра сбежала. Только там всё было наоборот. Постановка была прекрасная, очень органичная, и так здорово туда вплели современные реалии, так классно это всё с оригинальным текстом увязали… «Мёртвые души» смотрела в Мариинке, представляете? И сбежала! Потому что не доросла я ещё до музыки Родиона Щедрина! Ну вот просто не смогла. Всё уныло, на одной ноте… Я совершенно на других операх росла. А тут… Как будто нищего, простите, за одно место тянут. Хотя и голоса были отличные, и находок масса… Увы, простой я человек, высокое искусство мне недоступно!
- Ну что вы себя всё ругаете? У каждого свой вкус. Я вот вообще оперу не воспринимаю. Для меня это всё, знаете, как в том анекдоте про поручика Ржевского. Где он решил, что дирижёр на даму палкой замахнулся, а дама в ответ завизжала не своим голосом.
     Аня расхохоталась:
- Ой, да!.. У меня муж такой же. А мне по рангу положено в театральном искусстве разбираться, у меня бабушка как раз оперной певицей была… А я вот… ну не как поручик Ржевский, конечно, но где-то около того. В детстве-то меня много по театрам и концертам классики водили. Но не в коня корм…
- Вот только не начинайте снова себя ругать.
- Нет-нет, не начну. Вы правы, каждому своё. Муж вот у меня вообще никуда не ходит. Ему в принципе никакие театры не интересны. Он боевики смотрит и фильмы про зомби. И Гарри Поттера по двадцать раз. Так что да… Каждому своё… - она вздохнула и почему-то замолчала.
     Туман давно сгинул, и над холмом сияло теперь жаркое летнее солнце. И можно было бы пойти искупаться, или просто посидеть на скамейке в тени, или, пользуясь безветрием, разжечь бочку и спалить скопившийся за последние дни мусор – но не было ни физических, ни моральных сил. Не хотелось уже ничего. Недосып и переживания навалились свинцовой тяжестью, сковали и мысли, и движения – так колодки под шасси запирают самолёт на земле, не давая ему рвануться в небо. И остаток дня Олег проспал – а после, наскоро перекусив вечером тем, что попалось под руку, уснул снова – теперь уже на всю ночь. Ему ничего не снилось, и никакие звуки извне не проникали в его сон – лишь виделись где-то и далеко, и близко одновременно улыбка и светлые, смеющиеся глаза Ани. И от этого становилось и тепло, и горько на душе.

*     *    *

     Спокойный день пришёл тогда, когда ничего не мог исправить. Его ждали – но он безнадёжно опоздал. И теперь уже не мог помочь: шёл мимо, протекая минутами по склонам холма, роняя блики в лениво плещущие волны залива. Утром Олег долго, тщательно брился – вчера в магазине купил станки – будто бы вместе с вылезшей на лице щетиной пытался соскрести те переживания и ту грязь чужих страстей, что, казалось, впитались в кожу за эти дни. Шахматы наконец высохли полностью; Аня раскрасила половину фигурок чёрным маркером, и они с Олегом сразились на картонной клетчатой доске. Аня всё смеялась и вспоминала цитату из Гоголя: «Давненько я не брал в руки шашек!» Олег признавался, что тоже не играл уже Бог знает сколько времени, и всё позабыл – но, тем не менее, первую партию ему удалось выиграть довольно легко. Они наговорили друг другу взаимных комплиментов, сошлись на том, что шахматы получились вполне приличными, и непременно решили повторить – но уже вечером. А пока день, можно пойти на пляж, потом натаскать воды, приготовить обед, сжечь мусор, а дальше уже смотреть, будет ли желание…
     Как-то незаметно для себя весь день он провёл рядом с Аней. Точнее, они провели его вместе. Остальные ходили как тени: молчаливые, растерянные, в полном раздрае мыслей и чувств, похожие на оболочки самих себя. Миша был неразговорчив и мрачен: накануне он снова пытался залить душевные раны водкой, и теперь мучился и от них, и от похмелья. Кристина постепенно поправлялась – но улыбка покинула её лицо, и хохотать, как прежде, она перестала. Исчезла округлость и манкость её движений; она ходила, опустив плечи, и старалась никому лишний раз не попадаться на глаза. Соня кое-как, с трудом, добиралась до туалета и обратно, прыгая через боль на левой ноге; лежала, играя в игры на телефоне, или спала. Поесть ей приносили Аня и Кристина. Видимо, на почве постигшего их разочарования девушки помирились: Кристина отнеслась к травме Сони с пониманием, попросила прощения за свою жестокую выходку и стала по мере возможности ухаживать за Соней. Соня тоже извинилась перед ней и охотно принимала её помощь. Халявин лишний раз старался не покидать своей комнаты, ходил молча, ссутулившись, и явно опасался встречи с Мишей. На разбитом лице его с покрасневшим от лопнувших сосудов глазом застыло выражение испуга и разочарования. Впрочем, он заглянул на кухню как раз в тот момент, когда Олег с Аней закончили первую партию в шахматы и собирались идти на пляж: спросил, нет ли новостей от Гостихина. А потом скомкано поинтересовался, что случилось с Соней – мол, сама она вчера отказалась ему рассказывать, а потом послала на три буквы и потребовала больше к ней не подходить.
- Ну и не подходите, - чуть резче, чем надо, сказал Олег.
- Соня сломала лодыжки. Обе кости на правой ноге, - сказала Аня. – Очень неудачно оступилась в темноте и упала. Она была в отчаянии. Из-за вас… Вот и бежала, не разбирая дороги.
- Ну, это был её выбор, - сухо заметил Халявин, и здоровый глаз его потемнел под нахмуренной короткой бровью. – Вы так говорите, будто это я заставлял её среди ночи куда-то бежать.
- Илья, - вздохнув, негромко произнесла Аня, - но ведь если бы вы были… приличным человеком, ничего бы этого не было.
- Вы как-то однобоко судите о людях, Аня, - в голосе Халявина скользнуло раздражение, но тут же спряталось за привычным ехидством. – Я всего лишь устаю от однообразия и ценю новые впечатления. А приличных людей, Аня, не бывает. Мы все неприличные. Спросите вон, хоть у Олега Ивановича, если мне не верите.
- Наверняка в вашей жизни были женщины, которые искренне верили вам, и которым вы причинили очень сильную боль… - так же тихо и твёрдо продолжила Аня.
     Олег знал, что это её несостоявшийся диалог с собственным отцом, и потому не вмешивался – хотя примерно представлял, что ответит Халявин. Очевидно, Аня и сама прекрасно понимала это – но тем не менее решила идти до конца.
- Аня, если женщина априори живёт в розовом мирке с единорогами и фантазиями о вечной любви, при чём тут я?.. Я же не с пятнадцатилетними девочками, простите, встречаюсь! Все взрослые бабы. У некоторых и мужья, и дети. У одной вообще жена была!.. Вспомнить и смешно, и страшно, - он хохотнул, но глаза его оставались холодны. – Я никому, Аня, про вечную любовь в уши не лил, и никому ничего не обещал. Если баба что-то себе напридумывала, почему сразу мужчина в этом виноват?
- Боюсь, вы лукавите, - уже грустнее возразила Аня. – Вы ведь маните женщин именно иллюзией любви. Тепла, доверия, понимания… И многие обманываются так. Потому что любовь – это и есть доверие. Иной раз – безграничное…
- Плохо же вы знаете людей, Аня.
- Людей – может быть. Но в любви я кое-что понимаю.
     Илья нарочито засмеялся:
- Ого!.. Вот это уже интересно!
- Более чем! Есть прекрасная книга о любви. Я сама её перечитываю и всем рекомендую. Если читать вдумчиво и внимательно, узнаете много нового. Евангелие называется. Может, слышали?
     Илья скривился, посмеиваясь:
- А-а, вон что… вы из этих… А я-то всё понять не мог, что не так! – и он невольно бросил насмешливый взгляд на Олега, но быстро отвёл глаза. – Ну допустим, ладно. Я ужасный грешник, Аня, и гореть мне в вашем аду, если я не раскаюсь! Ну так вот: когда годам… думаю, к восьмидесяти я к женскому теплу окончательно охладею, то в своих грехах незамедлительно покаюсь и попаду в рай. Так же оно у вас работает, верно?
     Аня покачала головой и улыбнулась:
- Нет, так не работает.
- Ну, там на месте разберёмся. А пока можно я вам тоже совет дам? Живите свою жизнь, как вы там себе придумали, а в мою не лезьте. И всем будет хорошо. – Он пошёл к выходу, но в дверях обернулся и кинул через плечо:
- И монашку из себя не стройте. Плохо получается.
     Он вышел; зло и отрывисто зазвучали по коридору шаги.
- Да, пожалуй, он прав… - тихонько сказала Аня. – Нимб мне уже маловат и голову жмёт. Надо будет заказать на размер больше.
     Олег усмехнулся на эту шутку – но не смог не заметить, какая глубокая, синяя печаль залегла в глубине её глаз после этого диалога. И на тропе по дороге на пляж осторожно спросил:
- Вы думаете, стоит пытаться говорить с такими, как Илья, на сложные темы? Мне кажется, это бессмысленно. Только гадостей наслушаетесь в очередной раз…
- Ну, с нашей, человеческой точки зрения, конечно, бессмысленно, - согласилась Аня. – Но я иногда говорю… Я знаю, что скорее всего надо мной посмеются. Но в некоторых случаях думаю: вот зачем-то же меня столкнул Господь с человеком… А может быть, кроме меня ему о Боге некому напомнить вообще! И если я не скажу, то никто и никогда не скажет… И тогда я говорю. Но не всем и не всегда… А тут… Честно говоря, меня просто накрыло. Я вчера днём, пока мы с Соней вдвоём мучились, пытались ей какую-нибудь кювету в качестве судна приспособить, всё думала… И так горько стало, просто сил нет!.. Я на секунду представила просто, что вот… Оказался бы Илья порядочным, нормальным человеком… Ведь ничего бы этого не было! И Никита Кристину не приревновал бы, и Миша бы Соню не ударил, и она бы… Эх…
- Да нет, Аня. Не один же он виноват. Все хороши… От женщины, извините, очень многое зависит. Распущенная, развратная женщина не меньшее зло. Тут и честный человек может голову потерять…
- Согласна… Но я не имела в виду, будто Илья один во всём виноват, что вы! Просто криво выразила свою мысль. Я хотела сказать, что если бы даже кто-то один из них оказался бы более сдержанным, порядочным, скромным – нам всем было бы намного проще… Но напала-то я в итоге на Илью со своими нравоучениями.
- А с отцом вы тоже не успели поговорить… об этом?
- Конечно.
- Он ответил бы так же? 
- Нет. Он сказал бы другое. В его времена было принято выкручиваться иначе… Он как раз врал бы про любовь, про обстоятельства, которые как-то не так сложились, про то, что на самом деле мы с мамой для него что-то значим…
- Нет, я… имел в виду разговор о вере.
- А, это… Трудно сказать. Люди реагируют по-разному. Чаще всего равнодушно. Иногда агрессивно… Вот так, как Илья, по-моему, Христа отталкивают те, кому Он лично мешает жить по их человеческим страстям. Ведь если они примут Его, то им придётся признать, что они глубоко неправы. Конечно, им не хочется…
- Аня, а я… Можно тоже вопрос задам?.. Я в Бога не особо-то верю, это всё очень… по-детски, простите, и в тонкостях религии я тоже не разбираюсь. Но разве церковь не учит, что человек может в любой момент жизни покаяться, и Бог ему всё простит? Даже если это последний момент перед смертью? Просто вы Илье возразили, что так не работает…
- Так и не работает. Да, человек может покаяться перед смертью, и Господь его простит. Как разбойник покаялся, которого рядом с Ним распяли… Но Илья же говорил не о покаянии. Не о том, что он под конец жизни оглянётся назад и ужаснётся. И захочет исправить то, что ещё можно, и захочет прожить оставшуюся жизнь без этих грехов, рядом с Богом… Он говорил о желании хакнуть систему. Надуть Бога. А так не получится.
- Ну… Не знаю. Мне кажется, это уже человеческие выдумки: тут работает, а тут не работает. Куда ветер дует, туда и флюгер вертится. Нет какой-то чёткой, единой схемы. Всё с какими-то условиями, оговорками…
- Да нет, - Аня грустно вздохнула. – Надо просто уметь читать шкалы, знать, что с чем совмещать и помнить ключи. Хотя бы основные…
- Ах, вот вы как! – Олег мотнул головой и засмеялся.
- А вы своё обещание про навигационную линейку так и не выполнили, - улыбаясь, напомнила Аня. – А я всё жду… Нам, конечно, немного не до того было в эти дни, но всё же…
- Конечно! Теперь не забуду.
     Они вместе сходили на пляж, потом вместе приготовили обед, потом спалили мусор в бочке за северным торцом дома – и ушли играть в шахматы на площадку в мангальной зоне. И всё это время говорили без конца – Бог знает о чём и обо всём на свете. К третьей партии Аня разыгралась, и ему раза четыре за партию пришлось как следует напрячь мозги, чтобы не дать себя обыграть. Аню ничуть не расстраивал проигрыш: сам процесс игры доставлял ей удовольствие. Пока она размышляла над очередным ходом, он невольно любовался ею – и радовался, что сегодня, как и тогда, в их альтернативный вечер под старые песни, она так же свободна, раскована и оживлена.
     …После ужина, на станции, он подошёл к ней, улыбаясь:
- Аня, я не совсем представляю, как об этом говорить, но…
     Аня, заметив движение, перевела взгляд на его руки: он протягивал ей продолговатый футляр с крышкой. Убедившись, что Аня смотрит на футляр, он открыл его: внутрь была вставлена старенькая, чуть пожелтевшая от времени НЛ-10М.
- А! – обрадовалась Аня и тут же засмеялась:
- Точно! Конечно, показывайте!   
     Он сел за стол – и ожидал, что она, как и в шахматной партии, сядет напротив. Но она внезапно села рядом, практически плечом к его плечу. Все слова смешались в голове, и объяснения выходили какими-то убогими, куцыми, смешными, как та кривая и страшная ладья, которую он вылепил первой. Он запинался; то перескакивал, упуская важное, то вдруг начинал многословно объяснять то, что можно было выразить легче и проще. Он видел, как искренне Аня пытается вникнуть в его путаные объяснения – и смертельно боялся, что по этим сбивчивым фразам и учащённому дыханию она обо всём догадается. И, окатив его полным презрения взглядом, молча встанет и выйдет прочь… Он кое-как объяснил ей, какие шкалы используются для расчётов чаще всего, рассказал про ключи и даже смог с ходу придумать пару простых примеров. Аня слушала очень внимательно – и от этого ему становилось особенно неловко за свои неуклюжие объяснения.
- Ну, допустим, нам известно расстояние, вот оно… Пусть будет, ну, скажем, сорок пять километров. И известно время: восемь минут. Вот теперь совмещаем… И вот так можно быстро прикинуть среднюю скорость, с которой летел самолёт. Получается приблизительно триста тридцать семь – триста сорок километров в час.
- Ого! Да это круче, чем калькулятор!
- Да. Это как маленький деревянный компьютер.
- Можно?
     Увлёкшись и расхваставшись, он потерял бдительность и не успел вовремя разжать пальцы, чтобы передать Ане линейку только правой рукой. Она потянулась к ней раньше его ответа – и их руки соприкоснулись чуть выше запястья. Лишь на мгновение: Аня, осознав свою ошибку, испугалась и отдёрнула руку – но было поздно. Олег почувствовал, как краснеет от этого прикосновения. Быстро передав линейку Ане, он продолжил рассказывать ей о её возможностях – преувеличенно бодро и торопливо… Но поднять глаза на Аню ему было страшно. Да и Аня отчего-то замолчала и будто замерла – и Олег подумал, что всё-таки выдал себя, и она обо всём догадалась. Причём догадалась даже не сейчас, а раньше: не надо было им ходить вместе на пляж… А он пошёл – отчасти ведь именно потому, что Халявин без конца издевался и подкалывал его, намекая на его симпатию к Ане. Что ты хотел доказать, дурак, и кому?.. Отводил взгляд и смущался, как мальчик, не мог даже поднять взгляда на неё, когда она разделась до купальника… Глупо надеяться, что Аня не заметила там, на берегу, этой его скованности и смущённого взгляда, опущенного в песок…
     Выйдя вечером покурить на крыльцо перед сном, он ругал себя и думал с острым отчаянием: да лучше бы он действительно забыл про эту линейку. И не было бы этих мгновений плечом к плечу, и не было бы этого касания прохладной рукой его руки… Как ложиться теперь спать? В каких мыслях, в каких образах, встающих перед глазами, проведёт он эту ночь?.. Что делать теперь, чем залить этот бушующий костёр?.. Как вернуться снова в тот простой, привычный, радостный мир, где для него не существовало никого, кроме Иринки?.. Да, как же везло ему в жизни, если до сих пор он не знал, как невыносимо может истязать и разрывать изнутри на куски страсть – бешеная, ненормальная, животная страсть к женщине…
     Чужой женщине.
     …Почистив зубы, плеснув в лицо холодной водой, он шёл по коридору в сторону своей комнаты, где его в молчании ждал эшафот заправленной кровати. И даже не сразу осознал и остановился, когда его негромко окликнули сзади:
- Олег Иванович…
     Он оглянулся, поднял голову: в дверном проёме своей комнаты, поджав загипсованную ногу и опираясь рукой на косяк, стояла Соня.
- Олег Иванович, возьмите, пожалуйста.
     Она протягивала ему какую-то мятую бумажку свободной рукой; спустя мгновение он узнал в этой бумажке тот список, что пропал у него из кармана. Соня прикусила нижнюю губу, стараясь не заплакать, отпустила и быстро сказала в нос:
- Я хотела мужу Кристины видео выслать, когда прилетим. Но я не буду. Я его уже удалила. Телефоны не переписывала… Простите…
     И она, резко отвернувшись, запрыгнула в комнату и торопливо захлопнула дверь.

