Летние радости

Летние радости
               
      Дождь
 
     С редкими перерывами дожди лили со второй половины мая по июль. Дороги, по которым я гулял в околице Унорицы, взбухли. Болезненная рожь в низинах, стояла, как в болоте, а на взгорках жидкие колосья, перекрученные ветром и ливням, ложились чуть ли не до земли. Потом несколько дней продолжалось эдакое погодное безвременье. И дожди еще перепадали из растрепанных израсходованных туч, и солнце пробовало выглядывать, успевая за час-другой не столько подсушить, сколько выпарить из сырой набухшей земли толику лишней влаги.
 
     Дожди в это время года особенные. Они уже теряют прирожденную апрельскую застенчивость и еще не успевают приобрести октябрьскую раздражительность, в которой есть свое старческое обаяние. Июньский же дождь, будучи в расцвете жизненных сил -- энергичный и молодой -- умеет наполнить радостью все встречающееся на пути. Он плещется в теплых лужах, брызгается, стучится к нам в дом -- этот гость ненавязчив и желанен даже при полной неожиданности прихода.

     Парило с утра. Небо было затянуто душной мглой. К полудню из лиловатой дымки выпучило высокую и пока что едва различимую в туманном небе тучу, она вкрадчиво двинулась к солнцу, накрыла его, и подбрюшье ее стало наливаться предгрозовой чернотой. Внезапно по мирному брюху неба бритвенно резанула молния, сверкнуло, затрещало, словно туча лопнула по швам, и за леском опустилась серая завеса дождя. Все вокруг после долгого зноя зазеленело, выпрямилось, засверкало благодатными каплями дождя.

                Лес
      Вы замечали, что там, где текут подземные реки, там трава темней и гуще, а если вымахает роща -- то загляденье? Ствол к стволу высокие, прямые, окрашенные в морозный цвет стоят березы.

     Вошел в березняк, и ясное умиротворение поселилось в душе. Белые высокие колонны деревьев подпирали высокое небо, но плотно стоявшие стволы не стесняли пространство, а наоборот, раздвигали его и делали светоносным и просторным этот белоколонный храм с куполом из бирюзы. Только тут начинаешь понимать своих далеких предков, которые в языческом изумлении обожествляли дерево.

     В полдень солнце отвесно вонзало лучи в зелень леса и причудливо яркими бликами золотило мягкие мхи. Над лесом, по верхушкам плывет тихо вздыхающий ветерок. Тишина, лишь дятел где-то усердно долбит сухостой. Над вырубкой в синем небе, распластав крылья, медленно плавает коршун. Вдруг он, до того чертивший широкую спираль ввысь, разом понесся в сторону, на секунду замер над березовым молодняком и, сложа крылья, камнем кинулся вниз. Видно усмотрел добычу.

     Гаичка в кустах насторожилась, увидев опасность: «Отвянь-на-пень! Отвянь-на-пень!» В дальних соснах пробудился дрозд. «Ю-ю-ю-и…», -- откликнулись со всех сторон его собратья. «Пинь, пфинь», -- настороженно прокричал зяблик.

     Зеленовато-серые стволы осины погружены в густую светотень, а между ними в прогалинке молодой дубок с кивающими одинокими листьями -- один такой листок вдруг начинает кивать, как ладошка: кивает-кивает и никак не может успокоиться, хотя и ветра нет, и остальные не шевелятся.

     Многим, наверное, знакомо это. Идешь, кажется, по глухому лесу, ступаешь по седому мху или ковру из опавшего разноцветья и вдруг вместо ягод и грибов видишь еще дымящийся окурок или конфетную обертку, которая распрямляется на глазах. И сразу исчезает сказочность всего окружающего, очарование уединения в глуши.
 
                Поле
          Иду по полю вдоль ручья-бормотуна по жаркой траве. За мной, как свита, витают разнокрылые пичуги. Сначала не понял причины такого внимания. Потом догадался: когда жарко, все мошки-букашки прячутся под травой, когда мы идем, стебельки бьются о наши ноги, мы вспугиваем их, и сопровождающая нас птаха с радостными криками бросается на них. Ничего таинственного в этом нет.
 
