Гул

1

Амина почувствовала нарастающее жжение в стопах и открыла глаза. Граница тени от дерева, под которым она сидела уже около часа, приблизилась к девушке настолько, что солнце добралось до её ног. Амина поджала их, зажмурилась и опустила голову, прижавшись подбородком к грудной клетке. На коленях у девушки лежала красная сумка, в которой лежал лист с заключением врача.

Скамейка располагалась на аллее в центре города, недалеко от проезжей части. Вокруг стояла плотная, почти осязаемая, жара, воздух над асфальтом дрожал. Проезжающие машины, не столько ехали, сколько вязли в этом мареве, их гул сливался в монотонный звуковой конгломерат. Мимо сомнамбулически сновали редкие прохожие. Они шли медленно и вяло, будто утратили в томности всю свою энергию. И только где-то вдалеке временами раздавался звонкий смех детей и звон велосипедных колокольчиков.

Амина медленно поднесла к голове дрожащие руки и принялась с сосредоточенной силой круговыми движениями давить указательными пальцами в виски. Так продолжалось около минуты, после чего девушка опустила руки, разогнулась и со вздохом открыла глаза. Мир плыл в слезах. Золотистые солнечные лучи, листья деревьев, синева неба — всё смешалось в ослепительном, нестерпимо живом калейдоскопе.

Часто моргая, Амина смахнула с уголков глаз влагу и сфокусировала взгляд на проезжающей вдалеке грузовой машине. По мере того как мир вокруг возвращал свою прежнюю четкость, Амина успела прочесть надпись на торце удаляющейся машины. Не ней кроваво алыми буквами на черном фоне в ряд было написано «Жизнь без…». Третье слово было плохо различимо под слоем засохшей грязи, и, хоть Амина интуитивно догадалась, что это слово «наркотиков», зловещий символизм был более чем доходчивым.

Она с усилием сглотнула комок в горле и опустила взгляд на сумочку. Красная ткань словно пульсировала в такт сердцебиению девушки, и этот стук отдавал в висках глухим эхом.

Но поверх собственного сердца и всего многообразия городского шума вокруг, Амина слышала другое — тот самый свербящий гул в ушах, не умолкающий ни на миг. Гул, из-за которого она и обратилась к врачу.

Амина снова закрыла глаза и мысленно прокрутила события последних двух часов.

У стойки регистрации в поликлинике как обычно было многолюдно и шумно. Скромно дождавшись своей очереди, Амина просунула голову в окошко и кратко поведала о своей проблеме, стараясь перекричать и гомон в коридоре, и шум в собственной голове.

Регистраторша, немолодая тучная женщина в медицинском халате с коротким рукавом, демонстративно закатила глаза, скривила рот и недовольно гаркнула:

— Девушка! Фамилию, имя и отчество сначала!

Пожелтевший от времени халат был на несколько размеров меньшее фактических объемов женщины и туго стягивал ее необъятное тело, как хомутами, отчего она будто вся состояла из жировых складок и походила внешностью либо на безобразную гусеницу, либо на мультяшного амбассадора шин «Мишлен».

Получив от стушевавшейся Амины необходимые данные, женщина нехотя и не без усилий поднялась со своего скрипучего стула и, амплитудно вихляя бедрами, медленно удалилась за стеллажами с медицинскими картами. Вернулась она через несколько минут всё с той же невозмутимой неспешностью, брезгливо держа тоненькую карту Амины двумя пальцами, будто несла чьи-то поношенные трусы.

— Чёго у тебя там было? – скучающе поинтересовалась она.
— Что, простите?
— Беспокоит, говорю, что? – в раздражении снова повысила голос женщина, — Шумело что-то, вродь?
— А, да, - снова смутилась Амина, – в ушах…

Регистраторша плюхнулась на стул и с хамским пренебрежением швырнула карточку Амины на стойку у окошка. Звучно плюнув на засаленные пальцы, она выщипнула из стопки линованных бумаг одну и принялась размашисто что-то на ней писать.

— В 23 кабинет, к ЛОР-у, – не отрываясь сказала она.

Амина не знала, можно ли ей уже идти к врачу, или стоит дождаться пока женщина выпишет направление, и потому с глупой улыбкой застыла на месте.