*     *     *

     Заснуть он предсказуемо не сумел. Промучившись часа полтора, оделся и вышел бродить в летнюю ночь – так становилось хоть немного, но легче. Над станцией и над аэродромом сияли звёзды; на юге висела, поднимаясь, сплюснутая дыня луны. На северной части неба, над заросшим склоном, звёзд не было – оттуда наползали облака. Он посмотрел вниз, на аэродром – вот уже скоро две недели, как обессилено и безнадёжно стоит там, внизу, их старый военный борт, не имея возможности разбежаться и подняться вместе с ними в раскинутое над мысом небо. Как же хочется наконец улететь отсюда и забыть всё, что здесь творилось с ними, как страшный сон…
     Олегу было всё равно, куда идти; незаметно для себя он проследовал за своими мыслями и своим взглядом и стал спускаться на аэродром. Ноги сами привели его к спящему самолёту. Он ласково коснулся рукой лопасти винта, легонько погладил фюзеляж. От закрытой двери спускалась привычная металлическая лесенка из четырёх ступенек. Он сел на вторую ступеньку, достал из кармана сигареты и закурил. Тучи, наползавшие с севера, уже съели все звёзды над левым склоном холма – было ясно, что ночью снова прольётся дождь. Опустив взгляд вниз, на тусклые ножки лестницы, он заметил, что какой-то неугомонный вьюнок уже оплёл нижнюю часть одной из них. Олег осторожно распутал его, отцепил и положил на землю – пусть ещё поживёт… Пришла неожиданная мысль: а ведь можно было бы, наверное, поспать в самолёте, чтобы хоть немного сменить обстановку и не думать обо всём, что пришлось пережить в эти дни…  Можно, если бы он сообразил взять с собой одеяло. Впрочем, и без одеяла нашлось бы, чем укрыться, хоть парашютом – да только в самолёт сейчас не попадёшь. Надо было заранее попросить ключи у Халявина или у Миши. А теперь-то что… Назад он уже не пойдёт. Да и спят они оба, будить ради этого не станет. Докурив и тщательно затушив окурок о лестницу, он поднялся по ступенькам вверх и зачем-то дёрнул ручку двери – просто так, ни на что не надеясь и особо не думая ни о чём. Но внезапно штырьевой замок отозвался на это движение и со щелчком ушёл в паз. Дверь в самолёт была закрыта, но не заперта. «Вот те раз… Это что ж, наш самолёт так и простоял открытым всё это время?.. С тех пор, как мы таскали груз? Вот это новости!» Не раздумывая, Олег открыл дверь и шагнул внутрь. Мало ли кто и зачем мог побывать здесь за это время, обнаружив, что дверь не заперта!..
     Внутри было темно; слабые отсветы аэродромных фонарей еле проникали через иллюминаторы, и глаза Олега не сразу привыкли к темноте. Его окутал привычный запах самолёта – знакомый до последней ноты, рабочий, понятный и родной. Дремали в полутьме три пары изношенных кресел вдоль левого борта, и робкие, чуть заметные лучи фонарей гладили их по усталым спинкам. Справа темнела дверь в кабину, слева тянулся бесконечный туннель багажного отсека, и в него, как в чёрную дыру, уходили едва различимые в темноте боковые сиденья. Олег уже хотел пройти и опуститься на стоящий слева от двери диван, как вдруг явственно почувствовал: что-то не так, как всегда. И от этого возникло неприятное чувство беспокойства. Он сделал ещё два шага внутрь и остановился в центре прохода – и в тот же миг краем глаза уловил какое-то движение слева от себя. Резко обернувшись, он увидел в глубине прохода продолговатое белёсое привидение, которое бесшумно выплывало на него из багажного отсека. От его резкого поворота оно всколыхнулось, затрепыхалось и начало вырастать, постепенно меняя очертания. Страх прошил его насквозь, Олег дёрнулся и заорал не своим голосом, глядя в мутное висящее пятно – и услышал, как оно тонким эхом повторило его дикий, отчаянный крик. И лишь спустя долгие мгновения, когда он уже падал с подкосившихся ног на диван, в сознание пробилось сквозь эхо этого крика:
- Олег Иванович, не пугайтесь, это я!.. Аня!.. 
- Аня?!? Ох, ёлки-палки! Ой, Господи!.. Аня!! Ну нельзя же так пугать!! Ох, й-й-ёлки…
- Простите! Простите, ради Бога… Я не хотела!.. Я только собралась фонарь зажечь и сказать, что я здесь, а вы меня заметили… Сильно я вас напугала?..
     Она зажгла подвесной фонарь – свет дрожал в её руке. Поставила его на пол и подошла, с тревогой глядя Олегу в лицо: глаза её были испуганными и совершенно чёрными во мраке. Он прижал ладонь к груди, пытаясь усмирить сердцебиение; честно ответил:
- Сильно!
- Ох… Да я, правда, и сама напугалась… Лежу и слышу – кто-то лезет в самолёт… Изнутри же его не закрыть…
- Как вы… Как вы вообще здесь оказались? – всё ещё не совладав до конца с дыханием и пробившей тело дрожью, спросил Олег.
- Сбежала… Я так устала уже от всего этого… Захотелось одной побыть…
     Теперь, в свете фонаря, он увидел плед, скомканный рядом с ним на диване, стоящий на боковом сидении термос и полиэтиленовый пакет с какими-то вещами.
- В самолёт-то как попали?
- Так я у Миши ключи взяла. Ещё вчера утром. Носилки же для Сони мы из самолёта достали… вы про них и подсказали тогда. Потом на место их надо было вернуть. А Миша опять напился… Я ключи ему пьяному побоялась вчера отдавать. А сегодня просто забыла. Вот – вспомнила только поздно вечером. И подумала – а почему бы нет?.. Я так уже устала на станции, в постоянном напряжении этом… А… вы?..
- Я… Да я, в общем, тоже… Не заснуть было. Пошёл прогуляться. Пришёл сюда… А дверь открыта.
- Сердце как, не заболело?..
- Нет-нет, всё нормально.
- Ну слава Богу… Я теперь за вас боюсь… И ещё напугала так…
- Да я чуть не обгадился, Аня, честное слово!.. Висит привидение вот такое – молча! – и качается!.. Я уж думал – всё, каюк… Я очень громко кричал?..
- Очень!.. Я аж испугалась…
     На смену ужасу пришёл нервный смех, и Олег расхохотался, качая головой:
- Ну, анекдот же!.. Ну, это же надо!..
- Ой, Олег Ив… Олег, ничего смешного! Я правда за вас испугалась…
- Да ну бросьте…
     Она вздохнула и села напротив – чуть наискосок. Он понимал, что напугал её и помешал ей – в конце концов, она ведь пришла сюда, чтобы отрешиться от всего, забыть эти бесконечные стрессы, побыть наедине с собой – да просто, быть может, спокойно поспать… И что лучшим решением будет, извинившись, покинуть самолёт и дать ей возможность отдохнуть. Но уже никакая сила не могла заставить его пожертвовать этой случайной встречей. Встать, вежливо попрощаться с Аней, извиниться и уйти было немыслимо. Единственным желанием, затмевавшим всё, было остаться здесь и пробыть с ней ещё хотя бы пару десятков минут.
- Ну надо же… Кто мог подумать, что я вас здесь встречу…
- Видимо, очень нам с вами хочется уже поскорее отсюда улететь, - тихо согласилась Аня. – Вот и встретились в самолёте…
- Да, наверное, именно так… Грозовой не связывался с вами больше?
- Пока, к сожалению, нет. Честно говоря, я не знаю, правильно ли мы поступили, что никому не сказали про рамку. И что Грозового послушались и не стали искать керосин… Это ведь он сказал, что искать бесполезно. Зачем это всё вообще? И керосин, и рамка… Они ведь толком так и не объяснили.
- Ставят на нас какие-то опыты, что тут непонятного.
- Да это-то и ежу ясно, - вздохнула Аня. – Но что они пытаются выяснить? Разумны мы или нет? На такой крошечной выборке? Да и как им рамка поможет? Почему не поставить её тогда в аэропорту?.. Зачем им нужны именно мы? Обычные люди… Даже с точки зрения статистики это какая-то ерунда.
- Может быть, они хотели посмотреть, будем ли мы сами как-то пытаться отыскать керосин и улететь?
- Возможно… Трудно сказать. Но мы ведь и не пытались…
     А они действительно не пытались. Несмотря на угрозы полковника, несмотря на сложности связи с семьями, поначалу им не очень-то хотелось улететь как можно скорее. Это после уже стало ясно, что лучше бы они бросили все силы на поиски пропажи и улетели, но… У каждого из них были свои причины, по которым им хотелось задержаться на этой станции. И была глупая уверенность, что керосин стащил кто-то из своих на аэродроме, и он вот-вот найдётся, и всё снова станет понятным, привычным, предсказуемым и простым. Но оно не стало. А с каждым днём ухудшалось, усугублялось и катилось в яму… Но, может, не всё потеряно? Может, Грозовой солгал им, что керосин слишком сложно найти? Может, обыскать самостоятельно хотя бы окрестности аэродрома? Интересно, а пришельцы, что помогли им ночью, пытались найти украденный керосин, или просто делали вид, что пытались? Ведь им выгодно доказать, что земляне лишены разума – в том смысле, какой вкладывает в это понятие их раса… Но какое значение могут иметь для этого семь случайных человек, застрявших на далёком огороде? Да что тут думать… Только голову сломаешь, а понять не поймёшь. Впрочем, если пришельцы в очередной раз через эту непонятную рамку хотели посмотреть, каковы они, люди – то уж будьте уверены, успели увидеть достаточно. Всё здесь, кажется, случилось, что только случиться могло – слава Богу, хоть люди живы остались, но… И без того наблюдать со стороны им было, наверное, весело и интересно.
- Олег, а здесь нет случайно где-нибудь стакана или кружки?
- Есть, конечно! У кипятильника.
- О, прекрасно! Я взяла с собой чай в термосе. Могу поделиться.
- Давайте! Не откажусь.
     Они пошли к кипятильнику и электротермосу, стали искать кружку; Аня спросила, нельзя ли посмотреть кабину пилотов. Олег отказал, пояснив, что в темноте там ничего не разглядеть, а если дежурные на вышке заметят блеск фонаря через остекление кабины, то тогда им точно не поздоровится. В первую очередь это касалось Ани – по своей наивности она явно не осознавала, чем рисковала, залезая ночью в военный борт. Пугать её он, впрочем, не собирался – вероятность того, что кто-то заметит их здесь, была ничтожна. Если уж на аэродроме прохлопали кражу топлива, то судьба их борта и экипажа здешних офицеров не волнует совершенно. Впрочем, сейчас Аня уже не одна – случись что, он сумеет её защитить… А к вышке самолёт повёрнут носом – значит, если опустить шторку штурманского иллюминатора, то по левому борту уже никто не заметит слабые отблески фонаря…
- Аня, я в принципе могу вам показать рабочее место штурмана, если хотите.
- Ваше?.. Конечно!..
     Едва лучи выхватили из тьмы чёрные приборы с белыми делениями, цифрами и стрелками, круглые ручки под ними и узкий столик, сердце наполнилось радостью. И возникло детское чувство, будто это не он светил фонарём на приборы, а старый самолёт сам старался приободрить его, показав: вот, смотри, здесь всё так же, как было прежде. Всё привычное, надёжное, родное, давным-давно выученное назубок… Всё будет хорошо, старина! Я жду тебя; я жду вас всех: ещё немного – и мы вновь поднимемся в небо. И охватила, подняла тёплая волна надежды, так похожая на радость… Он пристроил фонарь так, чтобы он освещал основные приборы, но не бил в глаза, поставил кружки на столик, чтобы не мешали, и пригласил жестом Аню:
- Садитесь!
     Она села в штурманское кресло. Он протянул ей наушники – пусть бесполезно глухие, мёртвые и молчаливые, но для Ани и это было подарком. Он видел её детский восторг, её восхищённые глаза, и чувствовал, как волна этой радости подхватывает его, заставляя самого невольно улыбаться. Но теперь, наученный опытом, он старательно берёгся от того, чтобы ненароком не оказаться слишком близко к Ане и тем более не коснуться её. Он подробно рассказал ей всё, что можно было рассказать о назначении и работе приборов, о том, что приходится делать в полёте, зачем и как; она слушала, переводя взгляд с приборов на него, и кивала. Ей всё было интересно, она жадно старалась вникнуть во всё, что он говорил, понять и запомнить как можно больше. Но ему пришлось всё-таки нагнуться, нависая над её плечом, чтобы показать тумблеры и ручки слева, ближе к иллюминатору. И он по глупости взглянул в глаза Ане раньше, чем выпрямился. И осознал – точнее, был прошит насквозь молнией мысли – что она слишком близко. Её тёплое, пахнущее сладким летним ветром, тело, её красивое лицо, с которого полумрак стёр все неровности и морщины, её губы – чуть-чуть приоткрытые в доверчивой, доброй улыбке… И что здесь, в самолёте, они совершенно одни. И стоит лишь чуть податься вперёд – и он сможет наклониться к этим губам…
     Он выпрямился и отвёл глаза: голова закружилась.
- Вообще здесь… Не совсем так, как должно быть… Модификация такая… Обычно они расположены правее, немного по-другому…
     Ему почудилось, что и неловкая интонация, и внезапная неуверенность в голосе выдали его. Но Аня, казалось, не заметила – ни мгновение его преступной близости к ней, ни обнажённой мысли, наверняка мелькнувшей во взгляде. Она была поглощена изучением его рабочего места – спрашивала, восхищалась, уточняла… Он не скрывал, что её комплименты приятны ему, как и её искреннее желание понять, чем и как жил он в небе все эти – прошедшие, увы – годы… Когда он рассказал ей всё, они вернулись в салон и сели в хвостовой части: она на боковое сидение, а он приспособил в качестве табуретки ящик, оставшийся от груза, и сел напротив. Они пили чай, наклоняясь в проход, друг к другу, и Аня сказала:
- Вы с такой любовью рассказывали о своей работе! Вы изначально хотели стать штурманом, или так получилось само, в процессе?
- Нет, изначально хотел. Мне это всегда представлялось более интересным и важным, чем просто летать.
- Мне ужасно стыдно в этом признаваться, но я вообще до недавнего времени не знала, что в авиации до сих пор есть штурманы…
     Олег засмеялся:
- До недавнего времени – это до вашего полёта сюда?
- Да… Мне так неловко!
- Ну почему?.. Откуда вам знать!.. Тем более что в гражданской авиации штурмана действительно уже не нужны. Всё вычисляет электроника. А в военной – другое дело… если б можно было жизнь прожить дважды, я бы снова летал штурманом. А так уж всё, скоро спишут по возрасту…
     Он вздохнул: думать о грустном не хотелось. И память, сжалившись, услужливо подкинула сюжет для продолжения разговора:
