Просперо. Фантазия на тему последней пьесы Шекспир

                «Просперо».
        Фантазия на тему последней пьесы Шекспира.
                --==--
Эта сказка, «а, может, и не сказка» внезапно для самого автора стала разрастаться, меняться и писаться заново. Поэтому я буду выкладывать здесь изменённый и дополненный текст, а, отдельным файлом, по мере написания, публиковать новые фрагменты.

 
                ==--==

Действующие лица:
Просперо – герцог Миланский,
Антонио –  его брат,
Маддалена – жена Просперо, сестра Неаполитанского короля,
Эльза – дочь Просперо,
Алонзо – король Неаполитанский,
Себастьян, брат Алонзо,
Фердинанд – сын Алонзо,
Гонзаго – советник Неаполитанского короля,
Калибан – дикарь, шут при Просперо,
Ариэль – дух ветра,
Голос – по сути, это голос автора,
Капитан корабля,
Боцман,
Судья, Обвинитель, Защитник,
Ведьма Сикоракса
ну и много кто ещё...

                * * *

Словно из ничего возникает Голос, ровный, казалось бы не особо громкий, он перекрывает все прочие звуки:

"Мы созданы из вещества того же,
Что наши сны."
              *(Шекспир «Буря», пер. М.Донского)

Начнём со списка действующих лиц:
Мы каждую из этих
фигур  перфоменса,
мы каждую из этих
игральных карт
небрежно, наугад
достанем из колоды
и швырнём на стол.
Дуй ветер, дуй
пока не лопнут щёки!
Игра пошла!

     И игра пошла! – Всё спеленала тьма. Вспышки молний разорвали небо, освещая вздыбившиеся громады волн.
И  откуда-то из клубящихся туч обрушилась во всей безумной разноголосице органная мощь, грозная и ликующая.
А над разразившейся бурей, словно в луче прожектора, возникла высокая фигура в белом плаще.

– Ариэль! Ариэль! Ариэль!

Голос продолжил:
– Вступил хоралл безумный, злобный, дикий:
Вой гарпий, пляска фурий – стон и визг,
Врезающийся в уши,
Рвущий души
Тоской и ужасом.
Фальцеты и басы
Сплелись как змеи
В космах у Горгоны.
Обрушился на мир
вселенский хаос.

И Просперо подхватил:
– Я это пережил,
я это промолчал наедине с собой,
я этим захлебнулся в надрывном крике,
 я давно прошёл свой крестный путь,
и надо отпустить ушедшее.
Да только ничего не отпускается,
не хочет забываться.
И снова я стою бессильный пред толпой
 глумящейся,
и снова чернь орёт проклятья вслед ,
и снова в страхе жмётся ко мне моё дитя.
И снова предаёт меня мой брат.
Тот что казалось был
всех ближе и дороже.
Снова. Снова. Снова.
Все эти годы,
все двенадцать лет
во мне копилась боль непониманья,
и что-то вызревало в глубине
моей души
нарывом воспалённым,
чтоб наконец прорваться.
Эта буря должна была случиться.
Ну же, ветер, дуй,
неистовствуй пока не лопнут щёки!


                * * *               
     Действие перемещается на корабль, попавший в шторм. Вокруг беснуется морская стихия. Сверкают молнии и грохочет не умолкая гром. На захлёстываемой волнами палубе Капитан и Боцман.

Капитан (пытаясь перекричать грохот и вой):
– Полундра, нас несёт на рифы! Свистать всех наверх!
Боцман:
 – Есть, мой капитан! (Резко свистит в дудку)
На палубу выбегают матросы.
Капитан:
 – Убрать паруса!
Боцман:
– Есть, убрать паруса!
Матросы засуетились, выполняя команду.
– Поворачивайся веселей! Не спи на ходу!

Из роскошных своих кают выползают пассажиры – Алонзо, Себастьян, Антонио, Фердинанд, Гонзаго и другие.

Алонзо вцепился в боцмана то-ли пытаясь устоять на ногах, то-ли желая что-то вытрясти:
– Каналья,  что тут происходит?
– А вы ослепли? – Вот это всё что вокруг, вся эта весёлая свистопляска называется Бурей. Ураганом. Страстью Господней! Так что марш в свои каюты и не путайтесь под ногами!
Гонзаго, конечно же, не мог спустить подобной наглости:
– Ты на кого раззявил пасть, скотина? Забыл кто перед тобой?
– Представляешь, забыл. И ты забудешь, когда поймёшь что здесь и сейчас все ваши цацки и титулы не стоят и плевка.

– Где этот чёртов капитан?! Где эта пьяная рожа? Куда нас занесло, сукин ты сын! – Фердинанд тянется ухватить капитана за грудки, тот отмахивается от второго в Неаполитанском королевстве человека как от назойливой мухи.
Себастьян прикладывает бутылку к гудящей с похмелья голове:
– Мы так славно погуляли! Боже, как же гудит башка!

Внезапно всё вокруг замирает.
 
Над всем что ни творится вокруг, всё перекрывая, голос Просперо:
– Дуй ветер! Дуй!