— И чего стоим?! – рявкнула регистраторша, передернувшись от возмущения, - очередь задерживаешь!

Амины отбежала от окошка регистрации как от будки со злой собакой.

Проследовав по тускло освещенному коридору к 23-му кабинету, она вежливо поинтересовалась у ожидающих за дверью пациентов кто крайний и заняла свое место в очереди. Она была пятой по счету.

У кабинета оториноларинголога, на противоположных сторонах стен, располагались спаенные между собой металлические сиденья. Амина заняла свободное.

Ожидающие в коридоре были кроткими. Обмякли, сидели хмурые и молчаливые. Видеть такое после окошка регистрации, где пациенты в основной своей массе состояли из буйных, шумных и торопливых людей, было очень необычно.

Ждать пришлось долго. Амина сидела с плотно сжатыми друг к другу коленями и нервно подергивала стопами. Понуро опустив голову, она уставилась немигающим взглядом в грязный линолеум. Гул в ее голове вступал в диссонанс с гулом люминесцентных ламп, приглушенными разговорами из кабинетов и скрипом дверей.

Она ловила себя на том, что зажмуривается, пытаясь силой мысли заглушить внутренний шум, но все было напрасно: высокочастотный писк, как от трансформатора, с монотонным постоянством не давал забыть о себе ни на секунду.

Наконец, дверь кабинета отворилась и Амина услышала от медицинской сестры свою фамилию. Она поднялась, чувствуя как подкашиваются ноги, и шагнула навстречу открытой двери. За вердиктом, который теперь лежал у нее в сумочке.

Кабинет встретил ее спертым воздухом, неприятно пахнувшим смесью из медицинских растворов и старого дерева. Это было маленькое квадратное помещение с двумя деревянными столами, располагавшимся друг напротив друга у окна, несколькими стульями, шкафом, койкой у одной стены и стеллажем с инструментами у другой. За одним столом с усталым и отстраненным видом сидела медицинская сестра, миниатюрная женщина средних лет, а за вторым сам доктор.

Внешность у него показалась Амине максимально отталкивающей, и даже пугающей. Это был плотный, коренастый мужчина в мятом халате, сутуло изогнутый в позе вопросительного знака, с бритой головой и густыми, пожелтевшими от никотина усами, которые топорщились во все стороны как сорняк. Он с хмурой недоброжелательностью смотрел на Амину исподлобья своими маленькими агатовыми глазками и был удивительно похож на злобного бобра.

Буркнув что-то неопределенное, он приглашающим жестом указал девушке на стоящий возле него стул. Весь путь Амины от двери до стула он не отрывал от нее своего враждебного взгляда. Беззвучные губы странно подергивались, точно он что-то нервно жует, отчего усы угрожающе шевелились - вот-вот выпрыгнет что-то жуткое и опасное.

Амина старалась гнать от себя эту мысль, но всё же, если бы однажды она увидела фамилию доктора в списке подозреваемых в убийстве с отягчающими обстоятельствами, у нее не возникло бы сомнений в его виновности.

Смущенно опустив голову и уставившись в носки своих туфелек, Амина постаралась подробно описать причину своего обращения и как давно она ее беспокоит. Во время этого монолога она несколько раз поднимала глаза на доктора, но каждый раз видела искаженное гримасой косматое лицо и поспешно отводила взгляд. Доктор не прерывал её, не задавал уточняющих вопросов, и вообще не издавал никаких звуков, лишь продолжал беззвучно подергивать губами.

Когда Амина закончила, в кабинете повисла тишина. Доктор не спешил заполнить ее словами; он неподвижно и зачарованно сверлил девушку колким взглядом, от которого ей с каждой секундой становилось все более не по себе. Девушка чувствовала, как лоб покрывается испариной.

Мучительно долго тянулась минута, после чего наконец оцепенение отпустило доктора- он повернулся к монитору компьютера и Амина облегченно выдохнула.
Пододвинув к себе клавиатуру, доктор принялся долбить указательными пальцами по клавишам. Делал он это старательно и истово, с замахом, будто давил невидимых насекомых или забивал гвозди. Стук клавиш отдавался в тишине кабинета сухими, щелкающими ударами.