-  А знаете, я ведь вспомнил сейчас, когда сам узнал, что бывают не только лётчики! Мне семь лет было или восемь… Восемь, наверное, я уже много и с удовольствием читал… Хотя, может, и семь, читать я рано начал. Кто-то из маминых друзей подарил мне последнюю книгу Волкова, «Тайна заброшенного замка». Она как раз тогда вышла. Вот там я это слово и прочёл. Пошёл потом к отцу: папа, а штурман – это кто такой? Вот так и узнал…
     Аня улыбалась, не сводя с него радостного взгляда:
- Надо же!.. А я эту книгу не очень любила в детстве. Мне она казалась какой-то скучной и вымученной. Но кстати, штурман-то там как раз единственным нормальным человеком из экипажа оказался…
- Да?.. Я уже не помню.
- Я помню. Потом всех злодеев погрузили в сон, а его нет, потому что он злодеям помогать перестал.
     Олег засмеялся:
- Да ничего подобного! Они без него просто назад бы не долетели! Вот и нужен был им живым. Но книжка-то детская!..
     Аня подхватила его смех:
- А-а-а! Вот, а я как-то об этом не подумала! Я так любила всегда героев, которые переходили на сторону добра!
- О, а я не любил. Не верил таким, всё время от них ждал подвоха. Не меняются такие бармалеи в жизни…
     Аня всплеснула руками:
- Ой, Бармалей! Это ж любовь всего раннего детства! Какой замечательный мужчина! А детей как любил!
     Они расхохотались, глядя друг другу в глаза. В этом полумраке, мягко разбавленном светом отставленного фонаря, Аня смотрела на него с какой-то особенной нежностью и теплотой, и в глубине её глаз дрожало что-то манящее и живое, что-то очень важное – чего ему не хватало, что он так долго искал и по чему тосковал долгие годы… И это мелькало не только во взгляде: прорывалось вдруг короткими яркими всполохами в уголке улыбки, в движении изогнутых бровей, в жестах рук, в повороте головы… Ему было легко с ней. Легко и радостно – просто сидеть, просто смеяться, говорить о чём-то неважном и смешном… Сверху на фюзеляж упали тяжёлые, крупные капли, и пошёл барабанить дождь. Аня удивилась, что стук дождя слышен внутри так резко и гулко; снова заговорили о разных самолётах, о полётах в дождь, в тумане, в снегопад… Первые громкие звуки капель, бьющих по сухому металлу, слились в спокойный, негромкий шорох, и глаза Ани наполнил тот особый свет, который бывает, когда человек вспоминает о чём-то очень близком и дорогом. Аня стала рассказывать о своём детстве, о каморке в летнем домике под скатом крыши, о том, что вот так же стучал дождь по кровле, а она не понимала в детстве, отчего первые капли всегда барабанят так громко и сильно, а потом дождь постепенно начинает звучать всё мягче и глуше. Что любила в самом начале дождя забираться наверх, на второй этаж, в свою каморку, где едва помещались раскладушка и стул, и слушать дождь… И что маленькое ромбовидное окошко этой каморки, за которым качались ветви липы и берёз, она называла иллюминатором. И что жизнь иной раз идёт по забавной спирали, и вот – ей теперь довелось слушать дождь, глядя в самый настоящий иллюминатор… Он слушал её, не перебивая. Ему важно было, чтобы она продолжала говорить: свободно, живо, и чтобы он мог любоваться ею, кивая ей, улыбаясь и без страха и смущения глядя ей в глаза.   
- Очень я этот домик любила, - вздохнула Аня, и во взгляде её скользнула грусть. – Мы туда каждое лето ездили. До моих пятнадцати. Дед его дяде завещал, маминому брату. А дядя рано умер, и его жена дом продала. Не могла она там – без него… Жалко было до слёз, конечно, но вот так она решила. Я пару лет назад, знаете, приезжала туда… Дома давно уже нет, участок весь переделан, да и соседские дома все другие теперь, всё поменялось… Но места те же. Всё равно ведь детство, отрочество… И церковь осталась, где меня крестили. Вот она почти такая же, как была, как я её помню…
- Вас с детства водили в храм?
- Нет, у меня было обычное советское детство. Крестили, когда было лет одиннадцать или двенадцать, да и всё. Когда в девяностые мода на это пошла… А потом уже бабушка после смерти дяди в это окунулась с головой, стала очень набожной. Не столько верующей, сколько зацикленной на всех ритуалах… Меня это как раз оттолкнуло тогда. А сама я уже позже к вере пришла.
- А у меня двоюродная бабушка была верующей… Она даже настояла, чтобы родители меня крестили – тогда, ещё в советское время. И они, представьте, послушали. Я тогда мелкий был, не помню уже ничего, конечно. Но бабушку двоюродную помню. Хорошим она была человеком… Так что я крещёный. Но в Бога не верю.
    Аня понимающе кивнула и немного помолчала. На лице её затеплился отсвет надежды, и она негромко сказала:
- Вы знаете… Я думаю, что в того бога, в которого не верите вы, не верю и я. Совокупность представлений современного человека о Боге рисует такой образ, верить в который не захочется. И быть рядом с которым не захочется. И любить который странно...
- Любить… Бога? Хотя… да, мы же, например, любим солнце. А оно светит одинаково для всех – и для добрых людей, и для негодяев… Так?
     Она подняла на него взгляд – почему-то светлый и радостный, очень похожий на тот, каким сияли её глаза в тот день, когда она вернулась одна с летнего луга с венком из ромашек и васильков на голове. Но тогда она говорила – выразительно, громко, а теперь, кивнув, лишь молча улыбалась, глядя на него, как будто вдруг поняла про него что-то важное, но решила сохранить это в тайне. Он видел, что лицо её светится искренней радостью, и не мог взять в толк, почему. Да это, в сущности, было и неважно. Дождь всё так же глухо шуршал и шлёпал по фюзеляжу, и далеко ещё было до того, как за холмом постепенно начнёт сереть и светлеть небо, и птицы откликнутся зову нового дня. Аня как-то легко, плавно сменила тему, и он поддержал разговор. Они вновь начали смеяться и шутить, обсуждая всё на свете; Олег в который раз за эти дни отмечал про себя, что кругозор у Ани довольно широк. Говорить с ней было интересно ещё и потому, что в разговоре о неизвестных ей вещах она тщательно избегала простых, лежащих на поверхности суждений – в отличие от Иринки, которая чаще всего подхватывала первую попавшуюся чужую фразу и поднимала её на щит, выдавая за единственно верный взгляд на вещи – притом не чужой, а её собственный. Эта неразборчивость и нежелание вникать, анализировать и думать и прежде раздражали его в Иринке – но лишь сейчас, на ярком контрасте с Аней, он осознал, как много нелепостей, сплетен и ерунды ежедневно слетает с её языка. Может быть, именно поэтому, находясь рядом с Иринкой, он всегда фоново ощущал небольшую скованность и неловкость – особенно на людях. Сейчас же от этой неловкости не было и следа. Он видел, что может спокойно и свободно говорить с Аней на любые темы – и самые простые, и самые сложные. И не надо пытаться как-то особо выразить свою мысль, чтобы быть понятым, чтобы Аня не обиделась или не возмутилась – он чувствовал, что они поймут друг друга, о чём бы и как ни говорили. И удивляла мысль: а ведь оба они совершенно трезвые! А им так легко, так весело, так хорошо… Вскоре и он, расслабившись, пустился в воспоминания, и расхвастался так, что куда там Халявину!.. А Аня слушала; переспрашивала, удивлялась, смеялась… И даже когда выпитая чашка чая проделала весь положенный ей путь по организму и попросилась на выход, и им пришлось по очереди выскакивать из самолёта под дождь, это нисколько не смутило их, а напротив, развеселило и раззадорило ещё больше. И Олег понимал, что несмотря на глухую ночь, он совершенно не готов сейчас возвращаться на станцию и ложиться в холодную постель – а с утра смотреть в избитое лицо Халявина и почерневшие от злобы глаза Миши, слушать мат Кристины и переживать за неловко скачущую по коридору Соню… Нет: ему хотелось остаться здесь, с Аней. И говорить с ней всю ночь, не чувствуя усталости, позабыв про еду и сон. Да даже, может быть, не говорить – пусть говорит она, а ему достаточно будет лишь смотреть на неё, лишь слушать, лишь любоваться ею…
     Но он знал, что это самообман. И что именно поэтому нужно заставить себя сейчас попрощаться с Аней и уйти на станцию под холодным, равнодушным дождём. Он понимал: чем дольше сидят они, болтая обо всём на свете, тем крепче стягивают их невидимые нити взглядов, улыбок и смеха. Тем сильнее сужается пространство, и весь мир – прошлый и будущий – сжимается до размеров этого транспортного самолёта, на борту которого они сейчас одни, совершенно одни в звёздной пустоте Вселенной. И уже сгинуло вдали, в миллионе световых лет отсюда, и осознание того, что он давно несвободен, и осознание того, что несвободна она.
     И постепенно в голове, как светляки, стали вспыхивать зеленоватым светом искры мыслей, облечённые в картинки воспоминаний. Вот они с Аней на пляже; он смущён и боится открыто смотреть на неё, переодетую в купальник – но ведь и она смущена тоже… Вот она садится рядом с ним за кухонный стол – и, случайно коснувшись его руки, теряется и замирает точно так же, как он… Вот и сейчас, на его рабочем месте, она не вжимается в сидение и не отворачивает голову, когда он наклоняется к ней так близко… И нужно быть совсем юным, слепым идиотом, чтобы не понимать, что это значит. А он понимал – наверное, с самого начала. Но до последнего запрещал себе признавать это. Но теперь с каждой минутой эта защита истончалась и таяла. И время неумолимо вело их двоих к той развязке, сопротивляться которой уже не оставалось сил. Они оба, казалось, уже смирились с её неизбежностью, понимая, что изменить что-либо в этом сценарии они уже не сумеют. И оба ждали той последней искры, от которой взлетит на воздух и погибнет всё.
     И в какой-то момент, слушая его рассказ, Аня механически долила себе в кружку чая и протянула термос Олегу – там ещё оставалось. Он взял – но в полутьме, увлечённый разговором, не рассчитал, и его пальцы легли поверх Аниных. Он извинился, перехватил термос другой рукой… но потом замолчал и взглянул ей в глаза. Она смотрела на него. И в наступившей тишине они медленно склонились в проход и осторожно потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться. Но когда уже почти готовы были коснуться друг друга губами, самолёт вздрогнул и глухо охнул от внезапного порыва ветра. И еле заметная дрожь, пробежавшая по его металлическому телу от удара воздуха извне, заставила их обоих немедленно опомниться и выпрямиться. Аня резко вдохнула, тут же отвернулась и прижала ладонь к щеке. Он видел, как дрожали её пальцы, когда она поправила волосы нервным жестом – и не своим, выдавленным из груди голосом тихо произнесла:
- Олег… Я пойду… Уже очень поздно… Извините…
     Он кивнул. И так же тихо, косноязыко ответил:
- Да… Пора нам уже расходиться…
     Аня скомканно попрощалась; быстро вытащив из пакета ключи, передала их Олегу и выскочила под дождь, позабыв и про термос, и про плед. А он остался сидеть, оглушённый собственным пульсом, закрыв глаза ладонью и всё ещё ощущая бесстыдный, ноющий жар в паху. Потом встал и, сдавив ладонями виски, стал ходить по самолёту. И увидел через иллюминатор правого борта, как под сереющим рассветным небом, почти растворённая в дымке дождя, бежала вперёд и вверх по склону женская фигурка. Бежала изо всех сил, не оборачиваясь, не останавливаясь и не отдыхая. Он опустился на сиденье под иллюминатором, чувствуя в теле крупную, холодную дрожь. Боже мой, что он сейчас чуть было не натворил!.. Как бы смог он, вернувшись, смотреть в глаза своей любимой Иринке?! Как смог бы по-прежнему улыбаться, разговаривать и шутить с ней, с дочерью, с сыном – зная, что предал их, своих родных, своих любимых?! Променял всё, что они вместе создавали и берегли годами, на несколько минут с чужой женщиной на грязном диване в гулком нутре старого самолёта... Боже мой!.. Боже мой…
     Рассеянный взгляд его наткнулся на скомканный, неровно откинутый светлый плед на диване. И новая волна жара накатила изнутри: ведь это завернувшись в него, лежала здесь Аня. И его испуганно скинула с себя, когда услышала, как он открывает дверь в самолёт… И вспомнилось случайное прикосновение к её руке. И сердце зашлось в стоне: нет!.. Мне не нужна больше надоевшая крикливая Иринка. Мне не нужно больше ничего, я всё до капли отдам, лишь бы только обладать этой женщиной – хотя бы одно мгновение, хотя бы один раз в жизни!
     Он неловко сложил плед и сунул его подмышку. Поставил на место кружки, забрал фонарь и термос, запер самолёт и медленно спустился по скользкому трапу в мокрую траву. Ожидал, что замёрзнет на ледяном влажном ветру – но ветра не было, и только дождь лился с неба, падая ему на голову и на плечи. Тяжело переставляя ноги, он побрёл по лётному полю туда, где тропинка взбиралась по склону. Но чем ближе подходил к станции, тем яснее охватывало его острое и жуткое осознание, что их бегство от падения не было чудесным спасением раз и навсегда. Нет!.. Это была лишь отсрочка, краткий миг, который они отыграли у неизбежности, надвигающейся на них гигантским грозовым фронтом. Это не произошло с ними сейчас. Но когда-нибудь – вечером, ночью, завтра или в другой день, пока они заперты здесь, это произойдёт.
     Он сходу пошёл на кухню, достал бутылку купленного накануне коньяка, налил стакан и выпил, закусывая апельсином, который нашёл на столе и варварски разорвал, втыкая пальцы во влажную мякоть. Опустился на стул и взглянул в окно – но раньше вытянутых ввысь стволов и мокрой тропы, ныряющей в травяные кочки, увидел белый подоконник и стоящие рядами фигуры на картонной доске.
     В бутылке было ещё. Он дотянулся до неё и выплеснул в стакан всё, что оставалось. Сидел и пил, пока стены кухни не закружились перед глазами и не стало двоиться окно. Кое-как, шатаясь, придерживаясь рукой за стену, он добрёл до своей комнаты и повалился спать в отчаянной, тупой надежде, что этот сон, больше похожий на забытьё, хотя бы на несколько часов избавит его от жгучей боли.

