Почтальон Насреддин и его почтовый осёл Барахло

Глава I

Почтальон Насреддин большую часть времени облачал свою худую и старую фигуру в серый шелковистый плащ и в коричневую старую широкополую шляпу. Именно в этом одеянии он представал в воображении окружающих. Насреддин снабжал почтой три аула, из которых один был большой, а два много меньше. Он разносил газеты и письма, а если кто-то посылку получал, то передавал им, что их ждёт на почте в большом ауле посылка: «Оседлайте своего ишака, и идите за своей посылкой на почту». Но чаще всего эту самую посылку он привозил сам на своём почтовом ослике Барахло за небольшую плату или просто порцию корма для Барахла. Не сказать, что Насреддин был совсем старый, дряхлый пенсионер, но и не такой он был молодой. Так себе, худой, костлявый мужик, как и всякие аульские мужики, которые много ходят, и которых, кажется, вот-вот свалит внезапно подувший ветер. У него было «острое», и в то же время доброе лицо. «Острым» его лицо делал, скорее всего, его нос, красный, но острый, и слишком длинный. А добрым его лицо делали его улыбающиеся глаза, укрывшиеся глубоко под заросшими рыжими бровями, и бледно-розового оттенка губы, готовые вот-вот что-то сказать. Говорил он почти всё время, иногда даже сам с собой, если рядом не было никого. И поэтому, губы его тоже были готовы всегда что-то сказать, зная, что их хозяин любит говорит …

Глава II

Сколько себя Насреддин помнит, он был почтальоном, который разносит газеты и письма. Раньше он лихо справлялся с этой работой сам, но лет десять назад приобрёл специально для этого дела помощника себе, осла. И теперь Насреддин обходил все три аула на ослике, повесив на его деревянное седло две плетенные корзины, в которых была поровну поделена почта – газеты и письма. Поверх корзин, в самой середине спины ослика Насреддин садился сам. Ослика этого Насреддин искал и подбирал долго. С этой целью он несколько раз ездил на базары в Ботлих, и каждый раз возвращался домой ни с чем, потому что подходящего ослика не находил там. Он искал ослика на базаре с такой скрупулезностью и серьёзностью, что, видя это, ему стали помогать на базаре многие торговцы, бросив свои дела. Дело в том, что для этого дела всякий ослик не подходил. Важно было, чтобы нрав был добрый, и чтобы, умом животное отличалось, но в то же время, чтобы оно было сильное и выносливое, да ещё, чтобы у ослика аппетит был умеренный. Так казалось Насреддину.

Глава III

Однажды на базаре Насреддину приглянулся совсем невзрачного вида, какой-то чумазый осёл. Чумазым его делали обросшая голова, спина, и его наивное, даже несколько глуповатое, лицо. «Какое-то барахло…», - подумал Насреддин, увидев его. Правда, когда он подошёл ближе и погладил животное, то ему показалось, что не такое уж оно и глупое. Продавала его маленькая старушка, замотанная в большой коричневый платок. Она была стеснительная, и ничего не говорила о его достоинствах. Как будто это был не её осёл, а её просто приставили подержать поводья. Но когда Насреддин подошёл и стал щупать шею, ноги ослика, посмотрел его зубы, она всё же произнесла тихо: «Купите! Не пожалеете. Очень доброе и умное животное. И совсем молодой. Будет вам служит и служит…».  В конце концов чумазое животное было куплено за 200 рублей. Старушка не уступила ни рубля. «Ну точно барахло…», - произнёс ещё раз Насреддин, когда направился с базара домой, ведя за поводья задрипанное животное.