Амина сидела, скрестив руки на коленях, покорно ожидая вердикта. Высокочастотный писк в ушах, монотонно давил на мозг, сливаясь с раздражающим стуком.

Наконец, доктор отодвинулся от монитора и, не глядя на Амину, хрипло бросил:

— Садитесь туда. – Он мотнул головой в сторону койки у стены.

Амина послушно пересела. Осмотр был по-механически быстрым и отлаженным. Пухлые пальцы врача с тупыми как кромка лопаты ногтями грубо оттянули мочку уха девушки, холодная металлическая воронка отоскопа больно ткнулась в слуховой проход. Доктор не предупреждал о своих действиях, не просил наклонить голову и не проронил за все время осмотра ни слова. Просто холодно и бесцеремонно делал свое дело, а Амина, плотно зажмурившись, подчинялась его манипуляциям. Его дыхание, тяжелое и свистящее, пахло табаком и чем-то кислым.

— Дышите, – с раздражением пробурчал он, заметив что она инстинктивно затаила дыхание.

Закончив с одним ухом, он провел те же манипуляции и со вторым. Далее были быстрые, почти формальные тесты на слух, после чего доктор молча вернулся к своему рабочему месту и тяжело опустился на стул.

Близоруко щурясь на монитор, он принялся долбить по клавиатуре. Медсестра, всё это время безучастно перебирала какие-то бумаги, лишь изредка бросая на Амину скучающе-равнодушный взгляд.

Несколько долгих минут в кабинете царила тишина, прерываемая только стуком пальцев и гулом в голове. Амина уныло скрючилась с силой вцепившись кистями в угол койки в тревожным ожидании, не решаясь напрямую спросить у доктора о заключении.

Наконец принтер на столе хрипло сплюнул листок. Доктор выхватил его, размашисто и небрежно чиркнул ручкой и протянул Амине:

— Свободны.

Его мышиные маленькие глазки на мгновение встретились с её взглядом, и в них Амина увидела брезгливость и отвращение. Она взяла бумажку, встала, пробормотала «Спасибо» в пол и, не оборачиваясь вышла из кабинета. За ее спиной в кабинет вошел следующий пациент и закрыл дверь, отрезав тем самым её от этой невыносимо гнетущей атмосферы. Но тишины за дверью не было. Тот неумолимый и вездесущий гул в голове преследовал её везде.


Амина открыла глаза. Она по прежнему сидела на скамейке с раскаленно-красной сумкой на коленях. Открыв ее, она извлекла бумагу и снова прошлась взглядом по казенным строчкам заключения: «Данных за патологию ЛОР-органов нет.Рекомендовано: консультация психиатра».

От этих слов гудел не только ее слух, гудела вся она, каждая клеточка. Мир вокруг плыл в знойном мареве и только надпись на проехавшем грузовике — «Жизнь без…» — клеймом отпечаталось в сознании Амины и казалось единственным четким и страшным посланием. Лейтмотивом обреченности. Жизнь без тишины. Жизнь без покоя. Жизнь без смысла.

Она медленно поднялась, ощущая, как ватные ноги с трудом держат ее тело.
Накинув сумку на плечо она медленно побрела домой…

2

Впервые гул появился у Амины в возрасте 16 лет, и поначалу он не был ни интенсивным, ни громким. Фактически это был даже не гул, а легкий, едва уловимый писк где-то на самой кромке сознания, на который она первое время почти не обращала внимания. Он был похож на тонкий и далекий звон комариного роя за окном. Не более.

В тот период жизни у Амины хватало других забот. Она оканчивала школу, готовилась к поступлению в университет, впервые по-настоящему влюбилась и столкнулась с горькой неудачей в попытке построить отношения.

Именно тогда, в вихре взросления, больших надежд и первых разочарований, она незаметно для себя переступила порог — перестала быть ребенком и почувствовала себя женщиной.