*     *     *

     Новый день постучался острой болью в висок, цепко сжал плечо и сказал голосом Олтаржевского:
- Олег Иванович, с вами всё в порядке? Вы там живы вообще?
     Ответить сразу он не смог и лишь пошевелился, давая понять, что жив и рано или поздно оклемается.
- Чёрт… Да вы что, пьяный?..
     Отпираться не имело смысла; да и в целом надо было успокоить Мишу, что с ним всё в порядке. Собравшись с силами, он глухо выдавил скупое «да».
- Да он же в щи!.. – с удовольствием произнёс где-то неподалёку голос Халявина. – Отстань ты от него, Миш, пусть себе спит…
- Олег Иванович, где ключи? – строго, несколько раздражённо спросил Миша.
     Определение, данное Халявиным, Олегу совсем не понравилось: по его ощущениям всё было не настолько оскорбительно плохо. Зато вопрос Миши не понравился ещё больше: спросонья, в похмельном полубреду, он не мог сообразить, куда положил их и не выронил ли вообще, поднимаясь ночью по залитому дождём склону. Вяло ощупав свой бок, он понял, что свалился спать прямо в брюках. А значит, ключи, если они есть, остались в правом кармане, и он на них лежит… Он повернулся, спустил ноги и кое-как сел на кровати. Стал копаться в складках одежды, пытаясь нашарить рукой карман и попасть в него. Хмуро спросил:
- Который час?
- Да уж… половина четвёртого. Вы на обед не вышли, я уже заволновался.
- А-а… Да нет, нормально всё… Вот ключи.
     Миша взял их из его неверной, обмякшей руки и поинтересовался – как будто невзначай:
- Как они у вас оказались?
     Голова плохо соображала через дурноту похмелья, и он ответил, как есть:
- Аня отдала. Тебе отдавать вчера не рискнула…
- Ясно. Ну, поправляйтесь…
     Они с Халявиным ушли. И у Олега возникло странное чувство, будто это был вовсе и не Миша – по крайней мере не тот Миша, которого он знал прежде. Голос его звучал теперь отрывисто и резко, глаза смотрели холодно и остро. Даже движения стали какими-то быстрыми, грубыми, и что-то неуловимо изменилось в лице.
     Но и без строгих реплик Миши настроение было хуже некуда. Всё вокруг казалось отвратительным, раздражающим и гадким. Ещё немного посидев на кровати, Олег выполз в коридор и побрёл к умывальнику и туалету. Тело слушалось неохотно, его подташнивало, и на сердце разливалась вязкая жижа омерзения к себе и липкой тоски. Он ругал себя за то, что так глупо и позорно напился: ну неужели нельзя было выдумать ничего умнее?! И боялся встретить в коридоре Аню. Что он скажет ей? Как вообще сможет взглянуть на неё – теперь? А что скажет она, увидев его в таком состоянии?..
     Но Ани в доме не было. Дверь в их с Кристиной комнату была закрыта, и за ней не слышно было ни движения, ни голосов. Вид обрюзгшей, с мешками под глазами, мятой и недовольной рожи, которая отразилась в зеркале над умывальником, только усилил омерзение и тошноту. Смотреть на эту серую рожу было противно; смотреть себе в глаза в этом отражении – стыдно. Поелозив зубной щёткой во рту и ополоснув лицо, он вернулся в комнату, ужаснулся висящему в ней запаху и открыл окно. Снаружи ворвалась струя свежего, бодрящего, совсем не летнего воздуха – после ночного дождя заметно похолодало. Вдохнув чистый воздух, он вдруг вспомнил: сегодня ведь пятница, а значит, должен был вернуться Никита…
     Он хотел узнать у Ильи или Миши – но, пока он умывался и таскался туда-сюда по коридору, оба они куда-то исчезли. Поколебавшись, Олег постучался к Соне. Та не спала: устроившись на подушках, читала книгу, которую при его появлении почему-то спешно спрятала под одеяло. Синяки под её глазами позеленели, и она попыталась замазать их тональником, отчего вокруг зелёных кругов появились матовые оранжевые разводы.
- Соня, добрый день… Извини, что потревожил… А где все?
- Здрасьте, Олег Иваныч… А они на берег ушли. Ещё утром. Куда-то дальше туда, за пляж. Сейчас вот пообедали и снова пошли. Решили керосин искать. Чё-то там Кристина вроде видела, когда свёклу эту сраную ловила… Ой, простите…
     Олег кивнул.
- А Никита не приходил? Не знаешь?
- Приходил… Прямо с утра совсем. С Мишей они тут поругались… Орали, обзывали друг друга… Потом Илья вышел, и куда-то они его увели. Наверное, на аэродром. Мне они ничего не сказали, конечно. А, вот ещё что… Они потом ключи искали от самолёта, и Аня сказала, что вам отдала…
- Да, я Мише вернул, всё в порядке... Может, принести вам что-нибудь?
- Не, спасибо, ничего не нужно.
- Как ваша нога?
     Соня вздохнула:
- Болит… - и в голосе её проступила горечь. – У меня и вторая чего-то ни фига не проходит. Больно наступать до сих пор… Я боюсь, что ходить теперь нормально уже не смогу никогда вообще… - и её глаза наполнились слезами.
- Ну что вы, Соня, сможете!..
- Да я просто… Я, короче… Ну, я Ане рассказывала, вам тогда тоже расскажу… Короче, я в институте училась, и у нас на курсе девчонка была… Ну, не знаю, что там было у неё… С позвоночником что-то или ДЦП… Некрасивая такая, с зубами… И видела плохо. И ноги у неё не двигались вообще. Она на костылях ходила: костыли поставит, ноги вот так перенесёт, и снова… Так вот и прыгала… - Соня поджала большой палец к ладони и изобразила указательным пальцем и мизинцем расставленные костыли, а безымянным и средним – безучастные, волокущиеся по одеялу ноги в нелепых ботинках маникюра. Слёзы пролились и потекли по её щекам, рисуя на тональнике маслянисто блестящие дорожки. – Ну и я… Я много чего тогда говорила. Ну, там, про аборты… И не только… Много всякого гадкого, – Соня заплакала в голос, вытирая слёзы руками, и выдыхая в паузах между рыданиями:
- Аня сказала, Бог меня простит. А я не верю. Вот и всё…
- Простит, Соня. Не сомневайтесь.
     Соня кивнула ему с благодарностью, растирая слёзы по щекам.
     …Он осознанно оттягивал встречу с Аней. Перекусив и сняв дурное самочувствие небольшой дозой алкоголя, на время ужина он спустился на аэродром, искать Гостихина. Бортмеханика разместили в комнатушке у диспетчерской, предоставив короткий продавленный диван и два стула. Присутствие его по понятным причинам никакого восторга у сотрудников аэродрома не вызывало, но и Никита был тише воды, ниже травы и старался не отсвечивать. За три дня, проведённые в больнице, он как-то ссутулился и не похудел, а словно бы ссохся: движения его стали неловкими, какими-то деревянными, а на лице, казалось, навсегда отпечаталась тень того испуга, каким было искажено его лицо в тот вечер, когда они с Мишей и Аней поднимали его, окровавленного, с пола… И не верилось, что это именно он всего несколько дней тому назад нагло распоряжался другими и искренне считал, что ему дозволено всё. И ещё меньше верилось в то, что этот испуганный, с зябко приподнятыми плечами человечек пару часов назад злобно поцапался с Мишей – казалось, он вообще не способен повысить голос на кого бы то ни было. Впрочем… В те первые дни, до рокового вечера, никому из них не пришло бы в голову, что Никита, отвергнутый Кристиной, способен сделать то, что он сделал.
     Про ссору с Мишей Никита стал объяснять сам – долго и путано, то и дело отвлекаясь на второстепенные мелочи и съезжая в сторону. И Олег слишком явно почувствовал: врёт. Снова врёт… И почувствовал презрение и гадливость. Визиту Олега Гостихин как будто обрадовался – но Олег слишком хорошо помнил тот стыдливо завёрнутый в салфетки пластиковый бутылёк, найденный в портфеле, который он после спалил в бочке с мусором. И от мысли, что с этим человеком, хочешь-не хочешь, а придётся ещё минимум раз лететь в одном экипаже, к горлу подступала уже прошедшая было тошнота. Гостихин всё расспрашивал его про Халявина, Соню и Мишу – как показалось Олегу, жадно, с охотой услышать как можно больше подробностей про чужой гнев, чужую интимную жизнь и в особенности про чужую боль. Разговор об этом доставлял ему едва ли не наслаждение, и он снова начинал беззвучно скалиться – не вытаскивая, впрочем, головы из панциря плеч. Олег совсем не хотел раскрывать ему никаких деталей, но Никита всё задавал вопросы – и, увлёкшись ими, стал вдруг облизывать нижнюю губу. Испытав омерзение и острое желание, чтобы это существо как можно скорее списали на землю, Олег попрощался и ушёл. Было слишком заметно, что от пережитого ранения и стресса что-то в голове Никиты сдвинулось с места и уехало в сторону – да оно, в общем, и до того было не там, где надо…
     Проходя по лётному полю, Олег невольно взглянул на их борт, теперь развёрнутый к нему носом. И подумал: как же вовремя налетел ночью тот сильный порыв ветра, качнувший самолёт, что помог им с Аней остановиться в самый последний момент… Ему ещё ночью показалось странным, что порыв этот был всего один – а теперь, глядя на самолёт, он вдруг сообразил, что туча надвигалась с севера – а значит, ветер, подгонявший её, ударил бы не сбоку в фюзеляж, а спереди, в нос самолёта, остекление кабины и винты… Да ведь самолёт и не качнулся от ветра – он вздрогнул… Да и правда ли ночью налетел тот ветер?.. Может, никакого ветра не было вовсе?.. Поверить в это всерьёз Олег, конечно, не посмел. Но, погладив взглядом линии старой, доброй машины, мысленно от всего сердца поблагодарил самолёт за их чудесное спасение на земле. И с грустью подумал: только чудо поможет теперь им с Аней спастись и улететь отсюда, не предав любимых… И ещё подумал о том, что Ане, должно быть, в чём-то проще сейчас: ей хотя бы есть кому молиться и надеяться, что чудо всё-таки возможно. А что делать ему?..

