Проповедь для самаритянина

В пятницу перед окончанием дня начальник отдела всех собрал и сказал: — Мистер Картер закончил контракт в Колумбии. И не хочет оставаться.
Раздались голоса — мол, кто хочет пять лет жить далеко от семьи? Деньги жене мужа не заменят. И всё в этом духе. А договор фирмы есть, и его надо выполнять. Нас было трое холостых. Точнее, двое холостых и один я — разведённый. Начальник на меня посмотрел и спросил: — Ты, кажется, был в Колумбии? — Два раза, сэр. Первый раз зубы лечил — там в десять раз дешевле, а второй раз на юбилей Хорхе Луиса Борхеса летал. Интересные чтения в музее были. — Ты что-нибудь запомнил? — Да, сэр. — Прочти. — Река в потемках шарит, обнимая рукой студеной гиблое предместье, и звездам, разгоревшимся во мраке, купанье в этих водах — как бесчестье.
Дома свои томленья и желанья за блещущими окнами укрыли, а ветер, обитающий снаружи, на розах оседает слоем пыли.
— Не хочешь поехать? — А какая компания приглашает? — Propilco manufacturing. — А стаж в нашей фирме сохраняется? — Конечно, и мы будем платить надбавку все пять лет. А по возвращении будет повышение. — А зарплата в песо или в долларах? — Там будет в песо, а наша будет в долларах поступать в твой банк в Нью-Йорке. — А сколько мистер Картер получал? — Там — 4 миллиона песо. — Я согласен.
И вот, я прилетел в Майами и зашёл к друзьям. У Сергея своя маленькая компания по установке козырьков над бизнесами. Он не богатый, но и копейки не считает. Его жена накрыла стол, и мы проболтали половину ночи. А утром он меня отвёз в аэропорт. Вылет в 10:35 утра, а на месте в 3 часа дня. Компания АА и билет за 125$. Лучше и не придумать. Квартиру Картера компания отремонтировала, это служебное жильё на улице Диагональ, 24. Полагалась и служебная машина. Зарплата в три раза больше средней по стране. Учитывая их цены, я стал средним классом, ха-ха. Моей радости не было предела. Всё, что ни делается, всё делается к лучшему, и мой развод стал приятным явлением после перелёта. Я воздал хвалу Всевышнему и вечером пошёл в церковь Святой Каталины, где и поставил свечку. Я встал на одно колено перед иконой и прочитал молитву:
«Господи, Боже Всемилостивый! Благодарю Тебя за Твою неизреченную доброту, за все видимые и невидимые благодеяния, что Ты щедро посылаешь мне. Благодарю за Твою опеку, за защиту в опасностях, за прощение грехов моих. Благодарю Тебя за жизнь, за здоровье и за каждый день, что Ты даруешь мне. Научи меня всегда славить Тебя, жить по Твоей воле, и помоги мне с верой и любовью принимать все, что случается в моей жизни. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, как было в начале, и ныне, и всегда, и во веки веков. Аминь».
Рядом молилась молодая женщина. О чём — я не знаю, она не произносила молитву, а шептала. А я именно произносил, и это привлекло её внимание. Плюс для её уха доносилась иностранная речь. Закончив молитву, я встал и поклонился иконе, потом её поцеловал и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, и я протянул к нему руки. Мои ладони почувствовали тепло, и я улыбнулся. Это тепло я вылил на своё лицо и сказал: «Аминь». Я не заметил, что на меня смотрит женщина, которая молилась рядом. У неё было блаженное выражение лица. Я ей поклонился слегка и пожелал хорошего вечера. Испанский язык у меня не совершенный, но меня понимают. — Ты сейчас куда? — спросила женщина, как старого друга.
Колумбийки — дамы без комплексов. Но честные в своих чувствах. Они воспламеняются быстро и быстро затухают. Я это знал по нашим женщинам в компании. Это не плохо, мужчина всегда должен быть на взводе, или она от него уйдёт. Не так важен секс, как внимание на публике и особенно дома. А у нас в стране всё наоборот. — Пойдём со мной, поужинаем в кафе. Я сегодня прилетел из Майами в командировку. — А что у тебя дома есть? — Пока ничего. Я только прилетел. — Тогда пойдём в супермаркет Megatiendas, он тут рядом. Ты купишь, что я скажу, а я тебе приготовлю ужин и завтрак.
