День 5. Торжество абсурда и банкет

В девять утра лаборатория сопряжения напоминала подпольный цех по ремонту космических кораблей силами партизанского отряда. Иннокентий, не смыкавший глаз всю ночь, стоял у распределительного щита с решимостью камикадзе. Очки его были сдвинуты на лоб, а перед глазами, бережно приколотая магнитом в форме куска арматуры, висела расправленная, пахнущая плавленым сыром обертка от «Дружбы». На её серебристом нутре, зловеще переливаясь в лучах утреннего энского солнца, красовались выцарапанные шариковой ручкой формулы одиннадцатого порядка.

— Так, Михалыч, — скомандовал Кеша голосом генерального конструктора. — Двужильный алюминий к клеммам прикрутил?

— Так точно, Иннокентий, — Михалыч, зажав в зубах папиросу, ловко орудовал пассатижами. — Синей изолентой в три слоя обмотал, «какую-то матерь» трижды вслух произнес. Провод пустил по плинтусу, заземлил на чугунную батарею в коридоре. Всё по фэншую, как у нас в девяносто четвертом учили.

В этот момент в лабораторию, шурша дорогими тканями и хищно цокая каблуками, вошла Аглая. За ней, робко прижимаясь к косяку, шествовал директор завода — монументальный мужчина с лицом человека, который лично пережил три деноминации и один разгон Верховного Совета.

— Ну что, москвичи, — прогудел директор, пряча руки в карманы безразмерного пиджака. — Будем запускать сопряжение, или мне обратно на базу к Пал Палычу идти, трубу принимать?

Кеша сглотнул вязкую слюну. Час икс настал. Согласно параграфу четыре строжайшей инструкции майора Сидорчука, в момент физического пуска он был обязан «торжественно предъявить системе секретные бланки строгой отчетности».

С суеверным трепетом Кеша извлек из рюкзака тот самый хрустящий пакет на зип-локе. Достал плотную стопку из пятнадцати фольгированных листов. Лик академика Курчатова и водяные шестеренки на просвет выглядели так, будто сейчас из бумаги материализуется наряд КГБ. Кеша, стараясь не дышать, веером разложил бланки на пульте прямо перед распределительным щитом.

Директор завода при виде этой роскоши понимающе прищурился, а Михалыч уважительно снял засаленную кепку.

Кеша протянул руку и щелкнул тумблером «СЕТЬ». Стенд натужно загудел. Стрелки вольтметров бешено задергались, как сумасшедшие. Но через секунду пульт управления 1974 года выпуска издал утробный писк, и на панели управления яростно замигала огромная, размером с кулак, красная лампа «АВАРИЯ. БЛОКИРОВКА ПУСКА».

— Стой! — закричал Кеша. — Михалыч, почему блокировка?! Наводка от батареи?
Михалыч меланхолично сплюнул: — Да нет, Кеша. Это наш родной конструктивный дефект. У этой модели семьдесят четвертого года за панелью стоят пятнадцать допотопных фотоэлектронных датчиков. Корпус со временем рассохся, щели пошли, свет из окна падает, паразитные лучи вызывают наводку, и автоматика намертво блокирует пуск. Мы тут раньше пробовали газетой «Энская правда» их затыкать — не помогает, бумага газетная просвечивает, зараза.

Кеша замер. В его мозгу, подгоняемом кока-кольным кофеином и сырными фосфатами, с оглушительным щелчком захлопнулась логическая ловушка. Перед глазами всплыло перекошенное лицо майора Сидорчука в Москве: «Инструкция железная: не мять, не мочить, беречь от прямых солнечных лучей! Их ровно пятнадцать штук! Секретность настолько высока, что глубина секретности засекречена!»

— О господи... — выдохнул Кеша, хватаясь за бланки. — Пятнадцать... Они светонепроницаемые. Они фольгированные!

— Чего ты там бормочешь, Ньютон? — нахмурилась Аглая.

