Мир чист, я в нём живу. Рассказ

Михаил Морозовский

МИР ЧИСТ, Я В НЕМ ЖИВУ.
(рассказ)

   Магистрали мегаполисов чем-то схожи с главными артериями человека. По ним ни на секунду не прекращается движение. От главной артерии – магистрали - отходят другие, более мелкие – улицы, дальше ещё меньше – улочки, проезды, переулки. И хотя во все эти улочки-переулочки, время от времени, с главной артерии машины сворачивают, но, в то же время, из других протоков между домов вырываются новые железные кони, и гудит проезжая часть с раннего утра и до позднего вечера. Беспрерывно течёт металлическая кровь городов, перевозя пассажиров и грузы.
   Почти каждый горожанин хоть раз в день становиться, на время, пассажиром и все, без исключения и водители, и пассажиры страшно не любят пробок – извечной проблемы больших городов. И как с ними не борются, они все же, вновь и вновь, возникают. Механическая артерия переполняется, закупориваете, движение останавливается, задние напирают, сжимают пружину общегородского невроза, а та грозит людям бедой: -     «Ох, как развернусь, да как…» И, все же, мощный, безжалостный железный поток останавливается. Впереди тромб – затор, а, значит, строгий порядок крови-обращения чем-то нарушен, или кем-то.

 - Странно, на этой широкой и прямой улице раньше никогда не было заторов, наверное, асфальт кладут, - так думал я, находясь в полудрёме, в медленно, по-черепашьи ползущей маршрутке. С закрытыми глазами легче сосредоточится и думать о своём, да и путь становиться, как будто, короче.
 - Ой, батюшки, как его! – в душном салоне маршрутного такси загомонили все сразу:
 - Одни лохмотья!
 - А с головой-то что!?
 - Ох, кровищи-то, кровищи!
   Открываю глаза: напротив сидит старушка, испуганно крестится и взглядом показывает мне на заднее окно маршрутки. В это время наша машина, миновав тромб, быстро набирает ход. В окно задней двери вижу следующую картину: патрульная машина и машина ГИБДД как бы сжали с двух сторон, стоящую почти на середине проезжей части жёлтую «Газель», под брюхом которой в неестественной позе и в лохмотьях - тело мужчины. Здесь же, неподалёку – «Скорая помощь». А вот крови-то, пожалуй, и нет, это…

   Площадь Лицкевича для меня тем и хороша, что от неё до дома, в котором я живу, минута ходьбы. А ещё здесь много скамеечек, удобно расположенных заботливой рукой архитектора, в небольших закутках. При желании можно выбрать ту, которая тебе больше всего в этот момент приглянулась и посидеть, что я и делаю всякий раз, когда возвращаюсь домой сильно уставшим. Присаживаюсь, минут на десять – пятнадцать, выкуриваю сигарету и разглядываю снующих прохожих. Вот такое вот косвенное общение. На нормальное человеческое «а поговорить» сил уже не остаётся: репетиции, уроки, уроки, репетиции – выступления и, маховик жизни делает новый оборот – репетиции, уроки…
   Проезжая полоса делит площадь на две неравные части. Со стороны университета – большая часть. Здесь подростки гоняют на роликах и мучают доски на колёсиках (вот оказия, забыл, как этот спортивный снаряд называется, скейтборд, что ли), отдыхают студенты, сидят мамаши, покачивая в колясках маленьких омичей, парами прохаживаются пожилые люди, общаются старики. В общем, все чинно, благопристойно, если бы исключить любителей попить «на людях» пиво, которые сорят бутылками и словами.
   С другой стороны проезжей части площадь поджимает забор новостройки. Здесь несколько ларьков, посередине остановка общественного транспорта. Вот этот объект меня чаще всего и интересует. Время от времени сюда подъезжает автобус ППС, из его невзрачного чрева выходят служивые и направляются к ларькам. Проходят мимо остановки, в глубине которой почти всегда два – три бомжа, стараются спрятаться от «всевидящего ока» за тумбой объявлений. Бывают дни, когда этих «уличных странников» собирается здесь до десятка. Во время прохода милиции, они сбиваются в кучку, как маленькие утята, и сидят очень тихо, почти без движения. Люди в форме ненадолго приостанавливаются, по-хозяйски (руки в боки) осматривают обитателей остановки, и, не выбрав ни одного, исчезают за дверью маленького магазинчика, после чего стайка быстро расползается по всей площади. Вот уж, который день подряд один из них, по нескольку раз, проходит мимо меня. Что-то его выделяет из общей серой массы бомжей, но что…
   Думать лень, от огонька сигареты поднимается ароматная дымка, закручивается спиралью и постепенно тает, после чего следует новая затяжка.    Тихий вечер, ни ветерка. Взгляд от сигареты вновь переходит на мужчину потрёпанного вида:
   - Одет плохо… Да нет, не хуже других, пожалуй, даже чуточку чище. Руки и лицо цвета старого грязного медного таза… У остальных не лучше. Большой шрам! Ах, нет, он, конечно, придаёт его лицу вид заправского пирата, но и такого у этой братии хватает.