Пенная громада обрушивается на палубу, мачты ломаются в щепу,  Алонзо, Себастьяна, Антонио, и Фердинанда сносит за борт.

                * * *
     Проворачиваются зубчатые шестерёнки часового механизма, огромный медный маятник медленно отматывает время назад.
На авансцене появляются мальчишки – старший лет двенадцати, младший –  восьми. Перед ними огромная книга с красочными картинкам, которую они, голова к голове, увлечённо листают.

Старший мальчик сам заворожён и слова его, рождённые фантазией, завораживают братишку:
– «Дзимпангу» словно медный голос гонга
Плывёт под небесами долгий звук.
«Дзимпангу! – край далёкий, край волшебный,
Блаженный остров!
Там дома и храмы
украшены искусстною резьбой,
И крыты черепицей золотою.
Там из фонтанов льётся 
нектар цветочный,
Там у всех ворот
стоят корзины с фруктами, –
Бери любой прохожий и угощайся.
Люди там красивы, беспечны и мудры...
А знаешь, милый брат,
Вот вырастем с тобою
И однажды
Мы снарядим корабль,
пусть он нас унесёт
к тем берегам неведомым, желанным…

И снова проворачиваются зубчатые шестерёнки огромного часового механизма и качается огромный маятник.
И снова звучит голос – голос автора:

– Отматываем время
назад, к истокам:
Жил да был наследник
миланского престола,
Звался этот гусь
Просперо.
А при нём был младший брат,
ходил за ним как нитка за иглой
и в рот заглядывал,
А старший перед ним павлинил хвост.

Был старший брат влюблён
во всё волщебное,
В его мозгу сплетались
Зелёная гермесова скрижаль,
Легенды о ходивших за три моря
искателях сокровищ,
карты стран полнощных,
Рассказы нянюшек, –
Из этой мешаины
Он вылепил драконово яйцо
В котором жил,
А младшенький глотал
безумный этот бред.
О как его глазёнки горели от восторга.
Но потом
братишка стал взрослеть,
И понимать вдруг стал,
Что жизнь совсем не так
устроена,
и в ней совсем иные
приоритеты, –
чем пустые сказки
и радужные детские мечты.


                * * *
     Гийом Ломбардский крепко держал в кулаке все нити власти, герцогство процветало и подданные благоденствовали. Но никто не вечен на этой земле, и пришло время сыну и наследнику занять опустевший престол. И тут оказалось, что всезнающий Просперо знать не знает ни что за зверь такой – государство, ни как им умудряются управлять. Нет, его конечно чуть не с младенчества обучали науке властвовать и повелевать, но знания эти были сами по себе, а жизнь сама по себе. Вот брат – тот без всякой науки вертел министрами и придворной мелочью словно фишками на игорном столе, тасовал как ему вздумается, – одним обещал горы златые, других прогибал, третьих покупал. И всё получалось у него как бы само собой.
И само собой вышло, что встал он за спиной Просперо то-ли преданным другом и надёжной опорой, то-ли тенью, подлинным правителем при коронованном бутафорском. Потихоньку да полегоньку сменил прежних министров на своих подголосков, ввёл от имени нового герцога неподъёмные налоги и бессмысленные запреты. Распустил слухи, что живущему в мире фантазий властителю дела нет до государства, что если бы не кое-кто, – не будем его называть, – страна развалилась бы как карточный домик. И любому, кто умеет задумываться, становилось ясно – не собирается преданный братец всю жизнь оставаться в тени.
    
      Алонзо Мудрый, прекрасно умеющий ловить рыбку в мутной воде, Алонзо Великолепный, король Неаполитанский, давно посматривал жадным оком в сторону богатых северных земель, – нехудо бы подмять этот жирный кус под себя, да старый Ломбардец и сам мог подмять кого угодно.  Зато теперь… Почему бы не воспользоваться неопытностью и растерянностью родича и не протянуть ему дружеской руки? Почему бы не подкинуть ему такую удобную для всех идею вассальной присяги? Ведь сюзерен всегда может прийти на помощь тому, кто кто принёс  ему оммаж. А то уже повылезала из щелей всякая шваль зарящаяся на ломбардские города и нивы. Что им какой-то дохляк Просперо.
Но оказалось, просчитался матёрый Алонзо, а дохляк Просперо – вот уж от кого не ждали отпора, – ответил жёстко и однозначно –  не потерпит гордое герцогство миланское над собой чужой руки и не стоять Милану на коленях перед Неаполем. Ну а с обнаглевшей швалью он как-нибудь сам управится.
Не потерпит, так не потерпит, управится, так управится, была бы честь предложена, и Неаполитанец  стал действовать через Антонио.