— Аглая! Нет никакой магии! Нет никаких секретных формул! — Кеша истерически захихикал, хватая первый Бланк с Курчатовым. — Назначение этих бланков строгой отчетности... это физически перекрывать фотоэлементы от энского солнца! Их ровно пятнадцать, потому что на узле блокировки роторов ровно пятнадцать датчиков! Их категорически запрещено мять, потому что на сгибах фольга трескается и начинает пропускать свет! И мочить нельзя, иначе целлюлоза разбухнет, датчик среагирует на просвет, и система встанет! Это... это ведомственный костыль сорокалетней давности, черновик которого просто забыли удалить из реестра Миннауки!

Не теряя ни секунды, Кеша начал сноровисто складывать первый плотный бланк пополам (строго без заломов!) и заталкивать его в технологическую щель пульта, прямо на лоб первому фотоэлементу. Курчатов идеально, без единого зазора, перекрыл датчик.

— Михалыч, помогай! — кричал Кеша, передавая листы.
Через две минуты все пятнадцать секретных бланков гостайны были варварски, но высокоточно распределены по внутренностям пульта. Пятнадцать академиков Курчатовых грудью встали на защиту советской микроэлектроники от паразитных лучей энского солнца.

Красная лампа «АВАРИЯ» моргнула... и погасла. В недрах стенда что-то оглушительно щелкнуло, и зеленая неоновая лампочка «ГОТОВНОСТЬ К ПУСКУ» залила лабораторию мирным, победоносным светом. Великая тайна Первого отдела была раскрыта: гостайна оказалась идеальной заглушкой.

В одиннадцать тридцать пять Иннокентий, бледный как бумага, но решительный как штурман дальнего плавания, положил руку на массивный эбонитовый рычаг главного рубильника. За его спиной, затаив дыхание, замерла вся элита энской научно-производственной мысли. Из технологических недр пульта сквозь щели строго и конфиденциально поблескивали водяные Курчатовы, намертво перекрыв пути паразитному свету.

— Господи, пронеси, — тихо шепнул Михалыч, сжимая в кармане пассатижи.

— Иннокентий, если мы сейчас взлетим на воздух, я тебя лично депремирую посмертно, — лаконично напутствовала Аглая.

Кеша зажмурился и с глухим, сочным треском обрушил рубильник вниз.

Тринадцатый корпус содрогнулся. Где-то в подвале утробно, с металлическим всхлипом завыл силовой трансформатор. На секунду показалось, что лампочки Ильича на потолке сейчас лопнут от ведомственного напряжения, но выдержали. Фазовые роторы со стоном, скрежетом и тяжелым вздохом старого больного бегемота начали свое монументальное вращение.

Стенд оживал. Из распределительного щита, где алюминиевая двужила намертво слилась в экстазе с чугунной батареей отопления, повалил легкий, сизый, невероятно аутентичный дымок от горящей синей изоленты. Пахло триумфом и жженой резиной.

— Паразитные токи пошли! — закричал Кеша, сверяясь с серебристой оберткой от «Дружбы». — Емкость держится! Наводка уходит в систему центрального водоснабжения города Энска! Михалыч, фаза пошла!

Стенд вышел на проектную мощность. Стрелки частотомеров замерли на отметке «Максимум». Прибор сопряжения, призванный согласно техзаданию ловить сверхвысокочастотные сигналы и телеметрию из глубокого космоса, завибрировал всем своим металлическим телом. Древний, покрытый вековой копотью динамик 1968 года выпуска на верхушке шкафа хрипнул, плюнул сухой искрой и вдруг... выдал чистейший, кристальный акустический звук.

— «...А для всех пацанов из ПромМонтажа звучит эта замечательная песня про таганские ночи...» — бархатным, прокуренным баритоном разнеслось по лаборатории сопряжения.

Через секунду динамик на всю мощность затянул душевный, берущий за самую печень гитарный перебор. Прибор сопряжения поймал радио «Шансон». И ловил он его с такой мощностью и качеством сигнала, какого в радиусе пятисот километров от Энска не обеспечивала ни одна японская магнитола. Фольгированные бланки Гознака сработали как идеальный, кристаллический резонатор для воровской романтики.

