Скованный плотью

С души сбрызнутая роса вечности ознобом неминуемого исхода обездоливает тело,
Осознание исчезновенья оневозможнив, вымучив сковывающий, обессиливающий страх,
Растворяясь в зияющей бесконечности пространств, разверзшихся по всем осям координат,
Шорохом помех наполненного хаосом эфира транслируя фатально-истовое превращение в прах,
В отрицании самого себя, в своей совершенности безобразный разум явственно тает,
Бредя вслепую в темноте, как безданно спотыкающиеся хроники лихо увядшей памяти,
Беспрепятственно приноравливаясь к заурядным крайностям, к извечным попыткам восстать,
Вырваться из-под ига примитивных инстинктов, дотянувшись до глубинных структур мозга,
Топологии мыслей, что отдаются сдвоенным эхом, скрежетом освежёванной истины,
Неистовой щелью в реальности, через которую просачивается искусственная праздность,
Духовно-нравственная аутентификация ко вселенским вибрациям неизмеримого масштаба,
Под рёбрами, в теснине пульсирующих камер, нечто бесприютное мечется безымянно,
Словно вживлённый свет, потерявший собственный источник в этой явленной данности,
Каждое движение словно надломанный символ, как сбивчивый шёпот расплавленного металла,
Где обугленные контуры восприятия дробятся о глухие стенки внутреннего лабиринта,
И в этом дрожащем сосуде, напитанном немотой и приступами немыслимой тяжести,
Зреет вязкая потребность низвергнуть пределы, разомкнуть наложенные запреты фатальности,
Но всякая попытка взлететь оборачивается падением в собственную замкнутую биокамеру,
В истлевшие своды, где остаточные импульсы корчатся под свинцовым наркозом времени,
Там, среди распоротых отражений, неузнаваемое начало теряет очертания окончательно,
Преобразуясь в пепельный гул, в беззвучие, вытесняющее саму возможность именования,
И только дребезжащая рябь по краям неприятия, будто надтреснутый спектр полураспада,
Продолжает мучительно вычерчивать траекторию недосказанной формы невозврата.