Я взял её обе руки и покрыл поцелуями: — Как тебя зовут, моя богиня? — Дульсе Мария. — А меня зовут Ви Джей. Американцы имя правильно произнести не могут. — Они ничего не могут, даже любить. — Ты права, моя дорогая. Едем в магазин.
Мы подошли к моей машине, и я открыл дверцу для дамы. И когда она села в кресло, то поцеловал её руку и закрыл дверь без резкого стука. Toyota Corolla для этого подходит лучше, чем Ferrari. Машина сразу говорит о тебе без вранья.
Мы сделали покупки, потом поехали ко мне домой. Подруга всё приготовила. Было вкусно, я её благодарил от чистого сердца. Она убрала со стола и помыла посуду. А потом попросила отвезти её домой. Спокойно, без всяких хитростей. Маленький букет, который я купил в супермаркете, вручил ей со словами: — Пусть цветы будут в твоём доме. — Спасибо, ты приятный мужчина.
Мы ехали не очень долго и остановились в Barrio (район) Espana на Calle 30. Это был небольшой дом. Свет не горел. Скорее всего, она жила одна. Видимо, она прочитала мои мысли и сказала: — Мой муж умер год назад. Сегодня была годовщина. Извини, я тебя сегодня не могу пригласить к себе. Приезжай завтра, поужинаем вместе.
Мне понравилась её честность. Я положил обе руки на её плечи и сказал: — Пусть будет так, как ты сказала.
Дульсе Мария слегка наклонила голову, повернулась и пошла домой. А я стоял и смотрел ей вслед. Когда она открыла дверь, то обернулась и улыбнулась.
Мы дружно жили два года. Лучшей жены и не придумать. Она мне нравилась. Но вступать в брак в Колумбии нам не велели. Конечно, можно было бы заключить брак, но наша фирма сама устанавливает законы для своих сотрудников. Можешь привезти женщину и жениться в Нью-Йорке. Так поступили трое в нашей фирме, и их жён я знал. Капризные были дамы. Головная боль для американского трудоголика. Я ничего от своей женщины не скрывал. Даже писал ей баллады:
Ты была светом в моих глазах,
Твой смех был музыкой для меня
В те воскресенья, когда мы были вместе.
Вечером мы ходили в кафе
И оставались до самого закрытия.
На стол я всегда ставил купленные розы,
Они были свидетелями нашего счастья.
Она раньше не слышала баллад. И их спокойное повествование ей было по душе. Их надо слушать, а не плясать в любовном угаре. Дульсе Мария представила меня своим родственникам, и я им понравился. Мы часто ходили в гости. Работал я шесть дней по 10 часов. Это утомляло. Платили деньги не зря. Часть я отдавал родителям Дульсе Марии. Они жили бедно. И моя подруга это ценила. Плюс, я никогда не забывал о ней, как о своей любви.
Но два года — это психологический рубеж. Он не зависит от меня или от неё. После двух лет совместной жизни спадает гормональная эйфория влюблённости. Это «кризис двух лет». В общем, партнёры начинают видеть друг друга без прикрас, возникают психологические трудности. Мне это понятно, а Дульсе Мария об этом никогда не слышала. Изменился и текст моих баллад, я ей не врал:
Но время изменило тебя.
В твоих глазах уже не было видно искорки.
Нас соединяла только воскресная молитва в церкви.
Это картина моей памяти о нашей любви.
Просить прощения не имеет смысла,
Если покаяние не восстанавливает чувство.
Не стоит часто вспоминать ушедшую любовь,
Эти воспоминания нас разрушают.
Ты сказала — «Всё или ничего».
Эта фраза уходит корнями в наше прошлое.