*     *     *

- Ну наконец-то! Штурман, где вас носило? – панибратски выкрикнул Халявин, когда Олег вернулся на станцию: услыхав стук двери и шаги, он выглянул в коридор.
- Ходил навестить Никиту.
- Ну-у-у! – одобрительно отозвался Илья. – И как вам наш… пациент?
     В утрированно выпяченном последнем слове Олег услышал именно тот оттенок смысла, который уловил в Никите и сам. Но обсуждать это с Халявиным он не собирался.
- Ну, вы же его утром сами видели.
- Е…анулся парень, - с притворным сожалением в голосе заметил Халявин, выходя навстречу Олегу. – С Мишкой утром поругался, чуть драку не устроил.
- Из-за чего?..
- Ну, как сказать… Я начала-то не застал, он вроде зал…паться стал, какого хрена Миша на его койку переехал. А потом перешёл к оскорблениям, так сказать, по национальному признаку, - Халявин сделал жест рукой и бровями в сторону кухни:
- Пойдёмте?
     Ссадина на лбу от падения на пол у Ильи уже почти зажила, и синяк вокруг неё стал желтоватым. Бланш под глазом посветлел и стал грязно-сиреневым в центре и зеленоватым по краям; разбитая губа напоминала о себе лишь короткой красной трещиной и небольшой припухлостью вокруг неё. Но глаза Ильи, несмотря на попорченное лицо, были всё те же: тёмные, ехидные, с хорошо запрятанной где-то в глубине ядовитой колючкой. Смотреть в лицо Халявину Олегу было именно сегодня отчего-то особенно неприятно, и он то и дело убегал взглядом в сторону. Из объяснений Ильи стало ясно, что Миша, очевидно, не сдержался и довольно грубо намекнул Гостихину, что его сказки про Кристину были откровенной ложью. А тот в ответ внезапно заявил, что раз у Миши польские корни, то он гнида по определению: паскудный, дескать, поляки народец, и лично он, Гостихин, всегда знал, что верить им нельзя.
- Хорошо я вовремя услышал, как они спорят, прибежал и разнял – буквально в последний момент успел! А то бы Мишка его по стенке размазал! – по обыкновению хвалясь выдуманным подвигом, сказал Халявин, наливая Олегу и себе из початой бутылки. – Ну и отвели мы его, болезного, вниз, к ребятам… Будет им теперь стимул быстрее сознаться, куда они, затейники, керосин потеряли.
- Соня сказала, вы на берегу сегодня искали… Ничего не нашли?
- Да, искали. Кучу свежей земли нашли, и всё. А откуда её выкопали – хер знает. Вы у Ани лучше спросите, она же с этими пришельцами как-то там общается…
- А что искали?
- Схрон. Пещеру, расщелину, яму какую-нибудь, вход замаскированный… Нет там ничего похожего.
- Завтра пойдёте? Я к вам присоединюсь…
- Давайте.
- Хорошо… У нас ещё целых три дня в запасе. Ну, а вдруг успеем?..
     Халявин усмехнулся уголком губ. Из-за того, что губа у него была разбита как раз со стороны этого уголка, усмешка выходила какой-то особенно неестественной и кривой. Он подержал её, сделал паузу и вкрадчиво спросил:
- Да ну! Вам так хочется поскорее домой, в гарнизонную общагу?..
- Домой – хочется, - демонстративно не замечая Халявинской иронии, ответил Олег. Тот заулыбался – уже неприкрыто:
- Слушайте, Олег Иванович, а ключ-то у вас, действительно, как оказался?
- Я же сказал. Аня мне отдала, потому что Миша был… несколько вне кондиции.
     Халявин чуть вздёрнул бровь и зачем-то посмотрел в стакан – но потом резко поднял глаза и проткнул взглядом Олега:
- Всё так, Олег Иванович. Только вот ведь какая штука вырисовывается… Все в курсе, что Аня сегодня ночевала в самолёте. А вы всё утро, простите за резкость, провалялись пьяным. И когда же вы с ней успели пересечься? А главное, где? Вот ведь задачка, а?..
     Кровь прилила к лицу, но Олег сдержался и промолчал: оправдываться было бы бесполезно.
- Да ладно вам, штурман, расслабьтесь! Я вас просто хотел поздравить, - поднимая стакан с остатками водки и неприкрыто наслаждаясь выражением лица Олега, произнёс Халявин. – Ну да, да, знаю, вы сейчас будете всё отрицать, опять свою пластинку о любви и верности заведёте, но… Не надо. Поверьте, не надо. Здесь все свои. Ничего плохого вы не сделали. Как раз-таки наоборот…
- Илья, да отстаньте вы от меня уже, – устало и несколько нервно попросил Олег. – Не мерьте всех по себе. Я женат, она замужем. Не было у нас ничего и не будет.
- Ох, Олег Иваныч! Ну какой же вы… Ну ёлки-палки! – громко возмутился Халявин. – Ну сейчас-то вам какой смысл отпираться?! Когда все уже знают! Признайтесь уже наконец, самому легче станет! Были же с ней в самолёте, ну?..
- Илья! Слушайте, я вас ни разу ещё не обижал, но сейчас я очень к этому близок! Отстаньте!..
     Он впервые за эти дни повысил голос так, что почти сорвался в крик. Но на лице Ильи отобразилось лишь удивление:
- Постойте!.. Да вы что ж, такой пьяный были, что сами ничего не помните?
     Олег резко отодвинул стул и встал – и в этот момент на кухню спешно вошла Кристина. Бросив короткий, злой взгляд на Халявина, она низким голосом потребовала:
- Илья, отъ…бись от него, слышишь?
     Уловив глухую угрозу в её голосе, Халявин быстро растерял свою браваду, перестал ухмыляться и, молча опрокинув в рот последний глоток водки, ушёл: слишком уж ярко, видимо, всплыл перед его глазами нож, брошенный в коридоре и окровавленные пальцы, вцепившиеся в косяк. Олег тоже хотел уйти, но она остановила его жестом:
- Подождите, не уходите…
     Он послушно опустился на стул; Кристина села напротив. Она была в той же рубашке с закатанными рукавами, в которой пришла к самолёту две недели назад, и светлые крашеные волосы были заплетены в косу, перекинутую на плечо. И так же неестественно изогнуты были густые искусственные ресницы, и так же зачёсаны дыбом вверх короткие русые брови. Но это была уже не Кристина, а лишь её оболочка, которая по инерции всё ещё двигалась, ходила и разговаривала, но внутри которой плескалась теперь лишь бездонная чёрная пустота. И от этого ощущения мёртвой и неизбываемой пустоты становилось непередаваемо жутко.
- Олег Иванович, нам завтра, наверное, понадобится ваша помощь. Мы с Аней решили попытаться найти керосин. Грозовой связался с Аней. Но плохо там всё. Не хотят они нам помогать, и не будут… Хотя прекрасно они знают, где он спрятан, как я поняла…
     Говорила она теперь совсем не так, как прежде. Голос стал хриплым и низким, интонации бесцветными. Речь была безучастной, ровной, будто состоящей из отдельных слов, сказанных без эмоциональной окраски. Олег видел, что она тоже хочет и надеется как можно скорее улететь с этой станции, забыть всё произошедшее с нею как страшный сон, и готова приложить все усилия к тому, чтобы всё-таки отыскать топливо – но никаких эмоций эти желания не рождают внутри, да и выражать любые эмоции она уже не в состоянии.
- Конечно, я помогу… Вы только подскажите, что именно мы ищем. Есть хоть какие-то зацепки?
- Да не особо… Там на месте сообразим… Олег Иванович, вы простите меня, это я виновата, что Илья до вас до…бывается.
     Олег махнул рукой и отвернулся:
- Он докапывался и раньше.
- Да?.. Они просто пришли утром с Мишей, у Ани ключи потребовали, а она сказала, мол, я Олегу Ивановичу их отдала… Ну, а я, дура, спросонья ляпнула, типа, а когда ты успела, ты ж в самолёте ночевала… А Илюха ещё, с…ка, засмеялся так… - она помрачнела. – Я потом только сообразила, что не надо было говорить. Это ж ваше личное дело. А я, получается, всем донесла… Так что простите…
- Да неважно уже. Думайте, что хотите, - Олег вздохнул и уставился в окно.
     Кристина помолчала.
- Сообщение Грозового хотите послушать? Он Аню вызывал ночью, как оказалось, а её и не было… Записал ей, типа, голосовое.
- Да, конечно!..
- Ну, идёмте тогда.
     Кристина вышла из кухни и распахнула дверь в их с Аней комнату. Сердце невольно замерло. Какими глазами Аня будет смотреть на него теперь, после того, как они в том молчаливом движении открыли друг другу все свои желания и чувства? Делая последний шаг от кухни до открытой двери, он чувствовал, как волнение сковывает и наливает тяжестью ноги, как предательски бьётся сердце.
- Ань! Олег Иванычу запись включишь?
     Она стояла у окна, глядя куда-то вдаль, поверх зелёных деревьев, обхватив себя руками – видно, думала о чём-то. Он обнял взглядом её фигуру – ноги в джинсах с накладными кармашками, плечи и спину, прикрытые светлой футболкой, затылок с тёмными волосами – и испытал восторг и нежность от того, что видит её снова.
     Она обернулась. И в глазах её простёрлось небо – голубое, бескрайнее, с равнинами белых, залитых солнцем облаков, оставленных далеко внизу. Небо, в которое можно было уйти без тревоги и страха, раскинув крылья. Небо, которое держало надёжно и прочно, не давая упасть. Тёплое, огромное, несбыточное небо.
- Олег!.. Добрый вечер!..
     Её взгляд стал открытым, наполненным, светлым – будто в него разом хлынуло всё то, чему она не давала прорваться из-под спуда раньше, что мучительно сдерживала и таила в себе. Теперь же во всю ширь распахнулись шлюзы, и мощный поток вырвался оттуда, наполняя собою всё до краёв. В один миг он прочёл в её глазах всё то, чего она не смела сказать ему до этой ночи. Такую любовь, такое доверие, такую благодарность, радость и нежность, что он стоял, онемевший и оглушённый, и не знал, что делать теперь с этим невозможным полётом их взаимного счастья…
- Добрый вечер, Аня…
- Как вы?..
- Нормально… Грозовой связался с вами?
- Да. Ночью… Он никогда так не делал, и я не думала, что… Сейчас, я включу запись, послушаете.
     Она присела на корточки перед тумбочкой – видно, там хранила передатчик. В комнате всё было по-прежнему: и застеленная кровать Ани, и голубое платье на спинке стула, и полевые цветы в бутылке – вода в ней слегка пожелтела, но сами цветы до сих пор были свежими, живыми, будто их сорвали только вчера. Под стулом стояли лёгкие мокасины, поношенная пара удобной обуви – в них Аня ходила тогда в село, в них ездила на почту на велосипеде. В них, кажется, была и в ту тёплую летнюю ночь, когда он пригласил её на танец… Так же стоял на тумбочке складень, две неразборчивые иконки в золотистых металлических ризах, лежали сцепленные замками серебряные серьги с голубым камнем… Только книги с крестом на обложке почему-то не было – видимо, Аня её куда-то убрала.
     Она достала из тумбочки тот самый, так хорошо знакомый ему чёрный приёмник с серебристыми кнопками. Включила, и он зашипел, как рассерженный кот. Аня передвинула рычажок, набрала трёхзначный номер, отобразившийся цифрами на дисплее – и из чёрного корпуса донёсся искажённый динамиком голос Грозового:
- Анна, слушайте внимательно. Больше не выйду на связь, не смогу. Мы нашли керосин. Он рядом с вами, на берегу полуострова. Сообщать вам об этом нам строго запретили. Передать точные координаты я не могу. Только словесное описание. Керосин спрятан в вырытом углублении на южном берегу, где есть спуск к воде. Схрон замаскирован и выглядит частью пейзажа. В него ведёт дверь с выступающей ручкой. Дверь не видна, но ручка в форме кольца находится на поверхности. Сбоку от ручки находится круглая пломба. Попробуйте найти её и сорвать. Тогда я приду к вам на помощь. Постарайтесь сделать это как можно скорее. Удачи, Анна.
- Ну вот, а я когда куст этот ловила, видела у воды большую кучу земли. Она свежая, её точно недавно туда свалили, на камни прямо – ну, месяц назад, не больше. Она ещё травой не обросла, - пояснила Кристина. – Скорее всего это она и есть.
- Только откуда её выкопали, мы так и не нашли, - негромко добавила Аня, глядя Олегу в глаза.
- Ну да, там весь берег пологий, всюду есть спуск к воде, - подхватила Кристина. – Хер знает, вообще, что это такое и где его искать… Вообще конкретики нет, одни загадки какие-то е…учие… Крутитесь, блин, сами, как знаете…
- Ничего, мы завтра всё равно дальше будем искать, - сказала Аня. – Найти возможно. По крайней мере, Грозовой, похоже, уверен в том, что мы найдём.
- Ань, да пох…й ему. Кто мы для него? Червяки. Кролики подопытные…
- Ну, нет, - возразила Аня. – Ты же сама видела, с каким уважением он к нам относится.
- Не, я в это не верю…
- Но керосин же будешь искать?
- Ну это-то конечно буду…
- Хорошо. Может быть, мы успеем…
     Но, говоря это, Аня смотрела не на Кристину, а на него. И он понимал: не своевременный отлёт в течение означенных двух недель она имела в виду, сказав эту фразу, а совсем другое. Что есть ещё шансы у них двоих спастись, пока остались хоть какие-то силы противостоять страсти, утягивающей их воронкой на дно, сладостно зовущей к прелюбодеянию и предательству. Может быть, они успеют. Надежда ещё есть. Пусть тающая, пусть слабая, но всё же… Но вечером Олегу вновь было страшно ложиться спать и оставаться наедине со своими мыслями. Пить он больше не стал: и обещался с утра идти искать с остальными схрон, и смысла пытаться залить водкой свою боль не видел никакого, ведь от этого рана саднила ещё острее и безнадёжнее.
     Он боялся, что не выдержит. И, проворочавшись в постели час или два, встанет и пойдёт в комнату к Ане. Разбудит и выставит за дверь Кристину, а потом запрёт дверь на крючок и подойдёт к Ане. И Аня примет его, и позволит ему сделать всё, о чём оба они мечтают так давно, так мучительно и так страстно… Сладкий ужас накатывал от этой мысли, и дыхание неровными толчками рвалось из груди. Он понимал, конечно, что никуда не пойдёт – слава Богу, Аня ночует в комнате не одна, слава Богу, у него на соседней койке спит Миша… Но долго ли они с Аней смогут продержаться так, доподлинно зная, что их тяга сильна и взаимна?
      Он пытался вызвать в памяти образ Иринки. И образ её приходил – но искажённый, нелепый и кривой, с уродливо выпяченными недостатками, совсем непохожий на тот, что он любил когда-то… Здесь, сейчас, Иринка не нужна была ему больше. И она сама, и всё, что связывало их, представлялось лишь досадной помехой на пути к настоящему счастью. Он ненавидел сам себя за эти мысли, но поделать ничего не мог: страсть, охватившая его, была сильнее любых слов, любых запретов, любого долга. Он сознавал, что как ни страшно признаться в этом себе самому, любовь к Иринке и к своей семье уже не в состоянии будет удержать его от подлого шага и падения вниз, куда тянуло его безумное желание обладать Аней, быть с нею, несмотря ни на что…
     А что делает сейчас сама Аня?.. Неужели тихонько и безмятежно спит, и её не поджаривает изнутри этот медленный, беспощадный огонь, который ничем не потушить, и от ожогов которого не уберечься? Нет: и она, вернее всего, тоже лежит сейчас с открытыми глазами и борется с собой, и лихорадочно ищет, за что бы зацепиться, как сохранить себя от падения на острые камни греха – желанного и смертельного… Может быть, ей всё-таки немного проще, ведь она верит в Бога, которому не всё равно… «Если бы Ты действительно существовал, Бог! Если бы мог как-то помочь нам, как-то защитить нас от самих себя… Как трудно, оказывается, воевать с врагом, который кроется внутри!.. Мы не справимся сами. А предав, не сумеем себе этого простить… Помоги нам!.. Помоги хотя бы ей, ведь она в Тебя верит…»
     Олег не заметил, как задремал и постепенно погрузился в беспокойный, чуткий сон. Какой-то лёгкий звук снаружи под утро вывел его из забытья – то ли крикнула вблизи пробудившаяся птица, то ли её коготки зашуршали по наличнику окна. Сон сошёл; он повернулся на спину и стал смотреть в потолок. И вдруг откуда-то из белой, немой пустоты вошло в мысли и вспыхнуло факелом воспоминание: голая поляна, поросшая травой – там, где должен бы стеной стоять непроходимый ивняк или густой подлесок – и крепко вросший в землю витой трос, за который он запнулся ногой, уходя подальше от тропы… Олег откинул одеяло, встал и начал спешно одеваться в утренней полумгле.

*     *     *

     Ждать пришлось не слишком долго. Ещё не было семи утра, когда рёв двигателей залил небо, и Олег, клевавший носом в кухне над чашкой остывающего чая, вздрогнул, поднялся со стула и быстро вышел в коридор. И немедленно навстречу ему приоткрылась дверь Аниной комнаты:
- Олег!.. Доброе утро… Слышите?.. Неужели это он?..
     Он остановился; ответил так же негромко:
- Доброе утро… Очень надеюсь, что да. Одевайтесь и идёмте скорее.
     Аня кивнула и исчезла в дверях; спустя буквально две или три минуты она вышла одетая, на ходу натягивая кофту. Хотела спускаться по тропе вниз, на аэродром, но Олег остановил, объяснив: нет. Если это и вправду Грозовой, то приземлится он не на аэродроме, а на пляже или там, где тропинка спускается с холма. Пока они, обогнув теплицу, вместе шли вдоль гибких зарослей ирги, Олег коротко рассказал ей, как ранним утром его внезапно озарила догадка, проверить которую он отправился немедля – и рядом с полукольцом прочного троса, торчащего из земли, действительно обнаружил круглую пломбу. О том, что пломба имела самый отвратительный вид и была слишком похожа на замаскированную противопехотную мину, он не рассказал, посчитав эти подробности лишними. Но ему пришлось порядком повозиться, вымокнуть в росистой траве, замёрзнуть и испачкаться, прежде чем он сумел сломать её, не подвергая свою жизнь напрасному риску. Не особо веря в успех мероприятия, он вернулся на станцию – но ложиться всё же не стал. И спустя два с небольшим часа услышал характерный рёв, обнимающий утреннее небо.
- Если так, то это будет настоящее чудо, - невольно убыстряя шаг, сказала Аня. – А я плохо спала сегодня, от каждого шороха подскакивала… Вот и услышала…
     Несмотря на кофту с длинным рукавом, она зябко ёжилась: утро выдалось неожиданно холодным. Он и сам чувствовал сырой, противный холод, щиплющий тело даже через надетый поверх футболки лётный комбинезон. Аня была сосредоточена, и видно было, как она волнуется, очевидно, возлагая на встречу с куратором большие надежды.
     Грозовой ждал их на берегу, сидя прямо на песке. Завидев с холма его большую голову в шлеме, кончики воздухозаборников и крыльев, выглядывающие из-за спины, Аня не выдержала и побежала на пляж бегом – стремительно, резко, как бежала в ночи под дождём. Грозовой заметил их и молчаливо кивнул, потом указал жестом на холм, где вилась тропа. Простёр руку и, подцепив пальцами трос, обманчиво тонкий и ненадёжный в его руке, потянул в сторону. Кусок земли и дёрна вздыбился вверх ровным прямоугольником и открыл выкопанный в земле тайник. Там, в земле, поставленные друг на друга, в пять рядов стояли бочки с топливом. Аня вскрикнула от радости и взглянула на Олега.
- Вы искали всю ночь? – опускаясь на колени перед ямой, спросил Грозовой.
- Нет! Это Олег Иванович догадался, где искать! – крикнула в ответ Аня.
     Грозовой ловко вытащил бочки одну за другой и поставил их рядами вдоль поляны – Олег насчитал восемьдесят пять штук. Потом закрыл огромную крышку тайника, крепко придавил её руками и обернул к ним своё матово блестящее лицо с недвижным изгибом губ:
- На аэродром перенести его я не смогу. Я не должен был вам помогать. Видеть меня здесь не должны.
- Спасибо!.. – прокричала Аня.
     Он кивнул, но диафрагмы его механических зрачков всё не отпускали Олега с Аней. 
- Красин и его товарищи передавали вам привет. Они верили, что вы справитесь.
- Передайте им тоже! – попросила Аня.
     Олег воспринял эти слова не столь восторженно. И крикнул, глядя в лицо пришельца:
- Почему они не сказали нам сразу?
     Вышло совсем не так уверенно и строго, как хотелось Олегу, но Грозовой понял его.
- Не имели права. Им было строжайше запрещено вмешиваться в эксперимент. Потому что Рождающий песчаную бурю успел зарегистрировать его с присвоением статуса государственной важности. Попытка открыто помочь вам была бы приравнена к государственной измене. Определение координат и передача их по внутренней связи у нас отслеживаются. Красин догадался передать мне ориентиры, используя ваши слова. Но я мог вылететь только на сигнал, что с тайника сорвана печать и он вскрыт. Теперь я вернусь с подтверждением, что вы сами отыскали его и сами перевезли топливо. 
- Спасибо! – вновь прокричала Аня.
- Так в чём был эксперимент? – крикнул Олег, не особенно надеясь, что пришелец ответит ему на этот вопрос. – Почему вы решили помочь нам?
- Вы зря говорите «был», - отозвался робот. – Для вас и для Анны ещё ничего не кончено. Но я считаю, что именно вы двое имеете право знать об этом. Рождающий песчаную бурю давно хочет доказать, что все существа, населяющие вашу планету, примитивны. Такая позиция выгодна для нас. Но она является ложью. Рождающий бурю задумал ряд экспериментов, результаты которых подтверждали бы его теорию. На вашем примере он собирался доказать, что половые инстинкты людей всегда легко берут верх над разумом. И что понятия нравственности и моногамии, свойственные разумным расам – таким, как наша – не имеют для вас никакого значения. Следовательно, вы – низшие существа, и в дальнейшем вашими интересами можно будет пренебречь.
     Олег с Аней невольно переглянулись. Олег вновь почувствовал, каким холодным и неуютным стал сегодня ветер, гуляющий над волнами залива, и с какой лёгкостью его колкие, беспощадные иглы протыкают комбинезон и футболку, добираясь до кожи. И ощутил, как на самом-то деле близок к Земле ледяной, безучастный космос: одно его дыхание – и всё живое на планете исчезнет навек, не оставив и следа… Грозовой между тем продолжал:
- Результат из вашей выборки уже частично превзошёл его ожидания. Оказалось, что вопросы удовлетворения полового влечения, усиленные приёмом алкоголя, начисто отключают в человеке всё то, что, согласно вашей же теории, и возвышает его над животным миром. Поначалу я не знал, что вы – часть эксперимента. Но события этих двух недель удивили даже меня. Но я не вмешался бы и не стал рисковать, если бы и я, и Красин не получили неопровержимые доказательства того, что результат вашего эксперимента был сфальсифицирован. Он был заложен заранее. Рождающий бурю нарушил чистоту эксперимента, тщательно отобрав для него тех, чьи биохимические параметры либо односторонне, либо перекрёстно совпадут и вызовут сильнейший гормональный отклик. В этом и заключалась его подлость. Вы были обречены.
     Аня отвернулась, в волнении трогая ладонями лицо, и Олег тоже невольно отвёл глаза, стараясь не встречаться с нею взглядом. Пришелец сделал паузу и посмотрел с высоты чуть печальнее:
- Нам запретили возвращать топливо в срок именно из-за вас, Анна, и из-за вас, Олег. Рождающий бурю хотел дождаться ста процентов результата. Но такие условия являются заведомо нечестными для вас. Оказавшись в них, люди не могут силой самовнушения побороть те механизмы, что заложены в них животной природой. Но у людей как правило есть выбор: остаться или уйти. Вас этого выбора искусственно лишили. Мы вам его возвращаем. Теперь вы знаете всё.
     Аня закрыла лицо руками.
- Так значит, мы не виноваты… - произнёс Олег, глядя, как вздрогнули её плечи, прикрытые оранжевой кофтой. Произнёс удивлённо и тихо – но аллаксет расслышал его. И, помолчав, подтвердил:
- Нет, вы не виноваты.
- Только нам от этого не легче… - горько сказала Аня. – Как теперь жить с этим, Господи?!
- Вам проще, чем остальным, - напомнил Грозовой, и Аня, застыв на миг от этой мысли, закивала и отёрла слёзы. Обернулась, ища взглядом лицо Олега – и они вновь выступили у неё на глазах. Нос у Ани покраснел от холода, и лёгкая краснота легла вокруг губ, начертив вертикальные морщины, которых не было прежде и которые она так смешно изображала тогда, на прогретом холме, сидя на корточках у мангала… Но ни слёзы, ни краснота, ни морщины не уродовали её лицо – Олег видел, как явственно проступило на нём теперь всё то, что составляло суть Аниной личности, Аниной души – её чистота. То самое целомудрие, о котором он никогда не задумывался правильно – прежде…
- А я-то думала, что это я какая-то… распущенная, испорченная… - улыбаясь сквозь слёзы, сказала она. – Всё стыдила себя… А оно вот как… Ну что ж, теперь хоть какое-то утешение…
     Олег молча кивнул ей: говорить было нечего. Только билось пульсом яркое и близкое воспоминание: горячий ветер на лётном поле, заправленный горючим борт, три женские фигуры… Внимательный, умный взгляд голубых глаз и те первые слова: «Здравствуйте! Вы командир Халявин?..»
     В ту самую минуту – теперь он знал это точно – маятник их общей истории качнулся впервые. И стал отсчитывать минуты и часы взаимной симпатии, влечения, страсти, боли и любви… Он ведь выделил её среди других сразу, ещё тогда, перед вылетом. Едва её открытый, чистый взгляд нашёл его и коснулся его глаз… Значит, и с ней в ту минуту произошло то же самое.
     Да, с ними это просто произошло. И никто из них в этом не виноват. И придётся просто смириться – и как-то жить дальше. А керосин найден, и завтра, получив добро на вылет, они покинут эту станцию навсегда. И как только эта мысль пронзила сердце, он едва не заплакал сам, глядя в отчаянные, влажно блестящие Анины глаза.