Глава IV

Хотя Насреддину и хотелось, чтоб ослик был не очень прожорлив, в глубине души он осознавал, что все ослы весьма аппетитны. Он понимал, что, хочет он того или нет, тратиться на корм животному придется. Потому что ослик, который в неделю три раза обходит три аула с грузом почты и Насреддином на спине, должен был кушать прилично, и при том хорошего корма – зерна и сена. Однако, он всё ровно оставался недовольным этим качеством осла – всё время требовать кушать себе. Но видя, что требование животного справедливо, Насреддин умудрился решить эту проблему по-своему, то есть, сэкономить на корме ослику.
В каждом из трёх аулов, куда ездил Насреддин на Барахле и раздавал почту, у него были свои люди, у которых он оставлял ослика, пока он с сумкой на плече раздавал по аулу почту. Это были добрые, щедрые, и в тоже время зажиточные люди, у которых было в достатке и сено, и овёс, и прочее зерно. Они не считались с расходами корма для бедного Барахла и охотно клали ему в ясли сено и зерно, пока он стоит у них во дворе, жалея животное, и считая, что это тоже милостыня, и что бог за неё тоже вознаградит. Но чтобы всё-таки регулярная остановка почтового ослика во дворе не превращалось для аульской семьи в обузу и ущерб, Насреддин давно понял, что таких хлебосольных семей в каждом ауле ему нужно иметь не менее восьми или девяти. Для такого рассуждения о справедливости и экономии Насреддин был достаточно предприимчив и умён. А чтобы эти люди всегда охотно давали корм почтовому ослику, Насреддин время от времени их хвалил то на годекане (место в центре аула, где собирались жители слушать о новых событиях и обсудить что-то важное), то в мечети, то в сельсовете, то по пути в аул … А до щедрых людей, кормящих его Барахло это хвала всё ровно доходила через кого-то, и им становилось приятно, хотя иногда и смешно, потому что они вместе с приятностью краем глаза усматривали и хитрость Насреддина в этом. Но были готовы не замечать это, так как дело касалось бедного почтового ослика, не столько ущербного для них, сколько богоугодного (дело).

Глава V

Многие спрашивали Насреддина, почему он для почтового дела не купил хорошую лошадь, а ослика безобразного. «Ведь лошадь сильнее, быстрее, удобнее, да и солиднее …», - говорили они. Насреддин отвечал: «Понимаете, милые мои, лошадь ведь кушает много, как бы за троих-четверых ослов … А где я столько корма найду ему? И потом, на лошадь нужно ведь залезать высоко, и слезать тоже с высока каждый раз. А я пожилой человек, и мне это нелегко. А на ослика … перемахнул ногой, и я в седле. А солидность мне не нужна. Я не собираюсь платить лишнее за солидность. Зачем она мне солидность? …». А когда об этом спрашивали люди ещё и ещё раз в аулах, ему просто надоело отвечать правдиво и подробно, и он отвечал коротко: «Да денег не хватило, милые мои … Откуда у меня, у пенсионера, деньги на лошадь, да ещё солидную».
Насреддин знал особенности характеров и положение дел в каждой аульской семье и каждого члена этой семьи настолько глубоко и хорошо, что с ним не мог бы в этом состязаться ни один служебный человек, ни мулла сельский, ни участковый милицейский, ни районный специалист тайной службы, ни мельник, ни кузнец, ни сапожник, ни школьный учитель, ни председатель колхоза, ни председатель сельсовета, ни шапочно-тулупных дел мастер … Словом, Насреддин мог им всем преподать целую лекцию по этой части, потому что только Насреддин так часто заходил к ним домой, и только Насреддину они больше всех радовались, потому что Насреддин приносил письма и газеты. А письмо для всякого аульского человека в то время была самая большая и самая удивительная радость.