Чем-то он отличается от них, а вот чем?
   Сегодня он проходит мимо меня уже далеко не первый раз. Я начинаю внимательно разглядывать его, он меня:
 - Вот оно что! Он чисто выбрит и его одутловатое лицо в массе мелких порезах, которые он заклеил маленькими кусочками бумаги. Наверное, бреется опасной бритвой, а сложный рельеф лица и отсутствие зеркала … В этот момент мои умозаключения прерываются приветствием:
 - Здравствуйте. Вы, наверное, музыкант? – неожиданно спрашивает он меня.
   Господи, да что их так притягивает кофр моей гитары. Этот вопрос мне, почти ежедневно, задаёт кто-нибудь из них, после чего просит пару рублей взаймы. Вот сейчас и этот скажет: - «Браток, выручи, дай пару рублей на хлеб, взаймы, не хватает немного» … или что-то вроде этого.
   Отворачиваюсь и решаю с ним вообще не вступать в разговор (в крайнем случае - встану и уйду).
 - Мне друзья сказали, что вы музыкант. Да и кофр у вас солидный, импортный, видать гитара в нем добрая…
   В этом человеке, мешающем мне докурить «ритуальную» сигарету, меня тревожит нечто неуловимое, как ни разглядываю, а понять не могу. Мужчина говорит со мною не приниженно и не подобострастно:
 - У меня к вам деловое предложение, но прежде, если это вас не затруднит, ответьте мне на один вопрос – вы сочиняете музыку, и если да, то можете ли вы написать музыку к словам другого автора!
   Я плотнее прижимаю к себе кофр гитары и поднимаюсь. Пытаюсь уйти:
 - По-моему у нас с вами нет общих друзей! – говорю достаточно жёстко, чтобы не продолжать разговора.
 - Да, вы правы, мне надо было сказать - мои друзья…
   Нет, не только своей бритостью и правильностью речи выделяется он среди себе подобных. Я ведь с ним ещё не говорил, когда решил, что он какой-то не такой. Какого черта я ломаю себе голову, делать мне больше нечего!
   Все это время мужчина продолжал говорить, только теперь его речь стала быстрой, суетливой. Он явно испугался того, что я уйду, не дослушав его:
 - Мне не к кому больше обратиться, а я чувствую, что время у меня, пожалуй, уже и нет! У вас не найдётся небольшого листка бумаги? Я напишу прямо здесь!
   Да он такой же нахал, как и остальные, думаю я, но листок все же достаю из записной книжки. Вчетверо сложенный он всегда со мной, на всякий случай. Протягиваю ему:
 - Вот с этой стороны мои пометки, пишите на обороте.
   Мужчина с благодарной улыбкой принимает листок и садится на скамейку. Пишет, не Бог весь откуда-то появившемся плохо оточенным, химическим карандашом. Пишет неторопливо, как бы обдумывая каждую новую строчку, как будто сочиняя её прямо вот здесь и сейчас. Дописав, он внимательно все прочёл, сложил листок аккуратно по старым сгибам и передал мне:
 - Может это и не песня, я в этом не совсем понимаю, но вы не выбрасывайте и не читайте прямо сейчас. Мне, кажется, у вас в данный момент не очень подходящее настроение. Прочтите потом, завтра, дома…
 - Прочитать – прочитаю, - обрываю его на полуслове: - А вот большего обещать не могу: не все, что написано становиться песней.
 - Да, да, я понимаю!
 - Всего доброго, - я поворачиваюсь и ухожу.
 - Прощайте!
   Да что это меня сегодня все так раздражает! Ну, подошёл бомж, ну написал что-то, мало ли подобных предложений мне поступало до этого. Фу, надо все это быстрей забыть, а листок… Я мельком оглядываюсь. Он стоит на прежнем месте и смотрит мне в след. Ладно, листок выкину потом.

   Привычка не выкидывать черновики сказалась и на этот раз - вчетверо сложенный тетрадный листок, автоматически перекочевал в папку для черновиков, лежащую на компьютерном столе. Дошла бы до него очередь и когда – сказать трудно. Но вот сейчас в маршрутке, закрыв глаза, я вспомнил одну деталь, вернее она сама всплыла из подсознания: на мужчине, подошедшем ко мне на площади с просьбой написать песню, было нечто, не гармонирующее с его остальной одеждой, а именно - почти новый, дорогой галстук темно красного цвета! Стоп! На человеке, попавшем под машину, была не кровь…
 - Остановите, пожалуйста! – не дожидаясь полной остановки маршрутного такси, спешу к выходу. К месту наезда почти бегу. Вот оно. Машина скорой помощи уже ушла, а все остальное по-прежнему: «Газель», отгороженная от плотного потока машин, сильно мешает движению. Не без труда, пробираюсь на середину дороги и, подойдя очень близко, заглядываю под «Газель». Тело сильно изуродовано, одежда порвана, но на лице нет ни ссадин, ни царапин, только старый крупный шрам, пересекающий его надвое. Красный галстук, чуть развязавшись, вывалился на асфальт и его, действительно, можно принять за полоску крови!
 - Знаете его? – за моей спиной человек в форме держит планшет, и что-то записывает в него.
 - Нет, - я поднимаюсь и поворачиваюсь к лейтенанту лицом.
 - Тогда проходите, вам здесь делать нечего!
   Да, действительно, мне здесь делать нечего. Скорей домой, надо найти тот листок, что же он тогда написал?
   Тороплюсь, и поэтому долго не могу открыть дверной замок. Открываю, теперь быстро к папке с черновиками, вот она. Чуть порывшись, нахожу тетрадный листок:
 - Так, это мои каракули, а вот здесь…
   Лист продавлен карандашом, но нигде не порван. На нем аккуратными, почти печатными буквами (видимо для того, чтобы обязательно прочли и разобрали все) написано:

 - Луг тих,
    Стог врос…
       Я соберу
          Россыпи звёзд!

 Я соберу
    В руки росу…
       Мир чист,
          Я в нем живу…

***