– Что ж ты, дорогой мой ненаглядный, – умные люди от него действой ждут, а он труса праздновать вздумал? Или дошло до тебя наконец, какую опасную игру ты затеял? Дошло, что  в этой игре можно и головы лишиться?
Тихо-тихо, меня пугаться не надо. А надо ко мне прислушаться.
 Да, и впрямь трусоват ты для большого дела. Может, спохватишься, пока не поздно? По глазёнкам твоим бегающим вижу – есть у тебя такая мыслишка.
Только поздновато спохватываться, куманёк, потому что тот, кого ты привык считать пустым мечтателем, начал входить во вкус власти. Доброе вино не сразу вызревает. Если Просперо позволить, если его вовремя не окоротить, он разберётся и с соседями, и с казной, и с непонятными людьми при казне, и с помощничком своим. Ты к этому готов?
Готов  к тому, что придётся однажды и отчитываться, и оправдываться, и ответ держать? Пока до такой крайности дело не дошло. Зато зачастили в государев кабинет отправленные тобой в отставку министры. Молодой герцог их о чём-то подолгу расспрашивает, а потом чиркает, чиркает буковки да цифорки в записной своей  тетрадочке.
Откуда я об этом знаю? Да оттуда, что у меня, в отличие от некоторых, повсюду есть глаза и уши.

– Мне трудно решиться, всё же он мой брат.
– А решаться придётся. Потому то если не сегодня, то никогда.
Действуй и будет тебе от меня поддержка. Полная и безоговорочная. Ну а цена той поддержке давно объявлена – вассалитет. Ничего нет в том слове зазорного – вассальная присяга не кабальная зависимость и сюзерен не господин, а покровитель.
А тебе на склизкой дорожке покровитель ой как понадобится.

Алонзо торопил, Алонзо подталкивал, и, в один прекрасный день, дабы уберечься от греха незамолимого и не попустить  врагу рода человеческого, Антонио воззвал к суду, что превыше любой светской власти. И, потребовав суда справедливого, нередвзятого, заявил, что брат его Просперо, служа скверне, тайно вершит  действа колдовствские чёрные, растит в своих колбах гомункулусов непотребных и ищет в прОклятых книгах знаний запретных.Что как бы ни любил он брата, но потворствовать ему в его злодеяниях не станет.
И покатилось.
                * * *
     Он уже давно идёт – доверительный, насколько это возможно, разговор Маддалены и Алонзо.
– Неужели ты никогда не жалел, что отдал меня за этого человека?
– Да жалел, Но тогда этот брак был необходим, Неаполь нуждался…
– Да-да, конечно, Неаполь.
А в чём нуждалась я?
– Зачем ты меня об этом спрашиваешь?
– Разве не ты просил меня рассказывать, нет ли чего странного между мной и моим супругом, конечно, рассказывать лишь то, что женщина может доверить мужчине, не преступая границ целомудрия? Разве не ты заронил сомнение в моей душе?
– Да, просил, потому что в супруги тебе достался странный, очень странный персонаж, и я переживал, не отдал ли я свою любимую сестру не заклание.
–  Переживал, но алтарь ждал жертвы… Нет, упрекать тебя я не собираюсь. И не об этом сейчас речь.
 Человек, который стал моим мужем был молод, привлекателен, в речах и поступках благороден. А ведь мог твой избранник оказаться и стариком, и уродом, и, даже, упаси Господь, извращенцем. Но как же он пугал меня, этот молодой и благородный, до холодного пота пугал.
Пугало, что дни и ночи он проводил среди реторт, туманных зеркал, запаяннах сосудов с гомункулусами. Что несло от него порой гарью и серой.
Нет, я не осмеливалась заходить в его запретные лаборатории, но не думать о них не могла.
А потом, я кажется, даже полюбила его,  –  такого трудно не полюбить. Но вот он меня?..
Часто, очень часто, забывшись, Просперо называл меня чужим, нездешним, именем, ночами, когда он целовал меня бережно и нежно, когда шептал слова, от которых кружится голова, я знала, что каждый из этих горячих и ласковых поцелуев не мне. Не мне  вся эта нежнось, вся эта бережность.
Тебе, уверена, это покажется ничего не значащей мелочью, а для меня это и есть самое главное. Он подменил меня кем-то из зазеркалья, возможно даже мной, но отражённой в стекле. Я не знаю, как это назвать, но осознать однажды такое было невыносимо. Любя, казалось бы, меня, он любил другую женщину. А она, она жила вместо меня, целовала его губы, обнимала его плечи. Это она зачала от его семени и она родила ребёнка.
Никогда, никогда я не прощу его. И никогда не признаю это дитя своим.
Алонзо опешил от подобного поворота в мыслях сестры:
 – Что за херь царит в твоей голове? Кто насвистел в твои уши этот бред? Уж не везде ли поспевающий Антонию?
 – Должен же был кто-то раскрыть мне глаза.
 – Что ж, хочешь верить в эту чушь  – верь. Я переубеждать тебя не собираюсь, мы и так тратим время впустую и говорим ни о  чём. Я не понимаю тебя. И не понимаю, что тебе нужно.
Маддалена поняла, что брат и в самом деле не готов поддерживать эту скользкую тему.
 – Хорошо, перейдём на другой язык. Откровенный язык деловых людей. –  Мне нужна свобода.
– Какая свобода? У женщины твоего положения свободы быть не может. Твоя молодость, твои связи, твои земли   – это всего лишь карты на игорном столе. Поэтому я тебя не пониаю и не хочу понять.
– А понять придётся.
 – Ты что-то слишком осмелела, сестра моя!
 – Да, брат мой, я осмелела. Я настолько осмелела, что тебе придётся считаться со мной. С моими словами. С моими желаниями.
– Я не собираюсь считаться с бабьими капризами.
– Вот как! То-есть, ни в чём уступать мне ты не собираешься и на уступки должна буду пойти я? А чего ради? Ты давно меня не видел, брат мой, поэтому даже представить не можешь, как я изменилась. Ты хочешь продавить наивную, кроткую, покорную и не слишком умную девицу, а её больше нет, та, что стоит перед тобой – жёсткая и циничная именно что баба, как ты изволил меня аттестовать. И эта баба своё у тебя из глотки вырвет. Тебе ведь важно, чтобы я не сбилась с прописанных нот?
 – Что ж, хорошо, поторгуемся.
– Мы уже торгуемся. Что нужно тебе, я знаю.
 – Зато я не знаю, чего хочешь ты.
Маддалена:
– Повторяю для того, кто не хочет слышать: – Я. Хочу. Свободы. Я не разменная карта в твоих играх. Так что никакого нового брака, никаких помпезных представлений пред алтарём, и уж тем более никакого Антонио, если у тебя в рукаве этот краплёный туз.
– А жаль.
Маддалена:
– Погоди, я не всё сказала, – я же понимаю, что, пока я не помашу у тебя перед носом пряником, твоя глухота никуда не денется. Так вот – я отказываюсь в твою пользу, то-есть в пользу неаполитанской короны, от материнских земель, что шли за мной в приданое – торгуй ими сам, не приплетая меня.Ты удивлён моей шедрости?
– Признаюсь, не ожидал.
– И помни –  со мной тебе выгоднее вести честную игру.
Алонзо ласково ей улыбнулся и сразу напомнил Маддалене  сытого кота играющего мышью:
– Конечно-конечно. А разве я когда-нибудь был с тобой нечестен?