*     *    *

     Всю субботу, начавшись с девяти утра, моросил ледяной дождь, сопровождаемый сильными порывами ветра. Залив подёрнулся рябью, будто и он тоже ёжился от холода и брезгливо морщился, недовольный погодой. Весь день, до самого вечера, вместе с рабочими аэродрома, с Халявиным и Олтаржевским, они перетаскивали обнаруженный керосин. Ни с какой стороны подогнать машину на холм, где ровными рядами стояли двухсотлитровые бочки, было невозможно. Топлива было тринадцать с лишним тонн – даже пользуясь специальными тележками для транспортировки бочек, перевезти такой объём вручную было задачей не из лёгких. Тропа, ведущая от пляжа, полого поднималась вверх, а от станции следовал спуск, удержать на котором тележку с бочкой было адски непросто. Халтура цинично шутил про Гостихина, которому таскать тяжести было нельзя – мол, отлично устроился бортач, на всё пойдёт, лишь бы не работать! Миша и Олег лишь молча злились, но не спорили: когда впереди замаячил долгожданный вылет, ругаться с командиром уже не стоило. Всем хотелось долететь живыми.
     Когда первые три тонны керосина были спущены на аэродром, они взяли паузу, чтобы связаться с командованием и получить добро на возвращение. Полковник с удовольствием наорал на них и потребовал связаться через два часа, и вскоре они вновь молча стояли втроём вокруг Халявина, прижимающего трубку к уху, и напряжённо ждали. Миша коротко напомнил, что следует предупредить про Соню, ведь уехать из части своим ходом она теперь не сумеет.
     Вылет им назначили на двенадцать часов дня в воскресенье. До него теперь оставалось меньше суток, и это словно влило в них новые силы. Весть о скором избавлении воодушевила и девушек, и вечером, как и в первые дни, на станции слышался смех и оживлённые голоса.
     После ужина сели за предполётную подготовку. Не отлынивал даже Халявин; напротив, он принимал самое живое участие, и с бредовыми идеями не лез. Заспорил только раз:
- Ну зачем так-то? Давайте вот здесь довернём, как раз и выйдем…
     За окном по-прежнему моросил частый, не по-летнему мерзкий дождь. Потаскав под ним горючее, Олег всё никак не мог согреться и сидел на кухне, завернувшись в казённое полосатое одеяло, найденное на полке в шкафу. На завтрашний день погоду обещали ясную и более тёплую, но с сильными порывами юго-западного ветра. И это сердило: если он окажется, вопреки прогнозу, и сильнее, и западнее, вылет придётся отложить. Пусть и ненадолго, но после двух кошмарных недель, проведённых на этой станции, им не хотелось оставаться здесь и лишнего часа.
- Борт ноль пять, добро на взлёт,
  Небо снова нас зовёт,
  И, бетонку с Богом отпустив… - напевал Илья, заполняя командирскую карту. –
  Набираем эшелон,
  И плевать нам на циклон,
  И поют моторы свой мотив…
     Он, как и прежде, был весел и неутомим – и несмотря на то, что с лица его ещё не сошли до конца следы побоев, вновь рисовался и выпендривался, словно готовясь к новым приключениям. Расценив тактичное молчание Олега и Миши как приглашение к продолжению вокального вечера, он принялся петь громко и самозабвенно. Олег знал эту армейскую лётчицкую песню; она и так-то не производила на него впечатления, а в исполнении Ильи и вовсе звучала чересчур бравурно и даже как-то похабно: так звучат в исполнении безусых пацанов блатные песни о ворах и лагерной романтике. Халтура пел её так, словно сам никогда не поднимался в небо, а лишь мечтал об этом – но всем вокруг хвастался, будто летал…
- Пусть встречный ветер засвистел,
  Погодный минимум, предел –
  Но не проложит штурман нам
  Другой маршрут…
     Он внезапно осёкся и насмешливо заметил:
- Олег Иваныч, вы только не разболейтесь, а то ведь без вас улетим!
- Не дождётесь, - улыбнувшись, беззлобно парировал Олег. Он знал, что Илья оборвёт песню, и ждал, когда это произойдёт. Ведь дальше в ней шли строки:
«И пусть дожди опять идут,
Но на земле нас семьи ждут,
Да мы же сами как семья:
Мы – экипаж!»
     Песни песнями, а люди всё-таки разные, и в жизни такое бывает крайне редко. Даже в его собственной так сошлось лишь раз – но зато экипаж Васи Малкова он и вспоминал чаще всего. Всё-таки это было в его лётной судьбе. А так везёт не всем… Другое дело – зная по опыту, как может быть и как быть должно, со всем, что не дотягивает до этой высокой планки, миришься уже с трудом. Просто потому, что знаешь наверняка: лучшее возможно. И уже не приемлешь иное.
     Последняя ночь на станции прошла на удивление спокойно. Умаявшись за день, Олег заснул быстро и легко: ни размышления, ни видения не тревожили его больше. Засыпая, мыслями он был уже дома. Досадовал на то, что раз вылет назначен на воскресенье, долгожданной встречи с Иринкой и Машей придётся ждать ещё целую неделю – никто не даст ему увольнительную среди рабочих будней. Думал о том, сдала ли Маша экзамены, хватило ли ей баллов, чтобы поступить… А если завалила? А если её подло срезали, оставляя место для кого-то своего? А его не было рядом, и даже позвонить ему за советом и утешением Матуська не могла… Вспомнил, что незадолго до их вылета Иринка всё переживала, что у кошки приключился понос, и всё рвалась с ней в какую-то дорогую клинику, которую ей нахваливала подруга. Судя по тому, что кошку она не упоминала, когда они созванивались, та жива и всё обошлось, но ведь прошло уже больше недели с того звонка… Он вдруг понял, как на самом деле скучает по дому, по семейному теплу, по жене и дочке – по всему, что так близко и дорого ему, что давно стало не просто частью его жизни, а частью его самого. И мысль о том, что эта чаша взаимного доверия, поддержки, тепла и любви осталась цела, не дала трещину, не оказалась выплеснута вон и не осквернилась горечью червивого плода измены, радовала его и придавала силы. Он знал, что вылет может вновь не состояться по каким угодно причинам – но всё же засыпал с надеждой и тихой радостью в сердце.
     Мысль о том, что он никогда больше не увидится с Аней, пришла уже утром, после пробуждения. И если Кристина с Соней очень явно ждали, когда же наконец можно будет спуститься вниз, загрузиться в самолёт и покинуть эту проклятую станцию, то Аня была непривычно притихшей, грустной и бледной. Под глазами её залегли тени, опустились уголки губ. Она выглядела так, словно всю ночь не смыкала глаз – а мысли, что не давали ей уснуть, выжали всю радость и выкрутили сердце, как мокрое бельё. Она ничего не говорила ему и старалась даже не смотреть – а он старательно делал вид, что не замечает боли в её глазах. Ведь помочь ей справиться с этой болью он не мог – разве что разбередить эту рану ещё сильнее. Да и ему самому было далеко не всё равно. Да, совсем скоро они расстанутся с Аней, и это тоже надо будет как-то пережить. Что ж, всякое бывает в жизни – хорошо ещё, им не пришлось работать бок о бок дольше, мучаясь от взаимного влечения. А две недели – не срок. Всё пройдёт, всё забудется.
     …Аня подошла к нему уже на лётном поле, перед самой погрузкой в самолёт. Уже закинуты были рюкзаки, сумки и оборудование, уже Халявин и Миша молча втащили внутрь и усадили на боковой диван Соню, уже Кристина вошла в самолёт, села у иллюминатора и безучастно уставилась сквозь толстое стекло… Уже Гостихин в последний раз проверял, закрыты ли замки багажного отсека и люка, и у них с Аней оставалась лишь пара минут. Он отошёл покурить – и едва загасил окурок, как она тотчас подошла к нему и, смущаясь, взглянула в глаза.
- Олег, я думаю, потом уже не будет времени… Я просто хотела вам сказать большое спасибо… за всё. И ещё – вот… Это вам от меня на память.
     Она протянула ему крохотную флэшку, упакованную в пакетик с клипсой. Он ничего не понял и спросил:
- Что это?
- Музыка, которую я здесь слушала. Тут разная… И две папки с песнями сороковых и пятидесятых. Я так поняла, вам они тоже нравятся…
- Да. Спасибо.
     Пожалуй, не стоило говорить ей о том, что флэшки на военных объектах запрещены, и если Анин подарок обнаружит служба безопасности, его могут ждать неприятности. Но он кивнул, выдавив некое подобие улыбки, взял пакетик из Аниных рук и спрятал в нагрудный карман комбинезона. Аня проследила за флэшкой взглядом и тяжело вздохнула:
- Ну, вот и всё… - а потом грустно улыбнулась и сказала:
- Вам намного проще. Вы мужчина… А у меня всё самое трудное ещё впереди. Но я всё-таки рада, что мы с вами встретились…
     Он молчал, не зная, что сказать ей в ответ. Да и что тут скажешь? «Я тоже рад знакомству с вами?» Какое, к чёрту, знакомство… После всего, что произошло с ними всеми здесь за эти две недели!.. Да и где же тут радость? Разочарование, злость и мука…
- Взаимно, Аня… Вам тоже спасибо… И всего хорошего…
     Она вдруг сделала резкий шаг вперёд и крепко обняла его за шею. Он растерялся, оказавшись в кольце её тонких, прохладных рук, и неловко обнял её в ответ. Она на миг прижалась щекой к его щеке и повторила эхом:
- Спасибо…
     Юго-западный ветер – тёплый и мягкий – пронёсся под крылом, задевая винт, и наклонил траву. И Олег заметил у трапа розоватый цветок вьюнка – доверчивый, нежный и живой. Сейчас они войдут в самолёт, отцепят и закинут внутрь лестницу – а цветок останется жить и качаться на ветру, глядя с земли в небо своим распахнутым граммофончиком: шасси под крылом пройдут правее, не заденут и не раздавят его беззащитной, робкой, невинной красоты… Аня отстранилась от него. Из глаз у неё текли слёзы. Она улыбнулась, стёрла их и сказала:
- Извините, что я так…
     Он махнул рукой и чуть пожал плечами: ничего, мол, бывает. Гостихин вынырнул из-под крыла, позвал на посадку. Олег поднялся по трапу вслед за Аней, прошёл за кабину и занял своё рабочее место за спиной у пилотов. Халявин запустил двигатели; пошла привычная подготовка к выруливанию и взлёту. И все эти знакомые запахи, звуки, вибрация машины, свирепые завывания винтов на проверке автофлюгера – всё это настроило на рабочий лад и заставило отбросить ненужные мысли. И всё же по скупым, чётким репликам в наушниках, по подчёркнуто строгим голосам экипажа он как-то особенно явно ощущал, что каждый из них сейчас по-своему невольно жалеет о том, что этот вылет не состоялся тогда, когда должен был состояться изначально. И Олег был уверен, что девушки, сидящие у них за спиной в салоне, ощущают и думают примерно то же. Но лишь они двое с Аней в этом самолёте знают, какой увлекательный спектакль о человеческих страстях посмотрели за эти дни пришельцы. Как тщательно подбирали они актёров на главные роли – и как талантливо сыграли эти актёры на потеху холодным механическим гигантам, а себе – на долгую, злую боль…
     Наконец борт, пробежав по полосе, с готовностью оторвался от земли и стал набирать высоту. И Олег испытал чувство облегчения: наконец-то снова в небо! Наконец-то домой! На первом повороте, когда самолёт накренился на левое крыло, он увидел лес и луг с вьющейся по нему нитью бетонки, бесконечный забор, отделяющий луг от лесополосы и ползущие по земле тени облаков. Несколько крошечных, убогих домишек за лесом, плоские крыши хрущёвок и мелкие автомобили, стоящие во дворах… И подобно стремительно летящему под крылом пейзажу мелькнули перед мысленным взором смущённая улыбающаяся Аня в летнем платье, спины Миши и Сони впереди, на побелевшей от зноя бетонке, Халявин, рухнувший в проход, Гостихин в залитой кровью одежде, скребущий по полу ногами, замёрзшая Кристина с пустыми от ужаса глазами, голая рыдающая Соня с расквашенным носом и Миша, остервенело бьющий Илью кулаком и ногами… И против воли всплыл в памяти ритмичный бит шансона из летней кафешки и слова, летящие в открытое окно:
«Эти розы любви,
Эти алые розы!
Нам подарят они
Только сладкие грёзы!
Эти розы любви
Нам с тобою подарят
Только светлые дни,
Ведь любовь окрыляет…»