     Воздух над полем так наполнен шелестом больших и маленьких крыльев, чириканьем, гудением, жужжанием, шорохом травы, песнями ветра, кузнечиков, что кажется, втиснись сюда еще хоть тоненький писк комара – сейчас же все лопнет по невидимым швам, и тысячи сверкающих осколков разлетятся во все стороны.
          Король наших полей – василек. Своей простотой, нежеманной красотой превосходит все луговые цветы. Венценосный и в то же время с простецким и ласковым именем. Стройный стебель, а наверху -- венец творения из эфирных, полупрозрачных лепестков цвета неба, причем чувствуется, что вросли они в плоть цветка прочно, основательно, не дадут себя сдунуть какому-нибудь залетному бродяге-ветерку, не чета одуванчикам, с их легкомысленным пухом. И никак не хочется верить, что такой цветок может быть вредным сорняком.
 
                Ручей

     За деревней журчит ручеек. Весной он особенно полноводен и говорлив. Даже подпевает расквартировавшимся в кустах по берегам соловьям. В вечерней прохладе сперва слышится один голос. Сначала горловая переливчатая рулада озаряет наступающую темень, затем поднимается высокий цокот, игристый пересвист и непередаваемые словами замысловатые звуки. Через мгновенье в густой листве отзывается другой, а затем подхватывает и третий. И вот уже весь сумрак соткан из звуков. Ты стоишь и слушаешь этот дивный оркестр, задыхаясь от наплывающих сладостных чувств.

     С недавних пор здесь завелись бобры. Словно заточенные карандаши, завалили прибрежные осины, соорудив плотину, чуть выше построили хатку. Работают они, в основном, в «третью смену» -- по ночам. Но однажды мне посчастливилось увидеть новоявленного «соседа». Молодой, любопытный зверек сидел на своей подставке-стульчике – хвосте, заворожено глядел на солнышко, оскалив оранжевые от обилия железа в них зубы.
      
                Река

     Стою на крутом береговом обрыве. Днепр могучим коленом огибает высокий мыс, на котором тесно сгрудились корабельные сосны, поблескивая на солнце медным отливом. Глубоки и крепко вонзились в края обрыва корневища великанов. Но река понемногу вырывает из-под них свою добычу, и корневища оголяются. Сплетенные в крепкие узлы, изогнутые наподобие птичьих когтей, они голо обвисают над водой, как бы готовые вцепиться в речную гладь.

     Внизу, как по волшебству, разошелся легкий туман. Раскрылась величественная река, отражающая в своем застывшем зеркале синеву небесного простора и трепетное сверкание солнечных лучей. Неумолимое солнце тихо поднималось, и краса тумана таяла. Теперь видны на противоположном берегу, окутанные неуловимо зеленым пухом ивовые кусты, склонившиеся к самой воде. И вот над спокойным Днепром встает синее бесконечное небо. И неизвестно, что мягче и глубже вода или небо.

     Чайки, похожие на стремительно кружащиеся в вихре снежинки. вскрикивали и разлетались, растягивая серое небо, разрывая взгляд, крутили петли и с новыми криками слетались, спаиваясь в подвижный, кубарем летящий ком, и снова разлетались.

     Загадочен Днепр ночью. Сверкающая чешуя космоса, отражаясь в черной реке, странным образом умещается в каких-нибудь ста метрах ее ширины, растекаясь, правда, по всей длине. А длина реки соединяла маленький родник где-то в российской Смоленщине и, пересекая всю Беларусь, большое море на юге, а именно Черное.

     Слоистый туман в прибрежных заводях стелился, пласты его колеблются едва заметно. Река безмятежно всхлипывает. Хочется тишины, одиночества, хочется вслушиваться в говорливое урчание воды в водовороте, в тихие шорохи, в нечаянный, спросонок, выкрик неизвестной птицы, чавканье рыбы, что кормится в мелководье. Всякую нечисть в лесу и на водоемах придумали охотники и рыболовы. В тихом лесу каждый шум, каждый шорох кажется эхом. На воде каждый всплеск, кажется, вызван каким-либо чудищем.

     Днем купался в Днепре. Милая, ласковая родная вода обнимала за шею, целовала в глаза, шутливо, балуясь, толкала наверх, не давая нырять в свои недра. Но, преодолевая ее сопротивление, ухожу под воду и вижу, как глубина переливается мутным огнем, как в храме дымясь золотой мглою. Блескучие рыбки шныряют вокруг, да тоже балуясь, сонно и лениво хватают то за руки, то за ноги подводные водоросли.
   
     Конец августа -- время, когда лето закатывается за горизонт вместе с солнцем. Здесь, у реки, сразу чувствуются изменения. Второго августа наступил Ильин день, после него, как положено, вода стала темной, быстрой и легкой. Какое-то время она еще хранила тепло, накопленное за лето, но потом рассталась и с этой памятью.

     Закончилось лето, отошло счастье, ходить босиком.