— Ты что мне хочешь сказать этими словами? — спросила меня Дульсе Мария. — Действие нейромедиаторов (дофамина и окситоцина) притупляется. Эмоциональный накал первых лет сменяется ровными, спокойными буднями. Происходит спад «розовых очков». Происходит отрезвление. Привычки, особенности характера и поведения партнера, которые раньше казались милыми, начинают вызывать сильное раздражение. — Это я тебя раздражаю? — Нет, это я тебя раздражаю. Бытовая рутина. Повседневный быт (распределение домашних обязанностей, оплата счетов) становится серьезным испытанием, требующим поиска компромиссов. — Не считай меня за дуру. — Дульсе Мария, ну признай, что у тебя изменились требования ко мне. Я слишком долго работаю. У меня нет времени на семью. Одного воскресенья с походом в кафе тебе уже не достаточно. Ты мне не раз уже говорила, каким должен быть мужчина. А я им быть не могу после 10 часов работы. — Может быть, и так. Но мне нужен ты такой, какой был раньше. — Дорогая, это всё закономерно. Тебе хочется расширить свои границы, получить автономию. Это психология двух лет совместной жизни. Даже секс у тебя начал вызывать дискомфорт. Тебе кажется, что трава у соседа на участке зеленее. Нужно терпение, чтобы это преодолеть. А ты всё чаще и чаще исчезаешь из дома и находишь причины. Я не собираюсь ничего проверять.
Но я всё ещё тебя люблю,
Это моя беда, мои страдания.
Но ждать твоего возвращения я не хочу.
Мне оно уже не нужно,
Я не хочу тебя больше видеть.
Мы так и не научились понимать друг друга.
Любовь, которая сама угасает, не лжёт.
Всё, что было между нами,
Жизнь постепенно стирает из памяти.
— Ты мне угрожаешь? — Нет, пошли в кафе, сегодня воскресенье. Там поговорим без надрыва.
Мы пришли в наше кафе. Заказали салат и с неохотой его жевали. Почти не пили вино и молчали. — Ну вот, мы и в кафе, сидим и молчим. Прочитай свою балладу. Я знаю, о чём она.
У нас сегодня последняя встреча в кафе,
Это прощание со светом в твоих глазах.
Я поднимаю бокал и предлагаю тост
За чёрный занавес, который нас будет разделять.
Мне не надо твоего ответа,
Молчание — это лучшее, что ты можешь сделать.
Наши мечты остались незавершёнными.
Впереди твоё отсутствие в моей жизни,
Которое принесёт мне покой.
Не стоит превращать воспоминания в сладость.
Пусть тихо умирает печаль о любви, Которая не состоялась.
— Спасибо, я ухожу к маме. Она встала и ушла. Я не стал особенно переживать. В её уходе нет моей вины, да и её вины нет. У меня образование позволяет всё понимать. А её школа, увы, далее инстинктов ничего не развила. У меня ещё три года до окончания контракта. Я понял, почему Картер не захотел контракт продолжить. Он тоже был холостой.
Прошло ещё два года, и я уже просто жаждал вернуться в Нью-Йорк. Дамы меня не интересовали. Хотя мы разошлись с Дульсе Марией, я каждый месяц приходил к её родителям и давал деньги. Они меня благодарили и с тоской смотрели, когда я с ними вместе пил кофе. Об их дочке не было разговоров. Они всё понимали.
Однажды я сидел в кафе, когда в дверях появилась Дульсе Мария. Она кого-то искала глазами. Потом увидела меня и направилась к моему столику. — Нам надо поговорить. — О Боже, о чём? Ты сама ушла. Я тебя не выгонял, не обижал. Мне не интересно, с кем ты жила два года. Ты теперь чужая. — Но ты же помогаешь моим родителям. Они на тебя молятся. Значит, ты делаешь это ради меня. — Ты ошибаешься, я христианин и делю с ними свой хлеб. Они это понимают. Я хожу с ними в одну церковь. А тебя я там ни разу не видел за все два года. — Я могу объяснить. — Кому? Мне? Ты ошибаешься, мне это не интересно.
Сегодня ты сама вернулась,
Но в моём сердце уже не звучала старая мелодия.
Я тебя не просил уходить
И я не просил тебя оставаться.
Ты осталась в прошлом,
Которое всё дальше с каждым днём.
Я ничего от тебя никогда не скрывал,
Ты была светом в моих глазах.
Твой смех был музыкой для меня
В те воскресенья, когда мы были вместе.
Прошлое время уже никогда не вернётся.
Больше не ищи меня в кафе.
А если увидишь,
То узнаешь, что такое молчание.
Я приходил в кафе
И видел только след твоей тени.
Когда ты пришла через два года,
То была не похожа на свою тень.
Ты присела за мой столик,
Но я уже был другим.
Я положил деньги на стол и вышел. Мне не нужны старые воспоминания, я живу в другом времени. Нас уже ничего не связывает. Твоя запоздалая просьба о прощении не вылечит моей печали.