Михалыч испуганно перекрестился пассатижами. Из коридора, привлеченный звуками родной цивилизации, материализовался Пал Палыч. Завхоз замер на пороге, вслушался в щемящие душу строки про золотые купола, и по его суровым, небритым щекам покатились крупные, чистые слезы. Он вытащил грязный платок и всхлипнул:

— Господи... Работает родимый... Столько лет молчал, а тут запел... И как поет-то, чисто, без помех!

Директор завода медленно подошел к ревущему «Шансоном» пульту, аккуратно потрогал теплую от перегрузки синюю изоленту и с глубоким уважением посмотрел на взъерошенного Кешу.

— Ну, Москва... Ну, голова! — монументальный мужчина с размаху опустил ладонь на плечо физика, отчего тот едва не сопрягся с полом. — Я, признаться, в ваши формулы не верил. Но это... Это, товарищи, лучшее сопряжение фаз за всю историю одиннадцатой пятилетки! Космос не космос, а госприемку мы с таким звуковым давлением сдадим за пять минут! Дело сделано! Михалыч, гаси рубильник, пока батарея не расплавилась. Всем готовиться к банкету!

Кеша устало опустился на стул, глядя на обертку от сырка. Роторы победоносно замедляли ход под финальные аккорды про Владимирский централ. Провинциальная наука официально восторжествовала над здравым смыслом.

К двум часам дня триумф воровской романтики и высоких частот плавно переместился в актовый зал заводоуправления. Под выцветшим кумачовым плакатом «Слава труду!», который помнил еще визит министра станкостроения в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, была накрыта монументальная, истинно директорская «поляна».

Столы, составленные в форме гигантской буквы «Т», гнулись под тяжестью провинциального изобилия. Здесь в строгом шахматном порядке выстроились пирамиды из бутербродов с уложенными штабелями шпротами, сиротливо сочащимися маслом, горы нарезанной аккуратными толстыми кружочками докторской колбасы и тарелки с солеными огурцами, чей аромат мог конкурировать разве что с мазутом из тринадцатого корпуса.

Но главным, венчающим этот гастрономический олимп артефактом были граненые графины, до краев наполненные местной легендой. Это была главная гордость Энска — фирменный ликер «Дыхание дизеля». Созданный сумрачным гением технологов местного ликеро-водочного завода на базе спирта-ректификата и секретного сбора таежных трав, напиток обладал внушительными сорока пятью градусами, цветом крепкой дореволюционной заварки и густым, бескомпромиссным запахом тракторного депо в разгар уборочной кампании.

— Ну, за сопряжение! — грохотал директор завода, чья косая сажень в плечах сегодня была облачена в парадный парашютно-шелковый серый костюм.

Он монументально возвышался над столом, лично удерживая в огромной, как ковш экскаватора, ладони тяжелую стопку, наполненную «Дизелем». Директор, движимый каноническим чувством провинциального гостеприимства, твердо вознамерился споить «московского гения» в знак глубочайшего административного почтения.

Кеша, сидевший по правую руку от гиганта, испуганно вжал голову в плечи. Его личный, строго выверенный биологический предел составлял ровно сто граммов обезжиренного кефира за два часа до сна, да и то под присмотром мамы. Взглянув в темные, маслянистые глубины поднесенной ему стопки, Иннокентий понял все без всяких формул: первая же порция этого тракторного нектара мгновенно и безвозвратно сопряжет его центральную нервную систему с ковролином актового зала. Навсегда.

— Что притих, ученый? — директор ласково, но так, что у Кеши хрустнули шейные позвонки, приобнял его за плечи. — В Москве вашей, поди, всё мартини да смузи лакаете? А у нас тут — натурпродукт! Мужской! Снимает паразитные наводки почище твоего Курчатова! Пей, Иннокентий, до дна! Завод смотрит на тебя!

Михалыч на другом конце стола понимающе закивал, уже вовсю дезинфицируя «Дизелем» вчерашнюю ахтубинскую тоску, а Пал Палыч бдительно караулил глазами шпроты.