                * * *
     Новый поворот времени, новый оборот зубчатых колёс.

                * * *
Зал суда. Непримиримый судья, рвущийся к трибуне обвинитель, невнятно что-то бормочущий и не находящий слов защитник.
В клетке на гнилой соломе лежит подсудимый и это миланский герцог, теперь уже бывший, –  смещённый герцог Просперо. Руки его связаны и рот залеплен наглухо.
Подойдя к нему вплотную, Антонио склоняется в насмешливом поклоне.
Антонио:
– Настало время истины, мой герцог.
Ты сильно задолжал мне, милый брат.
Пока ты отдавал весь пыл души
Высокому и тайному.
Пока играл
в бирюльки сам с собой.
Я на своём горбу
тянул всё бремя власти.
Ведь тебе стократ важнее
книги и реторты,
чем нужды нашей грёбаной страны!
Ты возомнил себя крылатым,
ты парил над суетой и бытом,
 надо мною бескрылым простаком?
Так не пора ли
тебе подрезать крылья?
Антонио отходит.

Судья стучит молотком требуя внимания.
– Встать, суд идёт!
Объявляю заседание судебного трибунала открытым. Город и народ против чернокнижника и искателя тьмы Просперо.
(Стража просовывает в клетку копья и заставляет Просперо подняться.)
– Просперо, нечестивыми деяниями замаравший своё наследное имя, Просперо, недостойный правитель великого герцоства Миланского, волею Создателя низвергнутый с высот, как некогда был низвергнут твой тёмный покровитель, готов ли ты держать ответ пред судом милостивым, судом непредвзятым?
(Просперо пытается извернуться и сорвать повязку с лица, что-то мычит сквозь ткань. Стражник бьёт его древком копья по рукам.)
– Вижу, что не готов. Но ничего, суд вытянет из тебя честный и правдивый рассказ обо всех твоих чёрных делах, вытянет, как бы ты этому не противился.

Судью сменяет обвинитель:
– Змий властен над тем, кто открыл ему путь к разуму своему, кто предал ему душу свою, кто не устоял пред соблазном познания. Кто впустил в уши свои заветы врага рода человеческого, кто начертал на знамени своём: – «Отбросьте запреты, взломайте печати и сорвите завесы! Стучите и отверзнется, ибо нет препон взыскующему!»