Так получилось, что Амина с самого детства была полной — не пухленькой булочкой, вызывающей умиление у окружающих, а крупной, широкой в плечах и тяжелой. Она не была страшной, нет, на лицо она была даже красива — правильные черты лица, аккуратный маленький носик, в меру пухлые губы и большие, выразительные зеленые глаза. Однако, взрослея, её фигура, лишенная плавных изгибов, с каждым годом всё сильнее напоминала неуклюжий монолит. Одноклассники, сами того не осознавая, старались держаться от Амины на расстоянии. Их взгляды скользили по ней как по громоздкой затхлой мебели, - не задерживаясь, не видя в ней ни объекта для романтических чувств, ни просто девушки.

Отягчалось всё нестандартным для ее возраста выбором одежды, значительно прибавлявшим ей лет. Амина всегда одевалась строго и невзрачно, видимо, подсознательно беря пример со своей властной и суровой матери, заведующей кафедрой философии в университете. Это были преимущественно узкие черные юбки ниже колен, белые мешковатые свитера и серые шерстяные кардиганы.

Росла Амина без отца; он бросил их с матерью, когда ей было три года. Попыток общения с ней он не делал, да ей этого, по большому счету, никогда и не требовалось. Мать была для неё и главным другом, и ориентиром во всем. Строгая и требовательная, они никогда ни в чем не баловала дочь, стараясь с самого раннего возраста привить ребенку правильные и серьезные жизненные ценности. На первом месте всегда должна стоять учеба и реализация в будущей профессии. Мать решила, что дочь непременно должна стать кардиологом, всецело посвятить себя профессии, а свободное время посвящать научной работе.

Амина рано лишилась простых радостей детства и, пока ровесницы играли в салочки во дворе, безвылазно сидела дома и заучивала всё, что, по мнению матери, пригодится во взрослой жизни.

И поначалу Амину устраивал такой вариант. С первого класса она прилежно училась и была образцовой отличницей. Но постепенно естественные потребности в общении, а также в мальчишечьем признании и симпатии начали брать над ней верх.

Ее одноклассницы с подростковым упоением обсуждали между собой первые поцелуи, записки от мальчиков и неловкие свидания, и Амина, молча слушая, чувствовала себя чужеродным существом с другой планеты. Ей очень хотелось быть участницей диалога, а не безмолвным слушателем. Она прекрасно чувствовала, что девочки откровенничают при ней не потому что доверяют, а потому что  не воспринимают ее как равную. Для них она была словно безликая утварь или домашний питомец, которому можно выговорить всё о своих переживаниях, радостях, а может даже поплакаться о несчастной любви.

Ей же плакаться было не о чём и не с кем. Мать, единственный близкий человек, при робких попытках заговорить на подобные деликатные темы лишь хмурила брови и журила дочь: «В твоем возрасте нужно об учебе думать, о предстоящих экзаменах и поступлении в вуз, а не о глупостях всяких. Ты дочь заведующей кафедры! Попробуй только опозорить мое имя!».

И лишь единожды Амина совершила попытку бунта против мамы и нарушила одно из табу. В 16 лет она зарегистрировалась в популярной социальной сети.

Подражая моделям с глянцевых журналов, она сделала несколько селфи с томным и загадочным выражением лица. Задумка была до гениальности проста: потенциальный зритель видел исключительно отретушированные и многократно проведенные через фильтры фотографии лица в разных ракурсах - в профиль, полу- боком, частично прикрытые телефоном и так далее. Неизменным на фотографиях было одно: зритель видел лишь лоскутки изображений и информации об Амине получал крайне мало. Для полноценного представления ему приходилось прилагать немало усилий и подключать своё воображение.

И тактика принесла свои плоды. Уже на следующий день к Амине в друзья добавился мальчик.

Звали его Мурад. Он был на год старше Амины, сухопарый и подтянутый молодой человек с коротко остриженной головой, грубо выделяющимися скулами и волевым подбородком. Амина подолгу зависала на его личной странице, внимательно рассматривала фотографии, с девичьим восхищением отмечая, насколько он все-таки красив и статен. Нередко, она с совершенно недетской щемящей душу ревностью страдала, когда в списке его друзей находила девушек своего возраста. Тогда она уже переключалась на них — шерстила их страницы в поисках информации- кем же приходится ему эта девушка и в каких они отношениях.