Аккордеон по-прежнему играет знакомую песню, но она уже мною спета.
Ты встала мне на пути и не хотела, чтобы я вышел из кафе.
Но я только улыбнулся и прошёл сквозь твои руки.
Всё прекрасное было утрачено.
Не стоит вспоминать счастье, которое было тобою растоптано.
В следующее воскресенье Дульсе Мария пришла с родителями в церковь и в упор посмотрела на меня. Я смиренно наклонил голову и стал слушать проповедь.
«Дорогие братья и сестры! В сегодняшнем Евангелии мы слышали знакомую каждому из нас историю о добром самарянине. Как часто мы представляем эту сцену как урок простой человеческой взаимовыручки. Но давайте посмотрим на нее глубже. Священник и левит, прошедшие мимо избитого человека, не были злыми людьми. По иудейским законам того времени прикосновение к истекающему кровью человеку делало их ритуально нечистыми, из-за чего они не смогли бы служить в Храме. Они поставили свои религиозные правила и личный комфорт выше человеческой жизни. Самарянин же, представитель презираемого народа, рисковал всем. Он не просто перевязал раны, он отдал свои деньги, посадил незнакомца на своего осла и обещал вернуться, чтобы оплатить его лечение. Это не просто доброта — это любовь, которая ломает все границы и предрассудки. А ведь сегодня мы часто ведем себя как те священники и левиты. Мы проходим мимо "раненых" людей, потому что слишком заняты своими делами, своими графиками или даже своими духовными практиками. Наш "храм" — это наша зона комфорта. Нам бывает легче помолиться за бедного, чем остановиться и действительно помочь тому, кто прямо сейчас нуждается в нашем времени, деньгах или просто внимании. В это воскресенье Иисус обращается к каждому из нас: "Иди, и поступай так же". Господь призывает нас стать "ближними" для тех, кто встречается на нашем пути. Пусть наступающая неделя станет для нас возможностью увидеть того, кто нуждается в нашей помощи, и проявить ту самую деятельную, безграничную любовь, которую явил нам Христос. Аминь».
После окончания проповеди я стал в очередь и получил от священника духовную плоть и кровь Христа. Потом, не оборачиваясь, вышел. Возле машины меня ждала Дульсе Мария. — Тебя радует, что я за тобой бегаю как собачка? — Послушай, Дульсе Мария, я о тебе два года ничего не слышал. Ты сама ушла из моей жизни со скандалом. Это не я скандалил, а ты. — Но ты меня ещё любишь? — Я тебя никогда не забуду. И ни как мы познакомились, и ни как мы расстались. Ты была частью моей жизни, и самой хорошей частью. А теперь ты вне моей жизни. Прошлое не возвращается. Зачем вспоминать прошлое, которое ранит душу? — Я хочу вернуться к тебе. — Зачем? Прежней эйфории уже не будет. Никогда. Она закончилась два года назад. Я тебе пытался пояснить, но ты не захотела понять законы психологии. Это не мои выдумки, а наука, о которой ты понятия не имела. Опять прошло два года, опять конфликт, и ты хочешь вернуться ко мне после второго конфликта? Будет жизнь, похожая на остывший обед. Нет вкуса, и ничего не обжигает. Мне это не надо.
Подошли её папа и мама. — Вы хотите, чтобы я вас подвёз домой? Садитесь, пожалуйста. — Нет. Мы прогуляемся пешком. Сегодня хорошая погода, — сказала Изабелла. — Друг, — начал говорить папа Педро, — посмотри на запястье нашей дочки. — Протяни мне твою руку, Дульсе Мария, — сказал я и открыл свою ладонь.
Я не мог ослушаться Педро, он старше меня и больше понимает в жизни. Дульсе Мария медлила. — Ты не хочешь выполнить просьбу твоего отца? — сказал я.
Дульсе Мария поколебалась, а потом протянула левую руку. Там было два шрама. — Когда и зачем ты резала вены? — спросил я. — Когда ушла, то через месяц порезала. А второй раз — год назад. Я не хочу жить без тебя. — Садись в машину, поедем в Megatiendas. Там выберешь продукты и приготовишь воскресный обед на всю семью, — сказал я, а потом добавил: — Папа и мама, мы к вам приедем через час. Давно не собирались всей семьёй.