                * * *
Опять неумолимый маятник, стирает прошлое, опять с лязгом проворачиваются не знающие пощады зубья часового механизма.
                * * *
     И вот наступил день и настал час оглашения приговора.  На стол перед вершителями  правосудия легли уличающие преступника бумаги – толстые лохматые папки, битком набитые бесчисленными  анонимками и доносами. Над головами судейских воссиял Бисцион – родовой герб герцогов Миланских,  герб, где по серебряному полю ползёт, на ходу пожирая младенца, лазурный дракон.
Маддалена забилась в самый дальний угол. Она сама не понимала каким магнитом её сюда притянуло. Нет, она не глядела на тот страшный помост, не глядела на суровых но справедливых судий. – Не так представляла она свой путь к свободе. Не так.
И когда судья, под шумное одобрение, провозгласил:
–  Выслушав стороны, тщательно взвесив доказательства, суд постановляет: – колдуна  и чернокнижника называемого Просперо а также сотворённого им гомункулуса, коего он выдавал за свою дочь, в назидание любому, ищущему тайного и запретного, предать очищающему огню! – Маддалена сначала тихо, не веря услышанному, прошептала:
– Нет...
Потом вырикнула в отчаянии:
 –  Нет! Так нельзя!
Судья укоризненно покачал головой и, призвав публику к молчанию, продолжил:
– Но, учитывая чистосердечное раскаяние обвиняемого, суд, в великом милосердии своём, заменил смертную казнь пожизненным изгнанием. –  Тот, кто всю неправедную свою жизнь посвятил поискам неведомого, искать сие неведомое и отправится.
Маддалена не дожидаясь пока разочарованное мягкостью приговора сборище зевак начнёт расходиться, выскользнула из зала. Её гнал прочь из этих стен страх перед братом, и нахлынувшее чувство вины:
– Господи, бежать! Бежать! Куда угодно, лишь бы прочь отсюда! Бежать, чтобы никогда не возвращаться ни в Милан, ни в Неаполь.

                * * *
     Через города и веси везут клетку, где заперты мерзкий колдун и сотворённое тёмной магией гнусное его детище, гомункулос, девка из колбы.
И от самого Милана до Неаполя толкётся в давке плебс и вопит:
–  Смерть колдуну! Смерть колдовскому отродью! Смерть! Смерть! Смерть!

Распалённая и распаляющая себя тьма не умолкает ни на миг.
Кто-то сорвал с Просперо его старый, некогда белоснежный плащ, швырнул под ноги орущему сброду. Повинуясь необъяснимому порыву, Гонзаго подобрал то, что стало комом грязи, просунул сквозь прутья клетки.
–  Больше я ничего не могу, милорд, Возьмите, надо хоть чем-то укрыть ребёнка.


                * * *
     Прошлая жизнь перемалывалась в ничто, стиралась каждым поворотом тележных колёс. Настоящее? –  того, что течёт сквозь тебя не задевая сознания, того ведь и нет?  А будущее?.. Какого можно было ожидать будущего? Впрочем, он и не ожидал. Не оставалось в нём ничего от живого человеческого существа, которое способно ожидать. –  «Надежда умирает последней»?  Его надежда умерла так давно… А значит, и сам он давно умер. Не было прошлого, нет настоящего и будущего тоже не будет.
Сказал бы кто ему, что его плащ, его волшебный плащ, древний артефакт мощи величайшей, неразгаданной, будет служить им с дочкой ширмой, позволяющий справлять естественные надобности не на глазах глумящейся толпы. Всё вокруг, и они сами, и уж конечно плащ, провоняли мочёй и испражениями, но это уже не возмущало, не задевало ни гордости ни чувства собственного достоинства, –  то, что с ним происходило –  всё это был не его стыд и не его позор.
                * * *
     Он не замечал как день сменялся ночью, не заметил и на этот раз. Не заметил как впереди показались воды залива и мачты стоящих на рейде кораблей. Не заметил как проклятия и оскорбления сменились радостными воплями и трескотнёй мандолин. Город над заливом не спал, город пил дармовое вино и отплясывал тарантеллу. В небе вертелись огненные колёса, звёздами рассыпались шутихи. Город ликовал – заносчивый Милан сегодня признавал верховенство Неаполя и его государя над собой и возлагал на голову своего сюзерена железную корону герцогов Ломбардских.
Намечавшаяся на утро казнь колдуна была лишь одним из приуроченных к торжествам представлений.

     И вот, едва рассвело, под восторженный рёв и улюлюканье теперь уже неаполитанского демоса, Просперо с дочерью выволокли из клетки и заставили по скользким доскам перебраться на палубу полузатопленной баржи. Вслед швырнули драгоценные его книги. Ну и, под конец, затащили на борт бочонок тухлой воды и ящик плесневых сухарей.
Антонио не смог удержаться от короткой напутственной речи:
– Цени моё милосердие – я не отдаю тебя на суд народа. И я ничего у тебя не отбираю, Твоя фантазия остаётся с тобой. Даже твои мудрёные книги – вот они, никто на них не позарился. Зачем отбирать, если можешь подарить, зачем запирать, если можешь отпустить? Я дарю тебе то, о чём ты всю жизнь мечтал – свободу. И я отпускаю тебя.
Он ногой оттолкнул хлипкие сходни:
– Счастливых странствий, братишка!
И буксир поволок дырявую лоханку из залива куда-то в открытое море.