Поначалу общение с Мурадом укладывалось в рамки безобидной дружбы, они легко и непринужденно говорили о всяких глупостях, о просмотренных фильмах, о забавных моментах из жизни и прочем. Но постепенно круг тем для разговора расширился, и в характере разговора появились едва уловимые нотки флирта.

Это было странно, ведь в жизни они ни разу не виделись, но Амина привыкла постоянно быть на связи с Мурадом, и отметила как вдоль ее позвоночника с легким покалыванием расплывается теплая радость всякий раз, когда она получала от него сообщение.

Втайне от матери, заперевшись в своей комнате под предлогом решения домашнего задания, Амина подолгу сидела с телефоном в руках и с глупой улыбкой пялилась в экран, время от времени бегло печатая большими пальцами объемные сообщения.
Мурад на общение был очень чутким и остроумным парнем, с хорошим чувством юмора и грамотной речью. Он несколько раз пытался назначить Амине встречу, чтобы познакомиться «по-настоящему», но Амина не была еще к этому готова — ей не хватало смелости. Она придумывала оправдания, ссылалась на завалы по учебе, на домашние поручения матери и прочее.

Но в душе понимала, что долго так продолжаться не может…

И вот, спустя несколько месяцев с момента виртуального знакомства, она поддалась на уговоры и решилась на встречу. За эти месяцы она десятки раз себе представляла их первый разговор, но реальность, как всегда, оказалась очень далека от розовых девичьих грез.

Мурад назначил встречу в будничный день в парке, в два часа дня, после школы. Весь вечер и ночь накануне этого дня Амина провела в тревожном ожидании. Пропал аппетит, сердце бешено колотилось в груди и живот стягивали болезненные спазмы всякий раз, когда она думала о будущей встрече.

В школе Амине удалось ненадолго занять свой ум чем-то другим, но по мере приближения «часа икс», спазмы снова вернулись.

Наконец, Амина пришла в парк. Подошла она раньше условленного времени, поэтому села на скамейку и, бегло поправив макияж и прическу, а также подведя глаза, с трепетным волнением ожидала прихода кавалера.

Момент, когда она наконец увидела Мурада, ей не удастся забыть уже никогда.
Повернув голову в сторону, она увидела его в тридцати метрах от себя. Он медленно и вальяжно шел в ее сторону и по тому, как бегали его глаза из стороны в сторону, Амина поняла, что он ее не признал. Когда он приблизился еще на метров пять, их глаза встретились. Мурад остановился и по его растерянному и изучающему взгляду было видно, что он начал узнавать её.

Амина нервно улыбнулась и медленно привстала со скамейки, ожидая что Мурад подойдет, но он не двигался с места, всё так же неотрывно глядя на неё. А затем случилось то, что Амина не могла представить даже в самых пессимистичных и темных фантазиях. То, что кардинально и бесповоротно изменит последующую жизнь Амины, поделив ее на «до» и «после».

Мурад отвел глаза, медленно повернулся и зашагал в противоположную сторону. Амина ошарашенно смотрела ему вслед, пока его силуэт не скрылся за деревьями.
На трясущихся ногах Амина присела на скамейку…

На этом их общение с Мурадом оборвалось. Он не отправил ей ни одного сообщения, даже когда Амина не выдержала и сама написала ему на следующий день. И не одно сообщение.

Сначала она писала что то уязвленно-ироничное, дескать «И как это понимать? Я тебя напугала?», затем через несколько часов дала волю эмоциям и выговорила что-то обидное и злое. Не получив ответа, попыталась загладить грубость, написала что понимает его реакцию, что она действительно не красавица и что не держит на него зла. А затем и вовсе сделала то, после чего перестала себя уважать — попросила прощения и унизительно умоляла написать хоть слово в ответ.

Мурад прочел сообщения. Но ответом не удосужил.

Это был не просто неудача. Это была трагедия, помноженная на всю мощь  девичьей души. Всю ночь после этого она проплакала. Плакала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не услышала мама за стеной.

Наутро в ее голове впервые и появился тот самый легкий писк. Тот самый, что был похож на комариный звон. Тот самый, которому еще предстоит в будущем усилиться и превратиться в отчетливый и непрерывный гул. Тот самый, от которого негде будет спрятаться. Ему ещё предстоит заполнить собой пустоту, которое оставило после себя разбитое сердце.