Кеша в панике оглянулся на сидящую напротив Аглаю. В его глазах, затуманенных ужасом перед неизбежным алкогольным коллапсом, читалась немая мольба о спасении: «Формула четыре! Приложение дробь девять! Меня сейчас ликвидируют!» Столичный аудитор оценила диспозицию за долю секунды. Наступал момент для применения тяжелой артиллерии антикризисного менеджмента.

К семи часам вечера директор завода достиг той финальной стадии гостеприимства, когда административные барьеры окончательно рушатся, уступая место вселенской, стихийной любви к ближнему. Растроганный до глубины души столичной стойкостью Кеши, который в одиночку перенес ковровую бомбардировку «Дыханием дизеля» и даже не икнул, гигант монументально навис над физиком.

Он с размаху обрушил свою пудовую руку на кешино плечо, намертво пригвоздив ученого к стулу, и прижал его к своему серому шелковому пиджаку с такой силой, что у Иннокентия в кармане жалобно хрустнул калькулятор.

— Иннокентий! — гулко, со слезой в голосе провещал директор, обдавая Кешу густым ароматом пережаренного лука и таежных спиртов. — Голова ты столичная! Сверхчеловек! Смотрю я на тебя и сердце кровью обливается: ну куда ты возвращаешься? В эту свою душную Москву? Где вместо нормального «Шансона» из космоса одни отчеты да презентации? Не пущу!

Михалыч из-под стола согласно и нечленораздельно угукнул. Директор воодушевился еще сильнее и заглянул Кеше прямо в очки:

— Оставайся у нас! Прямо с понедельника оформлю в тринадцатый цех. Дам оклад в два раза больше твоего министерского! Выделю служебную «Волгу» ГАЗ-24! Цвет «белая ночь»! Она, правда, сейчас на заднем дворе без мотора и мостов стоит, но Пал Палыч расшибется, а откопает на складах какой-нибудь силовой агрегат от трактора! На синей изоленте соберем — летать будет! И комнату дам, угловую, в ведомственном общежитии «ПромМонтажа»! Окна прямо на литейный цех, романтика! Будешь нашим вечным, бессменным Главным Сопряженцем Энска! Навсегда, Кеша! До самой пенсии здесь роторы крутить будем!

В актовом зале повисла гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь меланхоличным стуком последнего листа, упавшего с окончательно облысевшего фикуса.

Иннокентий побледнел так, что слился цветом с плакатом «Слава труду!». Его парализовал чистый, незамутненный, экзистенциальный ужас. Перед глазами Кеши с кинематографической четкостью пронеслась его будущая вечная жизнь в городе Энске. Он ясно увидел себя через тридцать лет: в засаленном синем халате Михалыча, с пассатижами в руках, заземляющим очередной фазовый ротор через чугунную батарею. Увидел ежедневный обед в ресторане «Ностальгия», где суровая официантка Любовь до конца дней будет приносить ему котлету «По-киевски», от которой «еще никто не умирал». И, что самое страшное, он увидел Клавдию Петровну, которая каждое утро будет бдительно караулить траекторию его шагов по священному ковролину, пока он окончательно не ассимилируется в каньоне целомудрия.

Это была пожизненная ссылка в аналоговый рай без права переписки. Навсегда.
Кеша почувствовал, что у него начинает дергаться левый глаз. Он медленно, с трудом преодолевая сопротивление директорской руки, повернул голову и в немой, предсмертной мольбе уставился на Аглаю. В его расширенных зрачках читался крик утопающего: «Форма номер четыре! Спаси меня! Ликвидируй это предложение, депремируй директора, оптимизируй Энск, сделай хоть что-нибудь! Моя жизнь в твоих руках!»

Аглая, сохраняя абсолютное хладнокровие высшего управленческого звена, неторопливо отодвинула тарелку со шпротами, поправила блейзер и посмотрела на директора завода взглядом, которым обычно подписывают приказы о массовых сокращениях. Столичный аудит готовился нанести ответный бюрократический удар.