                * * *
     И снова Просперо не ощущал как течёт время. День сменял ночь, ночь сменяла день. И некуда было деться от ощущения собственной нечистоты, от пронизывающей сырости и невозможности отогреться ни телом, ни душой. От ощущения безысходности и беспомощости. От понимания, что он уже почти ушёл за грань, отделяющего живого от мёртвого. 
Так, видимо, и приходит к человеку смирение. И лишь  боль за родное существо, не давала ему пересечь эту грань.
Да только дитя… его дитя таяло на глазах. Господи, сколько выпало испытаний на долю этой крохи! За что?! Ребёнок горел и метался в бреду. Просперо понимал, что теряет единственное, что у него оставалось, свою Эльзу и ничего, ничего не мог поделать. Он закутал в плащ невесомое, словно сожжённое внутренним огнём тельце, крепко прижал к груди.  В голове внезапно вспыли казалось бы навсегда забытые слова. Какие силы он призывал? Каким богам молился? – он и сам этого не знал. Сердце куда-то ухнуло, в глазах почернело...
Очнулся Просперо оттого, что ему стало тепло и сухо. Ребёнок на его руках тихо спал, просто спал, как спят все здоровые дети.
А его  плащ, его старый плащ, был безукоризненно чист. И от него снова исходило ощущение могущества. Мощь древнего артефакта –  не пустое слово. К бывшему магу, казалось бы, навсегда забывшему про своё предназначение, постепенно возвращались знания, умение и сила.

Прошло несколько дней, заполненных обыденным и насущным. Просперо превратил хлипкую вязанку дров готовую в любой миг развалиться под ногами во что-то вроде шлюпки, прочной и вполне пригодной для жизни, подумав, оснастил судёнышко уютной каютой.  Потом выкупал дочурку в тёплой воде с душистым мылом, переодел в удобную и чистую одёжку, отдраился до скрипа сам. Напоил дитё горячим молоком с мёдом. По чуть-чуть,  буквально по капелюшечке, – он отлично знал как опасно им сейчас есть досыта. Потом он решится дать малышке лёгкий и душистый куриный бульон.
– Потерпи немного, доченька, потерпи, родная, будут у нас с тобой и сладкие каши, и компоты, и пирожки. 
Сам же он есть не мог. Его мутило от одного запаха еды. Но есть было надо – через отторжение, преодолевая рвотные позывы, – надо. Не хватало ему самому сейчас свалиться и оставить беспомощного ребёнка одного. 
Казалось, всё повернулось к лучшему, что же на него накатило? Видимо, слишком тяжёлую ношу он взвалил на свои, не успевшие окрепнуть плечи. Ну что ж, надо принять и смириться – ведь на то и дано смирение, чтобы принять то, что принять невозможно.  Надо быть благодарным судьбе, что дала хоть этот всплеск магии. А теперь он выгорел. Выгорел окончательно.
               