Амина больше не бунтовала. Она с головой погрузилась в учебу, как и хотела того её мать. Поступила в медицинский, стала образцовой студенткой.

И всё было-бы хорошо, если бы Амина не стала буквально одержима собственным весом. Продолжая корить собственное тяжеловесное тело в произошедшем с Мурадом, Амина избрала путь самоистязания. Она запретила себе есть мясо, мучное, сладкое, жареное, и всё, чем ранее старалась заесть свое одиночество.

За целый день она съедала от силы несколько овощей, листья салата, парочку хлебцев и рисовую кашу. За несколько месяцев она сбросила около двадцати килограммов. Ее тело буквально таяло на глазах. Но Амина даже не думала останавливаться. Она подолгу голодала и порою за целый день ничего не ела.

В редкие моменты слабины, когда она не выдерживала и съедала что-нибудь, что в её понимании, считается нездоровой пищей, она ходила в туалет и, склонившись над унитазом, пальцами вызывала у себя рвоту.

Амину было не узнать. От резкого похудения  на ее теле стали проступать изящные изгибы, появилась талия, лицо заострилось, щеки впали. Она преобразилась в худенькую и аккуратненькую девушку. С ней несколько раз попытались познакомиться парни с курса, но Амина больше ни с кем не желала разговаривать. Она стала тихой, невыразительной, почти невидимой.

И лишь нарастающий из месяца в месяц гул в голове напоминал ей о той девушке, которая однажды осмелилась захотеть любви.

Теперь этот гул был её единственной, самой верной и мучительной связью с миром чувств…

3

Амина отворила входную дверь и всем телом ввалилась в квартиру. Бросив сумку на пол, она торопливо сняла обувь и небрежно оттолкнула её ногой в угол прихожей. Жмурясь глазами так, что для обзора оставалась лишь тонкая щелочка, Амина проследовала по коридору к своей комнате и плюхнулась на кровать лицом вниз.

Шумно сопя в подушку, она сжала голову дрожащими руками и лежала так около минуты. Дышать было трудно, поэтому она перевернулась на бок, поджала ноги к груди и обхватила их руками, приняв позу эмбриона. Пот крупными каплями проступал на лбу и скатывался на подушку, оставляя на коже мокрый след.

Приоткрыв глаза, она посмотрела на часы, которые стояли на прикроватной тумбочке. Было ровно десять часов утра – не окончилась даже первая пара.

Амина не помнила, как добралась с аудитории до дома. Единственное, что она могла сказать точно, – это то, что утром, сидя на лекции по анатомии, ей стало хуже.
Усиливающийся с каждой минутой гул, в какой-то момент перерос из назойливого фонового шума в оглушительный рокот, который заполнил собой всё. Мир вокруг вдруг стал каким-то пугающе приглушенным, как если бы Амина погрузила голову в воду. Но это еще не всё. Самым страшным было другое: впервые Амина почувствовала, как череп изнутри будто что-то начинает подпирать – мозг словно болезненно пульсировал в сузившейся черепной коробке.

Слова лектора доносились до Амины сквозь плотную, колышущуюся стену из шума – обрывками, лишенными смысла. Она сидела, сжав кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью пробить брешь в звуковой стене.

Бесполезно. Весь мир сузился до размеров ее пульсирующей головы. И в ней точно бушевал ураган.

В какой-то момент она просто встала и на подкашивающихся ногах выбежала из аудитории. Коридор, улица, прохожие, светофоры, двор дома – всё плыло в мутном мареве, искаженном давлением изнутри.

Амина спешила домой, безотчетно надеясь, что в стенах родного дома ей станет легче. Но сейчас, лежа в своей комнате, она поняла, что спасения она здесь не найдет. Что никакого чуда не случится. Гул выжег в ней всё: надежду, страх, даже отчаяние. Остался только животный ужас и потребность остановить этот шум; выйти из лабиринта; наконец выключить звук. Любой ценой.

И тут её осенило.

Решение словно выплыло из недр ее разума. Оно было таким очевидным, неоспоримым, невероятно желанным.