*     *     *

     Воспоминание улетало. Пробив невидимо и беззвучно слоистую облачность за окном, устремилось куда-то вдаль, заняв привычный эшелон памяти. Олег проводил его негромким вздохом – и удивился, ощутив, как машинальным жестом стряхивает пепел с сигареты. Он сидел дома, на кухне и курил – явно не вторую сигарету за день.
     Маши уже не было напротив. Оживлённый голос её доносился из гостиной: она болтала о чём-то с мамой, и обе смеялись – громко, молодо, беспечно… А Володьки слышно не было: должно быть, он сидел за столом и рисовал. Матуська купила ему в дорогу и фломастеры, и раскраски с его любимыми роботами. Олег тихо, чтобы не услыхала Иринка, достал из посудомойки стакан, из холодильника – коньяк и закуску, налил себе немного и выпил. Хотя и знал, что это бессмысленно, и даже прекрасный, дорогущий Борькин подарок двадцатилетней выдержки не снимет боль, которая вновь, выпустив свои острые шасси, тяжёлой тенью села на сердце. За окном понемногу серел и угасал короткий зимний день; в сумерках ярче светились жёлтые прямоугольники окон и веселее мигали разноцветные гирлянды. Но Олег знал, что надеяться на новый год, как и на все предыдущие, нелепо: в том, что вновь всколыхнулось в его душе, он облегчения не принесёт.
     Теперь он даже ругал себя, что так опрометчиво решил рассказать дочери о том задании, о тех событиях и тех людях. По мере того, как он излагал ей эту историю, внешне оставаясь спокойным и беспристрастным, воспоминания всё крепче охватывали его – и жалили всё сильнее. Конечно, о многом из того, что так живо и ярко встало перед глазами, он умолчал. Маше ни к чему было знать всех подробностей – ни интимных, ни похабных, ни кровавых… Он полностью опустил всё, что было связано с высадкой в теплицу и последующей ловлей мнемоцерезиса. И не уточнял, при каких обстоятельствах споткнулся о свитый в кольцо трос. Не рассказал и о том, как они оказались с Аней ночью одни в самолёте, опасаясь, что дочь просто не поверит, что между ними ничего не случилось тогда – как не поверили в это ни Илья, ни Кристина, ни Миша. Да и многих других подробностей, ярко вспыхнувших в памяти, он не высказывал вслух, чтобы в многословии не утопить главного. Но саму суть истории передал чётко, честно и всю – будто считывал и озвучивал Маше показания приборов внутри своей памяти. Ему важно было донести до неё правду – без всяких искажений. Раскрыть свою память, как книгу, и прочитать Маше вслух то, что он обещал: что такое любовь, а что такое страсть. И какой выбор может совершить человек, движимый ими...
     Что такое любовь, а что такое – страсть?.. Он узнал ответ. Любовь – созидающее начало. Любовь – тихая радость. Ответственность, бережность, нежность. И труд. В первую очередь труд над собой. Над своей жизнью, над своей судьбой, иногда – над своим сердцем. А страсть… Страсть – разрушающее, опустошающее начало, беспощадное, жадное, эгоистичное, уничтожающее в человеке Человека. Один раз поддавшись ей, можно потерять всё, и всю жизнь свою пустить под откос. Обсуждая с дочерью всё, что он открыл ей, он сказал:
- Но я понял тогда, Маш, ещё одну вещь. Измена происходит не вдруг. Она начинается задолго до встречи с «тем» или с «той». Я как-то… не задумывался никогда всерьёз до того разговора с Аней о целомудрии в широком смысле. А потом… Я стал наблюдать. И увидел, что Аня тщательно избегала всего, что могло бы смутить её, опошлить, запачкать. Она очень внимательно, даже строго относилась к себе в это смысле. И… это было очень ярко заметно на фоне других девушек.
     А Маша уточнила:
- То есть… я так поняла… В её картине мира измена никогда не расценивалась как нечто возможное – даже при каких-то там особых, извиняющих обстоятельствах, типа ваших, да?.. Ну, вроде того, что звёзды так встали и она как бы и не виновата, и выбора у неё не было?
     Он кивнул ей:
- Да. Думаю, именно так. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Как и у меня. Мне кажется, именно поэтому мы с ней смогли продержаться так долго на краю и не упасть. Хотя нам было очень трудно. А потом – больно…
     Матуська помедлила, постеснялась и спросила, глядя в сторону:
- Долго?..
     И он понял, что спрашивает она уже не про них с Аней.
- Да… Никто не говорит, что будет легко. И кровить может сильно, и заживать долго. Подорожник тут не приложишь…
     Но теперь, когда всё было высказано, когда они с Машей обсудили то важное, что тревожило её и не давало покоя, и она ушла ободрённая, он осознал, что воспоминания не думают отпускать его. Он летит, по-прежнему летит вместе с ними – в том же коридоре, тем же бортом, и ему никуда не деться от них, молчаливо следующих тем же курсом, отливающих прочной сталью неземной синевы… Они оказались сильнее, чем хотелось бы, и беспощаднее, чем казались прежде. И теперь, когда разговор был завершён, ярче всего обожгло память именно то, о чём он Маше не рассказал. Ему вдруг вспомнилось в красках, как где-то через месяц после их возвращения, в конце июля, к ним на аэродром прилетел важный генерал. И в невероятно торжественной обстановке, при общем построении, громогласно объявил, что офицеры двух базирующихся на аэродроме полков проявили исключительно высокие личные, моральные и нравственные качества, что позволило сорвать планы пришельцев по колонизации Земли – по крайней мере, генералу доложили именно так. Он озвучил, что пришельцы пытались доказать, будто люди ничем не отличаются от животных, и с этой целью установили наблюдение на той экспериментальной станции – но потерпели полное фиаско. Их экипаж, безупречно затянутый в парадную форму, вызвали из строя, и генерал, обращаясь лично к ним, проорал с возвышения:
- Товарищи! Благодаря вам был сорван подлый эксперимент врага, который являлся частью коварного плана по захвату и уничтожению нашей Родины! Но вы, как истинные её защитники, не допустили этого! Вы показали всей стране и всему миру пример исключительной нравственной чистоты и моральной стойкости, вы посрамили врага, который полагал, что победа у него в руках! Своим примером вы доказали, что звание офицеров нашей страны по праву заслуживают лишь лучшие из лучших!
     Он помнил, как мучительно горело у него лицо во время вдохновенной речи генерала. Генерал, конечно, не заметил – он читал речь по листку из услужливо поданной красной папки, и видел её впервые. А прочие и не подозревали, что горит оно не от смущения, а от стыда. Лиц других членов экипажа, стоявших рядом с ним навытяжку, он видеть не мог. Но надеялся… Как оказалось, надеялся зря. Торжественное чествование закончилось объявлением благодарности и награждением медалями командиров обоих полков, и генерал отбыл – и тогда-то, на неофициальной части, к Олегу подошёл Халявин. И картинно развёл руками:
- Олег Иваныч!.. Ну как?! Б…дь, ну как так-то?.. – и громко захохотал.
- А тебе не пришло в голову, что Олег Иваныч один был достоин сегодня всех этих слов, а? – довольно зло спросил Миша. – И что если б не он, нас всех…
     Халявин скривился, как от кислого, и махнул рукой:
- Ай-й-й, Миш, не драматизируй! Не было бы ничего. Херня это всё. Так, повод с трибуны поорать и медальки повесить. А вот эта вот вся… святость непорочная на хрен никому не нужна давным-давно. А уж пришельцам так тем более.
     Он ушёл, и Миша покачал головой:
- Горбатого могила исправит. Олег Иваныч, а вы простите меня. Я ведь тоже не вам тогда поверил, а ему.
- Ну, Илья может казаться вполне убедительным… Только, Миш, не совсем правильно ты сказал. Не я один им эксперимент сорвал. Мы с Аней.
     Какая-то тень промелькнула в глазах Миши, какой он не видел у него раньше. И вновь подле улыбки наметилась тонкая горькая складка. Помолчав, он тихо и твёрдо произнёс:
- Решает мужчина. А женщина… - он как-то неуклюже склонил голову и угловато пожал плечами. Отвёл взгляд в сторону и не договорил…
     И эта тень в его взгляде, это движение плеч ярко вспомнились потом Олегу спустя несколько лет, когда весь полк вздрогнул, поражённый громом новости: Олтаржевский М. С., находясь в сильном алкогольном опьянении, избил свою беременную жену, приревновав её к соседу по лестничной клетке. И всё было, как в дешёвом сериале: вызванные соседями полиция и скорая, больница, потом – развод, суд и экспертиза, доказавшая, что жена не изменяла Мише, да и не думала этого делать… А Мишу вышвырнули из полка в мгновение ока, мордой в снег, не дав ни опомниться, ни оправдаться. Этот случай ещё долго обсуждали и так, и сяк во всех курилках; Олег обсуждений старательно избегал. Он один знал, что на самом деле происходило с Мишей, и что привело к этому финалу. И остро кололись в памяти те его слова: «А был тебе, Мишенька, дан хороший совет, которого ты не послушал…» Олег был уверен, что абсолютно всё у Миши могло сложиться в жизни иначе. А иногда вспоминал ту горькую складку в углах губ у Ильи, и думал: кто же знает, может, и у Халявина тоже когда-то давно был этот шанс? Но…
     Ильи Халявина не стало через восемь лет. В полёте у него случился обширный инфаркт. Приземлился ещё живой, но прожил всего три часа. Потом говорили, что шансов выжить у него изначально практически не было. На родной аэродром его доставили двухсотым грузом; ему было всего сорок шесть. И тогда Олегу очень захотелось сообщить об этом Ане… Но, прощаясь, они намеренно не обменялись телефонами, зная, что единственный верный выход для них – расстаться навсегда, без возможности когда бы то ни было позвонить или написать друг другу. Ведь как велико было бы искушение даже спустя несколько лет, поддавшись воспоминаниям и ошибочно решив, что сердце не отзовётся, написать как будто по-дружески: здравствуйте, Аня!.. Рассказать ей про Халявина и про Мишу. Про то, что Гостихина списали по состоянию здоровья уже через год: у него дебютировало психическое расстройство с длинным трудным названием. Те, кто общался с ним, говорили – злое и неизлечимое… Спросить: что стало с Кристиной, с Соней? Он ничего не знал о их судьбе – кроме того, что Аня сообщила ему сама в своём единственном письме. Да, они поговорили бы – сперва о других, потом отвлечённо, а потом… Боль вернулась бы вновь, и набросилась бы жадно, и терзала бы их с утроенной силой. Нет. Не надо… С него хватило и тех первых месяцев после возвращения со злополучного задания. За исключением самых ярких моментов вроде прибытия генерала он почти не помнил их. По вечерам он пил, потому что иначе держаться было невозможно. И однажды дома, выйдя под утро на кухню попить воды, застал там Иринку. Застал врасплох: она сидела за столом и плакала. Услыхав его шаги, она вздрогнула, обернулась и стала лихорадочно стирать полотенцем слёзы. Она ненавидела, когда кто-то видел её плачущей: с детства вдолбили, что плакать стыдно. Она пыталась скрыть от него свои слёзы, но не вышло: они покатились вновь. И тогда Иринка сдалась и осипшим от плача голосом спросила, глядя куда-то в сторону, мимо него:
- Было у тебя там, да?..
     Он опустился на табурет напротив жены, вздохнул:
- Нет, Иринка, не было. Не волнуйся. Ты у меня одна. Всегда была и будешь.
     Она сжала губы, заморгала:
- Ну я же вижу… Ты сам не свой вернулся… Придираешься без конца, злишься… Бухать вон стал опять, алкаш старый…
- Ир, ну… Трудное вышло задание. Рассказывать не хочу.
- С бабами, да, я помню…
- Ир, не было у меня ничего. Правда. Ну… да, мне понравилась одна женщина. Но у меня есть ты. А у неё есть свой муж. Поэтому ничего у нас не было.
- Честно?
- Да, Ириш, честно.
- Понравилась… Между прочим, в Библии сказано: кто посмотрел на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своём!..
     Он слегка усмехнулся:
 - А, ну… Это было.
- Что?! – тут же взвилась Иринка. Обозвала плешивым жуком, наградила ещё парой в меру оскорбительных прозвищ – в общем, поверила и простила. И ему отрадно было думать, что всё, что он сказал ей – действительно правда. Что он не предал её – свою законную, родную, горячо любимую жену…
     …Но он стал замечать за собой и грустные перемены. Он любил Иринку как будто по-прежнему – но именно после тех двух недель на станции стал подмечать в ней то, что не нравилось, и без конца раздражаться на это, и вспыхивать, и мелочно брюзжать… Он вдруг заметил, какой пронзительный, резкий у неё голос, как часто проскакивают в её речи матерные слова, как плоско судит она обо всём на свете, как легко и самозабвенно осуждает всех и вся… Он понимал, что не просто сравнивает её с Аней – он хочет, чтобы Иринка была хоть чем-то похожа на неё. Он вдруг обнаружил, что Иринка проявлялась громко, безудержно и ярко лишь в домашних хлопотах и в разговорах – но не в любви. И во время нечастой близости с нею теперь приходила порой гадкая, липкая мысль, что с Иринкой ему никогда в жизни не придётся испытать даже части тех эмоций и ощущений, что могла бы – он был уверен в этом! – подарить ему Аня… Он гнал эту подлую, противную мысль, пытался яростно спорить с нею – но она лишь глумилась, возвращаясь и терзая вновь и вновь… А как много раз в мучительно ярких картинах он прокручивал в голове одну и ту же навязчивую мечту: что если бы тогда, в самолёте, он не отпустил Аню... Поцеловал бы, обнял, крепко сжал в объятиях, и… А после всегда всплывало в памяти то единственное их объятие перед вылетом на аэродроме. И как мучительно корил он себя за то, что не нашёл тогда нужных слов, попрощался нелепо, скупо и убого – так, будто Аня была просто случайной знакомой и ничего не значила для него!.. Как хотелось ему порой вернуться хотя бы в тот миг прошлого – и всё переиграть… И слёзы подступили к глазам, когда среди музыки на её флэшке он нашёл неизвестную ему прежде песню Трошина:
«Я сказал тебе не все слова!
Растерял я их на полпути…
Я сказал тебе не те слова:
Их так трудно найти…»
     Но после, когда волна страсти и воспоминаний откатывалась прочь, обнажая каменистое дно реальности, и он на время обретал способность трезво мыслить, то сознавал: у них с Аней не могло быть никакого совместного будущего. Ведь если бы они решились построить его – каким бы оно вышло? Или стояло бы оно на долгой, ежечасной, хитрой и циничной лжи в лицо любимым людям, или росло бы на горе и страданиях тех, кого они любили, для кого были целым миром, кто безгранично им доверял… Нет!.. Рано или поздно развалится всё, что создано на чужом горе. И всегда, всегда будет тонко, исподтишка грызть мысль, что тот, кто раз в жизни решился на предательство, почти наверняка когда-нибудь предаст снова. Нет, нет, всё кончилось так, как и должно было кончиться, и кончилось раз и навсегда. Но…
     Ледяная, бездонная, как космос, ненависть к тому хитрому пришельцу, что выдумал их эксперимент, накрывала его в такие минуты. Да, он знал, что Рождающего бурю усилиями Грозового и Красина в итоге отдали под суд. Что суд счёл его действия противоправными, вина его была доказана, и от научной деятельности как на Земле, так и на других обитаемых планетах пришелец был отстранён. Олег знал, что и без всякого вмешательства инопланетной расы люди, бывает, смертельно влюбляются и тонут в пучине своих страстей, без стеснения выпуская их все на свободу. Что если пить десять дней кряду, то любой, даже самый лучший человек, превращается в животное. И всё же, всё же… Он по-прежнему не мог смириться с тем, что всё, произошедшее с ними на станции, было следствием бессмысленного и жестокого стечения обстоятельств. И так хотелось зацепиться сознанием хотя бы за край мысли о том, что всё, что было, было не случайно и не зря… Но – они с Машей подробно обсудили это и согласились друг с другом – в конечном итоге в любых обстоятельствах жизни всё зависит от человека. И неважно, кто, почему и как даёт испытание – Бог ли, судьба, жизнь или слепой случай – как выходить из него, решает всегда человек. Упадёт ли он в бездну, выйдет ли с позором, как проигравший, или выйдет с честью, выбирая путь наверх – зависит от него самого…
     Он часто думал не без горечи: как же ошиблась Аня, предположив, что ему будет легче! Впрочем, ошиблись они оба – он ведь тоже думал, что со временем забудет её. Но откуда же они могли знать тогда, что... И ощущение бессмысленности и жестокости произошедшего много лет лежало на сердце холодным камнем. И лишь теперь, после разговора с Машей, в сердце затеплилась надежда, что, быть может, то, что довелось пережить ему и с чем приходилось ежедневно мириться теперь, было не зря. И сегодня своим рассказом он как будто прочертил для Маши осязаемые, чёткие линии на невидимой карте жизни. Проложил ей лучший, оптимальный маршрут – тот, каким однажды проследовал сам. Но командиром нового борта судьбы был уже не он, а его любимая дочка, его Матуська. И так же, как в лётной своей жизни, он мог быть для неё лишь надёжным, опытным штурманом. Подсказать, предупредить, предостеречь… Но знать, что окончательный выбор останется за ней.
     …Хотя и помнить, что о своей боли он рассказал ей не всё.