Глава VI

Насреддин иногда, вручив письмо, любил постоять, понаблюдать, как человек открывает его, разорвав конверт, как читает, как меняется его лицо при этом, как он улыбается, как он радуется … Дольше всех он стоял и наблюдал, когда вручал письмо из армии семье солдата, или письмо из тюрьмы от заключенного.  Никакая другая радость не могла сравниться с этой радостью от писем из армии или тюрьмы. Никакое другое событие так не осветляло лица родителей, как письма из армии или тюрьмы. И долго Насреддин не мог забыть эту радость на лицах родителей, читающих письма из армии или тюрьмы.
Насреддин знал каждого студента из аула, кто, где учится, как учится, как ему живётся. Он заметил одну особенность студентов, пишущих домой родителям. С начала часто писали письма, когда они учились на первом, втором курсах института. Постепенно письма приходили всё реже и реже, и вместо них начали приходить телеграммы. Текст телеграммы тоже менялся к концу учёбы. С начала телеграммы писали подробные, почти, как письмо, с изложением всех причин и нужд, на что нужны деньги, с указанием цен, суммы. Например: «Зима скоро. Здесь очень холодно. Пальто стоит восемьдесят рублей, ботинки зимние пятнадцать рублей, шапка из заячьего меха шестнадцать рублей, на продукты питания пятьдесят рублей …. Итого нужно выслать сто шестьдесят один рублей». Ближе к старшим курсам студенты уже не писали никаких подробностей в телеграммах родителям, а писали просто: «Высылайте пятьсот рублей …». А уже на последнем курсе учёбы в институте, как заметил Насреддин, обнаглевший студент писал в телеграмме только: «Высылайте!». Потому что студент уже знал, что родители найдут эти деньги хоть откуда, и считал, что писать подробностей, для чего они нужны, как раньше, нет никакого смысла. Вручая телеграмму с текстом «Высылайте» матери или отцу студента, Насреддин думал: «Вот так и меняется человек, становясь взрослым … Видите ли, на первых курсах института он считал важным указывать все расходы, а на последних курсах ему показались расходы лёгкими, неминуемыми, обязательными, само собою разумеющимися … А вот то, что родители в ауле зарабатывали эти деньги с ещё большим трудом, чем четыре или пять лет назад, и что, кроме него есть ещё трое детей, ему было безразлично …, непонятно … Эх, сволочь, студент …, сволочь …», - говорил Насреддин вслух, покачиваясь на ослике, когда возвращался уже из дальнего аула к себе домой.

Глава VII

Даже если писем или газет не было кому-то в ауле, то они всё ровно ждали от Насреддина каких-то новостей, чего-то интересного, и всегда расспрашивали его о том, о сём. Насреддин, видя ожидания людей, особенно пожилых, иногда шутил, и говорил, что, якобы, пенсию собираются увеличить на пять рублей, что указ об этом в ЦК вышел, но ещё не подобрали человека для исполнения его и доведения до всех пенсионеров. Эту «новость» воспринимали аульские пенсионеры с чрезвычайною радостью и надеждой. Каждый в ауле ждал Насреддина с радостью, и каждый ждал, что сегодня он именно ему что-то приятное сообщить – письмо, посылка, газета, журнал … Иногда, если, проходя мимо чьего-то дома, он видит сидящих на бревне или на камнях пожилых людей, то он им говорил: «Вот вам газета «Ленинец» районная. Читайте. Там про всё …», - протягивая бесплатную тонкую коричневого оттенка газетёнку из двух страниц. А если кто-то просил «Правду»  или «Советскую Россию», то Насреддин говорил: «А это уже газеты серьёзные. Вот сделайте подписку, оплатите со своей пенсии, и будет вам «Советская Россия» … А так извольте, «Ленинец» как раз вам подойдёт …». А одинокой бабке Умигат, которой никто не писал писем, да и некому было писать, но которая, видя Насреддина, всегда выходила из двора с вопросом: «Нет ли для меня чего-нибудь?...», Насреддин сказал: «Вам к 90-летию Леонид Ильич пришлёт посылку с подарками и надбавкой к пенсии. Больше ничего не могу сказать …». А трём старикам из верхнего, дальнего аула, которые всё время писали жалобы в центральные газеты с просьбой, чтобы разделили их колхоз «Диктатура пролетариата» от двух других аулов, он сказал: «По вашему вопросу для разделения колхоза из ЦК едет комиссия». Они считали, что все помехи и препятствия в процветании им чинят два других аула, объединённые с ними в один колхоз, и паразитирующие на них. В свою очередь два других аула, входящие в этот колхоз, считали именно их тунеядцами и бездельниками, которых следовало отделить от них, пока они не развалили весь колхоз. Так продолжалось уже двадцать пять лет. Насреддин про себя думал: «Греха я не совершаю, говоря приятное для людей, хоть и неправда …, и вреда не приношу. Пусть радуются, и надеются. Жалко же их … Другие письма получают, газеты. А эти никогда ничего не получают. А ждут чего-то радостного, приятного, удивительного ….»