                * * *               
    В борт мягко плеснула волна, обрызгав лицо. Заставляя пробудиться от тяжёлого сна, сбросить стоящую перед глазами муторную пелену. Просперо поднял взгляд и, словно прозрев, увидел простирающееся от горизонта до горизонта неохватную синеву. Потом он услышал мерный гул, и плеск, и шелест.  Перед ним раскинулось море. Во всей красоте своей и мощи. Или это уже был Океан? Безбрежный Океан – само воплощение воли и покоя.
Просперо залюбовался этой спокойной мощью, этой тихой гладью, в глуби которой клубились бури. Он вслушивался в ровное дыхание волн и поневоле стал выстраивать по нему собственное дыхание.
И ему стало казаться, что волны ведут с ним бессловесный разговор и он понимет каждое непроизнесённое слово.
Но что вдруг изменилось? Разве не то же самое море окружало все эти беспросветные дни их жалкую баржу? Страшная, грозящая гибелью стихия?
Кто-то в безмолвии усмехнулся:
– Я и  есть стихия. Стихия таит в себе жизнь и смерть, рождение и гибель. Ужас и радость. Безысходность и надежду. Я вмещаю всё. Это моя суть.
Ну а теперь поговорим о тебе, человек. – Ты выжил. Ты выстоял. Но прошлое вцепилось в тебя, оно не желает уступать. Оно не собирается уходить из твоего сердца, оно вновь и вновь возвращает тебя в пережитую боль, и если ты ему позволишь, однажды оно сожрёт тебя.
Твоё счастье, что у тебя есть якорь, есть крохотная искорка жизни, которая угаснет без твоей заботы.
О чём я? А вот о чём – что было вчера, то было вчера. Ничего не забывай, но живи сегодняшним. И если сегодняшнее к тебе повернулось светлой стороной, умей принимать это с благодарностью. Научись жить глядя вперёд, а не вывернув назал шею.
- Силы небесные, с кем я говорю? Кому отвечаю?
– Этого разговора ведь не может быть?
– Не может. И раз в моей голове стали звучать подобные голоса, значит я теряю рассудок. 
– Нет, мой мальчик, твой рассудок не полинял ни пёрышком. Просто ты перешёл на иную ступень, привыкай.
Тебе ведь по душе то, что открывается пред тобой? Вот и роднись с этой ширью, растворяйся в ней и вновь возвращался к себе.
Ну и напоследок – знаю я твои мысли, и вот мой ответ –  не будешь ты до конца дней блуждать среди вод. Да только чтобы обрести свою землю, тебе надо сначала заново обрести себя. Восстановить силы.
Я помогу тебе. Почему? Просто так. Есть в тебе что-то, что пришлось мне по нраву.
Слушай, смотри, дыши моей безбрежностью.
А когда я увижу, что ты готов справиться с не очень простой задачей, тогда и будет меж нами главный разговор.
И потекли дни и ночи – бескрайность моря и бескрайность неба, невозможное по красоте действо закатов и восходов, звёзды, расцветающие в бархатной густоте ночи и тонущие в морской глуби. А ведь он ведь мог так никогда и не узнать этого.
Эльза оживала, бегала по палубе, шалила, смеялась. Просперо знал, как трудно уходят детские душевные травмы, да, в общем-то, и не уходят они никуда, поэтому был так благодарен бескрайней сути, назвавшейся Океаном. 
Эльза улыбалась и Просперо учился улыбаться. Искренне, а не притворно. И эта улыбка тоже возвращала ему силы.
– Ты недоумевал, чем умудрился мне приглянуться? – А вот тем, что, будучи магом не из послелних, остался человеком.
Хороший у тебя якорь, человек Просперо. Лучше и быть не может.
Прошло ещё несколько дней, и вот однажды Просперо и его собеседник поняли что время пришло.
– Учти, я вмешаться не смогу, это будет только твоя битва. Вот за ребёнком пригляжу, но баржу свою всё же обведи защитным кругом.
– Битва? Битва – это хорошо, давно хотелось мне подраться.
– Ну как, ты готов?
– Готов.
– Тогда жди гостей.
Воздух словно вскипел и над кормой завис коренастый шотландец в коротком килте (зелёный с голубым тартан) из-под которого торчали волосатые ноги, шотландец прижимал локтем туго надутый бурдюк. Чем ещё мог оказаться бурдюк, если не волынкой? Облик волынщика довершал берет с петушьим пером, лихо заломленный на правое ухо, взъерошенные сивые бакенбарды и косматые брови над рысьими глазами.
Полился бурдонный напев, зазвучало что-то резко и отчётливо шотландское, то, что могло родиться лишь среди зелёных предгорий и пенистых рек.
Столь же внезапно мелодия оборвалась:
- Позвольте представиться: – Эол – нянька вот этих остолопов – он похлопал по бурдюку и там кто-то завозился. И царь-господарь над чудесным островом прозванным Эолией, Островом на Семи Ветрах. Бывший царь. Бывший господарь. А сейчас бродяга бездомный.
Разговор у нас пойдёт непростой да и не короткий  и мальчики мои захотят вставить словечко-другое, так что Вы сядьте поудобнее, а нам-то всё равно, что сидеть, что стоять, что вниз головой висеть.
Просперо кивнул и подогнал себе что-то вроде ларя.
– Да не толкайтесь вы, сейчас вас выпущу. – Минуты не могут посидеть спокойно. Эол надавил на бурдюк, послышался протяжный низкий звук и из дудок словно дымы заструились ветра.
– Это Борей, – дохнуло снежным холодом, пахнуло солью и пряной сельдью, на палубу намело ледяной  крупы и на зов явился одетый в волчью шкуру сивый мужик.
Это Нот, – повеяло жарой, сухими пряными травами, лошадиным потом, и из дыма возник смуглый паренёк в широких шальварах, и длиной безрукавке на голое тело. Широким жестом он кинул на палубу охапку алых тюльпанов.
Зефир, – лёгким и нежным дуновенье принесло запах медвяной вербы, цветущих садов, закружило яблоневые лепестки усыпая ими палубу, и в этом кружении проявился крылатый юноша в прозрачной зелёной накидке.
Эвр, – белозубая улыбка и хитрющие раскосые глаза, халат – заплата на заплате и расшитая ярким цветным узором тюбетейка. Но сначала запах от которого можно сойти с ума – запах настоящего  бараньего плова, от одного этого запаха пальцы сами собой складывались в шепоть  и рука тянулась к казану –  ухватить и в рот, ухватить и в рот и потом облизнуть пальцы, поняв – вот это и есть блаженство. Ну а на палубу покатились спелые персики, абрикосы и гранаты.
Вот они какие, – мои детишки, мои старшенькие.
И ветры начали свой рассказ, то перебивая друг-друга, то гудя в унисон.
Азначит, представление для одного зрителя окончилось и пошёл разговор по существу:
– Есть среди морей остров Семи ветров, чудный мир, где немолчно звучали эоловы арфы. Туда, в родное своё гнездо, слетались со всего света бродяги ветра. Прекрасный остров, где зеленели сады, звенели птицы, гудели над травами шмели, где сквозь камни пробивались родники с кристально-прозрачной водой.
Вот ради этих родников, ради того, чтобы напиться из них или сделать хоть пару глотков, мы, в какой бы конец света нас не занесло, возвращемся сюда.  Эти чистые ключи и есть наши якоря. Они держат нашу суть. Никакая иная вода эту не заменит. Ни ледяная кипень, что низвергается с горных вершин, ни потаённые струи лесных ручьёв, ни объявленная святой влага из церковных чаш. -- Никакая. Да и эту невозможно долго хранить. Каких-то три часа, и ваш кувшин полон воды чистейшей, но, увы, самой обыкновенной.
Казалось бы – что за беда, не сможет сюда прилететь крылатый сейчас, через годик-другой до родных мест доберётся. Ан нет! Без той подпитки ветер, теряя себя, теряет и свой разум. И вырывается в мир безумный ветер! Страшное существо, разрушающее всё к чему ни прикоснётся.