*     *     *

     Был уже март, когда Иринка в своей обычной возмущённой манере сообщила ему новость:
- Представляешь, Машка охренела совсем! Поздравила маму с праздником, называется!.. Я чуть не переругалась с ней на фиг! Знаешь, что она выкинула?! Взяла и уволилась на хрен! Не нравится ей теперь там, видите ли! Не устраивает! А до этого почему-то всё устраивало! Вот о чём она думает?! Ну зачем?! И место хорошее, и деньги, и ездить ей удобно было, и коллектив прекрасный – вот скажи, какая моча бабе в тридцать пять лет может в голову ударить, а?..
- Маше тридцать три.
- Ой, ну не придирайся, я образно выразилась. Ну какого хрена? Я ей говорю: Маш, ну нельзя так, это же летунство! На новом месте тебя не знают, там всё с нуля придётся начинать! Нет, даже слушать не хочет!
- А что тут слушать-то? Она уже уволилась. Новую работу нашла хоть? Нравится ей?
- Ой, да мне она что угодно скажет, лишь бы я отвязалась!
- А ты и не докапывайся…
- Нет, ну вот ты скажи, вот зачем ей было ни с того ни с сего с такой хорошей работы уходить? Вот логика где?
- Ну… Это её логика, не твоя. Ей виднее… Даня же её, наверное, был не против, чтобы она работу сменила. По каким-то причинам они, видимо, решили, что так будет лучше…
     Иринка вздохнула:
- Ой, не знаю. Начудила Машка, как всегда, а что теперь?.. Ладно, может, на новом месте приживётся… Главное, она ещё зимой, когда они с Володькой приезжали, рассказывала – как раз уволилась у них та е…анашка, ну, помнишь, которая всех доставала? Коллектив ссорила, скандалила и на каждый чих и пук к начальству бегала жаловаться! А вместо неё пришёл нормальный, адекватный парень, без этих всех закидонов! Они только вздохнули все свободно, только перекрестились!
- Ну, Ир…
     Иринка махнула рукой:
- А, ладно. Приедет – всё расскажет…
     Он не стал писать Маше и расспрашивать её о смене работы. Но теперь он был убеждён твёрдо: всё, случившееся с ним тем далёким летом на маленьком клочке земли, врезанном в залив, случилось действительно не зря. И скорбь, с которой волею досадного случая ему приходится теперь жить и мириться, смогла послужить доброму началу, помогла проложить верный курс для дорогого, бесценного человека.
     Но от этого диалога с Иринкой и мыслей о Маше воспоминания против воли нахлынули вновь. И субботним утром, когда Иринка подорвалась ни свет ни заря то ли за мясом на рынок, то ли за бочковым молоком, и он остался в тишине, наедине со своими мыслями, он всё же не выдержал: ступая отчего-то тише, чем обычно, подошёл к старому письменному столу. Теперь, в эру голосовых помощников и смартфонов, стол давно уже был не нужен, и практичная Иринка всё порывалась выбросить его: ну страшный же, а сколько занимает места! Но Олег не давал. Он привык: за ним удобнее было сидеть и читать, да и вообще – чем-то этот старый стол напоминал ему порой рабочее место в Ан-26, на котором частенько доводилось летать – может быть потому, что стоял у стены, боком к окну… Но вместо приборов здесь были перед глазами фотографии жены, детей и внуков да иконы на декоративной полке. Иконы поставила Иринка: не молиться, а так – мол, пусть стоят, энергетика в доме должна быть хорошей! И едва ли Иринка знала о том, что в закрытом ящике стола, в обложке из пергаментной бумаги, у Олега лежит тонкая книга в синей обложке, с золотым крестом вместо названия. И там же, рядом с ней, в небольшой зелёной папке с клипсой, лежат ещё разглаженная бумажка с номерами телефонов, крохотная флэшка со вдетой в ушко голубой ниткой и биркой «Сов. песни 40-50х», несколько фотографий и белый почтовый конверт без надписей и марок, хранящий то самое единственное и длинное Анино письмо…
     Он помнил, как впервые вытащил его из конверта, развернул и прочитал. Была зима, на улице мела метель, а он сидел в кабине военного пазика на пассажирском месте и держал в руках пакет с письмом и Евангелием на тонкой рисовой бумаге. Танкист и Красин сами нашли его, и он не колеблясь запрыгнул в кабину, едва понял, что ему не померещилось, и припаркованный у заснеженного газона ПАЗ без водителя мигнул ему фарами – и раз, и другой… Едва узнал в нём, таком нелепом посреди увешанной новогодними гирляндами улицы, Танкиста. Шагнул к нему – и тот в ответ завёлся и приоткрыл дверь в кабину… Танкист отвёз его за город, где на укатанной просёлочной дороге их поджидал Красин. Они вдвоём благодарили его за помощь. Тогда же и подтвердили, что благодаря ему и Ане эксперимент Рождающего бурю действительно был сорван, что в конечном итоге сыграло немалую роль в признании методов учёного бесчеловечными, а результатов его научной деятельности ложными. А после Красин передал ему книгу и письмо. Танкист вновь сложился в микроавтобус, давая возможность Олегу согреться и прочитать послание. В белой пелене летящего за лобовым стеклом снега он развернул сложенные втрое листы и прочёл:
«Дорогой мой Олег!
     Я сомневалась, нужно ли писать вам это письмо. Но, как видите, оно написано. Я всё же посчитала необходимым сообщить вам о том, что знаю теперь и что не даёт мне покоя – в том числе и потому, что волей случая в нашей общей беде отчасти виновата именно я. Как вы помните, Ильсир весьма уклончиво ответил нам на вопрос, не опасен ли для землян мнемоцерезис. На этот вопрос дал мне исчерпывающий ответ Грозовой. У них на планете плоды мнемоцерезиса используют в качестве средства для облегчения быстрого запоминания большого объёма информации. Но у растения есть неприятная особенность, осложняющая его использование. Эффект его распространяется не только на знания и навыки. Все яркие события, все сильные эмоции или глубокие чувства, которые переживает индивидуум в течение недели после применения мнемоцерезиса, также накрепко впечатываются в память. В наших лабораториях было решено попробовать скрестить мнемоцерезис с земными культурами – или с корнеплодами, или с ягодными кустарниками – в надежде найти способ избавиться от побочного эффекта. Подозревая, что результат может оказаться противоположным нужному, на высадку саженцев в грунт предполагалось отправить людей, не переживающих в данный момент никаких сильных чувств и потрясений. Согласно карте задания (Грозовой озвучил её мне), люди должны были провести замечательные дни на станции. Загорать, купаться, играть в настольные игры, петь под гитару, заниматься приятными, любимыми делами… И спортивная, и мангальная площадка были построены для них. Но в эти планы вклинился Рождающий бурю, обманув Грозового. И мнемоцерезис по незнанию высадили мы. Для человека достаточно лишь вдохнуть запах листьев – я думаю, вы тоже помните его… Мы дышали им все (кроме Ильи – его не было с нами в то утро, и в теплицу он не заходил). И, к сожалению, замеры активности мозга, проведённые Грозовым у меня, Кристины и Сони, показали, что опасения подтвердились. Земные растения не убирают побочный эффект, а лишь усиливают его. Думаю, вы понимаете, что это значит… Грозовой сказал, что события, связанные с другими людьми, постепенно поблёкнут в памяти и с годами частично сотрутся, насколько это возможно. А то, что касается человека лично, то есть в данном случае меня и вас – мне тяжело писать это, но это правда: останется с нами навсегда.
     Счастье или горе это для вас, я не знаю. Вероятнее всего (имею наглость предположить, ведь бумага стерпит!) – и то, и другое, как и для меня. Я счастлива знать, что вы не забудете всё, что происходило с нами и связывало нас в те две недели прошедшего лета. Я не забыла бы этого и так, без всякого мнемоцерезиса… Я счастлива и тем, что наше прошлое и настоящее не отравлено ядом предательства и измены. Я безмерно благодарна вам за всё, что было между нами в эти дни – и за всё, чего не было. Я часто вспоминаю моменты нашего с вами общения, и эти воспоминания всегда приносят мне радость. А горе… Иногда я думаю, что кощунственно называть горем то, что проживаю и чувствую я. Девочки пострадали куда сильнее. Кристина признавалась мне, что не может забыть ни насилие Никиты, ни свои поступки, совершённые в порыве отчаяния, ни свою бешеную влюблённость в Илью. Она лечится, с ней работают и психолог, и психотерапевт, она принимает антидепрессанты – но пока, хотя прошло уже полгода, существенного улучшения я не вижу. Гражданский муж бросил её, как только понял, что она перестала быть такой, как прежде, как он привык… Это стало для неё дополнительным ударом. Не знаю, справится ли она, но не теряю надежды – хотя даже со стороны смотреть на это больно. Соню мучает травма ноги. Она перенесла уже две операции, но пока полноценно ходить всё ещё не может. Из-за неподвижности и гормональной терапии она располнела, и это причиняет ей настоящие страдания. Да и, насколько я понимаю, забыть и весь ужас той ночи, и свои чувства к Илье она тоже не в силах. 
     Что ж, может статься, вы вытянули счастливый билет. И чувство, охватившее вас, было лишь сиюминутным порывом – тогда с годами оно постепенно сотрётся. Не так быстро, как хотелось бы, но по крайней мере это избавит вас от лишних мыслей и переживаний. Что испытывали вы ко мне, доподлинно я, конечно, не знаю. Но, как бы ни было… Я искренне желаю вам долгой, счастливой жизни, наполненной радостью и любовью. Пусть ваши близкие, любимые люди понимают, поддерживают и берегут вас. Я рада, что встретилась с вами. Кстати, книги Марка Галлая я нашла и прочитала. Вы были правы, он действительно пишет так, что невольно хочется прожить эту жизнь ещё лучше, и относиться к себе ответственнее и строже: как ты живёшь? Зачем ты живёшь? Что сделал ты нужного, важного в своей жизни? Что оставишь после себя?.. Спасибо вам за эту рекомендацию, это очень ценно для меня.
     Я посылаю вам Книгу, с которой вы, быть может, и не захотите ознакомиться, но если захотите – пусть вам не придётся искать её, и она будет у вас под рукой.
     Вот и всё. Конечно, вы прекрасно понимаете, какими словами я хотела бы закончить это письмо. Но, наверное, каких-то очевидных вещей женщине озвучивать первой всё же не стоит. Притом женщине несвободной. Мне очень больно от того, что больше я никогда вас не увижу. Но помнить вас я буду всегда. Вы оставили глубокий след в моём сердце. Я искренне желаю вам счастья. Я помню вас. Я за вас молюсь. Всегда.
Ваша Аня.»
     …В сложенные листы письма были завёрнуты три фотографии. Они с Аней вдвоём на смотровой площадке, Анин портрет с букетом в руках и общее фото – они сделали его на память вечером в первый понедельник, накануне несостоявшегося вылета. Олег долго смотрел на эти снимки, стирая набегающие слёзы, подолгу задерживая взгляд на столь беспечно и искренне улыбающихся лицах… Щётки Танкиста глухо стучали, сметая садящийся на лобовое стекло снег. После долгой-долгой паузы аллаксет сказал:
- Вы можете ответить ей, если хотите.
     …Что можно было ответить ей – сверх того, что уже написала она?.. Ведь она выразила ёмко и точно всё то, что чувствовал и сознавал он сам. Не сказала лишь одного – и надеясь, и боясь одновременно, что ему, быть может, хотя бы в чём-то легче.
     Можно ли было винить её в том, что она, не имея чётких инструкций и действуя по привычному плану, высадила проклятый мнемоцерезис? Конечно же, нет… Это было стечение обстоятельств. Какие воспоминания, какие образы и чувства увезут навеки с собой участники эксперимента, решала не Аня. Каждый из них решал сам за себя – не зная, что именно этот выбор останется с ними навечно.
     Да, он ответил ей тогда. На листке блокнота с миллиметровкой, неведомо как оказавшемся в бардачке у Танкиста, он быстро написал то, что хотел сказать; выдрал лист, согнул пополам и вложил в тот конверт, из которого вынул фотографии и письмо.
- Мы доставим ваше послание, - заверил Танкист. – Можете не сомневаться в этом. Не знаю, увидимся ли мы с вами снова. Спасибо вам. До свидания, или прощайте.
     И Олег был уверен в том, что аллаксеты не солгали. А сейчас, сидя за любимым столом и вновь ощущая в пальцах ещё гладкие, но уже потерявшие упругость листы её письма, он вдруг подумал о том, что жизнь его постепенно клонится к закату. Становятся тяжёлыми, неповоротливыми и тело, и мысли… И он уже не может различать без очков аккуратные, ровные буквы Аниного почерка. А лица на фотографиях кажутся ему теперь лишь светлыми размытыми пятнами. Конечно, за прошедшие годы постарела и она… Какой она стала теперь?.. Жива ли она?.. Здорова ли?.. Как складывается жизнь её дочки?  Должно быть, она недавно закончила институт… Ничего этого он не знал. Знал только, что сколько бы ни было отмерено им этой земной жизни, рано или поздно всем придётся покинуть её и уйти в вечность. Когда-нибудь уйдут туда и они с Иринкой, и Аня со своим мужем. И там, за чертой – где, быть может, встретит их Бог из светлой Аниной веры и мечты – ему будет важно, действительно важно сказать, честно и прямо глядя в глаза этому Богу:
- Греха на нас нет. Да, мы любили. Но мы не предавали.
     …И тепло, отдающее то вишнёвым, то лавандовым запахом, всегда прикасалось к сердцу, когда он представлял, что где-то далеко, в незнакомом ему городе и доме, среди фотографий, писем, или между страниц дневника лежит тот вырванный из блокнота листок с одним-единственным словом:
     Люблю.




11.03.25. – 30.05.25.
Санкт-Петербург