Амина встала с кровати и, будто находясь в трансе, медленно и плавно подошла к окну, повернула ручку и открыла створку. В лицо хлынул поток теплого воздуха с улицы.

Она влезла в оконный проем и, встав на подоконник, выпрямилась в полный рост. С высоты седьмого этажа машины во дворе казались игрушечными.
Скользнув взглядом по синеве неба и силуэтам деревьев, Амина закрыла глаза и полной грудью вобрала в легкие воздух. Он успокаивающе пах липой, нагретым асфальтом и свободой…

4

Тело Амины распласталось на асфальте в неестественной, вычурной позе, которую не смогло бы принять ни одно живое существо, даже в самом глубоком сне. Туловище было развернуто по спирали; одна рука закинута за голову, пальцы сведены судорогой, другая – прижата под себя. Ноги были перекручены в ступнях, а в области одного из бедер нога была выгнута в неестественном месте и из рваной штанины штыком наружу выступал заостренный конец бедренной кости.

От удара о бетонную плиту черепная коробка утратила свою целостность. Подобно переспелому плоду, она не треснула, а буквально распалась. В теменной области зияла обширная, влажно-темнеющая впадина.

Между краями разбитого черепа, неровными и зазубренными, с желевидными частицами блестящего на свету мозга, медленно сочилась на нагретый асфальт черная жидкость.
Левая скула была вдавлена внутрь, исказив лицо девушки в безобразную маску. Правый глаз, испещренный паутиной лопнувших сосудов, но все же не утративший своей выразительности, был широко раскрыт и с остекленевшей безжизненностью смотрел на синее небо. Левый же был невидим сквозь творожистую кровавую массу. Из приоткрытого рта, со струйкой запекшейся крови в уголке, виделся прикушенный кончик языка.

К месту падения нерешительно приближался случайный свидетель – невысокий мужчина, примерно пятидесяти лет с пакетом продуктов. Он с ужасом смотрел на тело и дрожащим непослушным пальцем набирал номер телефона скорой медицинской помощи.
Когда до тела оставалась лишь пара шагов, трубку подняли. Мужчина несвязно, запинаясь, принялся объяснять оператору о случившемся.

Но тут произошло немыслимое.

В глубине черепной коробки девушки что-то шевельнулось. Мужчина остановился на полуслове и, затаив дыхание, с содроганием наблюдал, как в разрушенной темноте что-то несильно двигается.

Оператор встревоженно говорил что-то мужчине, но тот его не слышал. Медленно убрав телефонную трубку от уха, он тыльной стороной кисти прикрыл свой открытый от изумления рот.

В черной впадине медленно, но упорно двигался один из осколков черепа. Через несколько долгих секунд, он сдвинулся настолько, что открылась крохотная щель, в проем которой вдруг что-то судорожно и рьяно забилось. Что-то подвижное и черное.
Мужчина, застыв на месте и вытянув шею, тщетно силился понять что происходит.
Наконец существо отделилось от разбитого черепа – протиснувшись в узкое отверстие оно шлепнулось на асфальт. Мужчина понял что перед ним. Это был крупный, отливающий на солнце жирным глянцем, таракан.

Приземлившись на свой хитиновый панцирь, он начал бешено дергать слившимися от крови лапками, отчего его тельце принялось кружить на месте. Тем временем в образовавшейся бреши, как в питательном гнезде, резво копошилось целое скопище таких же тараканов.

Несколько особей, более шустрых и прытких, тут же выбрались наружу, пересекли холодный, покрытый каплями крови лоб и, цепляясь лапками за слипшиеся волосы, начали свой путь ниже – к шее и туловищу. Их длинные усики жадно ощупывали новый мир, осваивая новую территорию.

Первопроходец  всё же перевернулся на лапки и в панической спешке бросился в сторону мужчины, петляя своим глянцевым крупным тельцем. Мужчина в ужасе дернулся назад. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с хрустом упал на асфальт.
Из впадины, как из разворошенного улья, продолжали выползать новые тараканы.

Мужчина стоял, борясь с подступающим к горлу кому тошноты, не в силах оторвать взгляд от нескончаемого роя неспокойных тварей, расползающихся во все стороны по серому асфальту из разбитого черепа мертвой девушки...