Не упомнить с каких времён слетаем мы на свой остров.
Но однажды, а точнее пятнадцать человеческих лет назад, вернувшись в родное гнездо, мы увидели, что земли наши захвачены, эоловы арфы переломаны, сады вырублены, источники завалены камнями и мусором. А на вершине холма выстроен уродливый чёрный замок.
Долго гадать, кто посмел посягнуть на то, что нам испокон веков принадлежало, не пришлось, потому что встала перед нами, усмехаясь и поглаживая перстень с огромным морионом, злобная, мерзкая ведьма Сикоракса..
Что-то она себе под нос прошипела, взмахнула длинными как у дервишей рукавами, и полетел в нас чёрный  мелкий песок. Странный песок. Страшный песок. Этот песок буквально прожигал в нас дыры, он развоплощал нас.
Стыдно сказать, но мы были напуганы так, что могли думать лишь о том, как бежать отсюда! Всё бросить и бежать!
И ведьма смеялась нам вслед!
С той поры мы могли лишь тайком возвращается в Эолию. Ради нескольких капель живой влаги, ради пары глотков. Прячась среди каменных осыпей и замирая в страхе, рискуя жизнью. Нам приходится идти на этот риск, потому что для ветра безумие страшнее смерти.
А теперь вот случилась новая беда -- наш младшенький,  наш Ариэль полетел на оствов и пропал.

Ладно,о себе мы рассказали достаточно. А теперь про Сикораксу. Не так много нам  удалось узнать. Но хоть что-то:
– Не сосчитать, сколько их есть на земле – пустЫнь и пустошей – каменистых и песчанных, ледяных и вересковых. Есть такие , где капля дождя падает из белесых от жара небес раз в полвека, есть такие, где днём солнце выжигает всё живое, а ночами от холода сердце не выдерживает и останавливается. Нет добрых к живому среди них, но всё равно какие-то ящерицы, скорпионы, былинки умудряются приспосабливаться и выживать. Находят корм, оставляют потомство.
Но есть в глубине Аравийских земель та, что зовётся Мёртвой землёй. Или, иначе – Землёй Мёртвых Песков.
Там, под безжалостным солнцем, среди барханов, немолчно поющих погребальные песни, там, где демоны безумия и смерти кружат над раскалёнными песками, в недобрый час родилась Сикоракса.
Не человеческая женщина стала её матерью – сама Пустыня в спазмах и корчах родила её.
Повисло долгое молчание.
Наконец, Просперо словно очнулся:
– Песок, говорите? Такое надо бы обдумать, надо полистать мои книги, быть не может, чтобы не нашёл я в них подсказки.
– Значит, берёшься?
– Так я уже ответил, и от слов своих отказываться не собираюсь. Лишь дайте мне несколько дней на поиск.
И уже перед самым последним, отвальным гудком, когда нервы у всех натянуты до предела, Борей не выдержал:
– Боюсь, напрасно мы всё это затеяли – если уж мы не смогли с злобную тварь одолеть, где человеку справиться? Каким бы тайным могуществом он не обладал, он всё равно всего лишь человек, слабый человек из плоти и крови.
– А может моя сила как раз не в магии, а в том, что я – человек? И кем бы я ни был, я никогда не перестану быть человеком.
Тут явно послышался тяжёлый голос Океана. Ну, что, человек по имени Просперо, отступишь или примешь бой?
Ни мига не раздумывая, Просперо ответил : – Приму бой. Мне ничего иного не остаётся.
– Тогда, вперёд!
– Кое-что повторю, чтобы не забыватось: – без моей команды никто в мои разборки с ведьмой не мешается. Так как первый удар этой твари надо ожидать уже на подходе, то просьба к Океану – главное оберегать ребёнка, не дать никому нарушить охранные круги. Начнёт Сикоракса баламутить воду, а она непременно начнёт, пусть, я справлюсь.
Ветрам же, пока на острове есть хоть одна песчинки из мёртвой пустыни, на острове делать нечего.  Их дело ждать.
А вот теперь – вперёд!
– Стойте, всполошился Нот:
Мы забыли что нашему герою просто необходим переводчик. Как без толмача понять о чём шипит и клекочет мерзкая ведьма?
И ветра загудели согласно. На голову Просперо опустился широкий ремешок из мягкой потёртой кожи очень похожий на походную герцогскую корону. В центре обруча, над самым лбом, светился  мягким светом золотистый окатный янтарь.
Вот теперь ты у нас не глухой и не безъязыкий. Ни одно слово Сикораксы мимо твоих ушей не проскользнёт, а вот твои слова она разберёт только если ты этого захочешь.
– Хорош!
– Нам по нраву. И глядится эффектно и во время драки волосы в глаза не будут лезть.
Ну, теперь пора?
– Пора.               
 И вязанку хвороста, в которую снова превратилась уютная шлюпка, неумолимым течением понесло к берегам Эолии.