Скатерть

Женщина нарезала сыр тончайшими, почти прозрачными, как сейчас принято говорить, слайсами. Она любила твёрдый сыр именно в таком виде. А дочь её за это всё время критиковала:
- Мама, сейчас никто так сыр не режет! Прекрати демонстрировать привычки голодной совдепии. Я знаю, что раньше вы из ста граммов российского сыра умудрялись поставить на стол три тарелки нарезки, но это в прошлом!
Она сейчас буквально слышала эти слова дочери, улыбалась и продолжала нарезать тончайшие кусочки. Они получались необыкновенного оттенка, который подходил под определение «нюд», или иначе - цвет кожи. Сырная тарелка постепенно заполнялась, кусочки ложились интересным узором и напомнили ей скатерть, которую она уже давно присмотрела в торговых рядах Центрального рынка.
Когда она шла туда за покупками, всегда выстраивала свой маршрут так, чтобы обязательно пройти мимо отсека, где торговали скатертями, покрывалами, накидками для мягкой мебели и другими предметами, создающими уют в доме. Ей казалось, что в её городе как-то по-особенному продавцы умеют раскладывать товар и подбирать ассортимент. В этом отсеке, который для неё был обязательным для посещения, выкладка всегда будто бы говорила: «С этими вещами в Вашем доме будет дорого - богато».
Предметом её внимания была скатерть. Её она выхватила взглядом, проходя как-то мимо этого павильона, и вернулась. Встав у прилавка, она пересмотрела весь ассортимент в целом и все скатерти в частности. Знаете, на что это походило? - подходит претенциозная женщина в летах, с кислым выражением на лице и практически с пренебрежением, как будто делая одолжение продавцу, начинает всё ощупывать, перекладывать, вытаскивать из упаковок, а потом, ничего не купив, уходит. Вот это был как раз тот случай.
Посмотрев всё, она вернулась именно к той скатерти, которая первоначально привлекла её внимание. Уточнила размер, цену, спросила о производителе, сложила аккуратно и, оставив на прилавке, ушла.

    Тема скатерти периодически возникала в её голове. Опять же дочь - с её особой любовью    к этому предмету интерьера - обращала на себя внимание. Та из каждой поездки в разные страны привозила себе скатерть, которая отражала национальный колорит или праздник, которому был посвящён принт. И было непонятно: зачем в доме столько скатертей?
     А потом ей попалась довольно объёмная статья о традициях и поверьях: для чего и почему непременно надо покрывать стол скатертью. В ней говорилось, что раньше стол считали чуть ли не сакральным предметом и хозяйки обязательно застилали его скатертью, чтобы жизнь была гладкой и ровной. Считали, что без тканевого покрытия мебель выглядит скудно, бедно, пусто. Поэтому женщины старались украшать скатерти вышивкой, кружевом, сохранять их в чистоте и порядке. А ещё верили в примету: стол без скатерти — к безденежью и обязательно клали под неё деньги.
Она вспомнила, что в её семье деньги тоже хранились под скатертью, и примета явно не работала (купюр было мало и всегда не хватало на жизнь).
Под скатертью прятали не только деньги: если в доме не было еды, а приходили нежданные гости, подкладывали под ткань нож и верили, что такой обряд поможет гостям съесть мало, но быстро наесться. И наоборот: если семья ждала гостей, а те запаздывали, хозяйка слегка трясла скатерть - и гости как по волшебству появлялись на пороге!
В домах зажиточных адыгов, например, было принято покрывать стол сразу несколькими белоснежными скатертями. По ходу застолья, по мере смены блюд, верхние скатерти аккуратно снимались, что подчеркивало статус приема и уважение к гостям.
А у  балкарцев, украшенная орнаментом скатерть - это не просто предмет быта, а символ единства семьи,  уважения к старшим, гостеприимства и мира.
У всех народностей - скатерти ручной работы всегда занимали важное место в приданом невесты. Искусно вышитые изделия считались настоящей семейной реликвией и бережно передавались из поколения в поколение.
      По русской традиции, новоиспечённая жена после свадьбы всегда стелила на стол скатерть, принесённую из родного дома, и не снимала её долгое время. Считалось, что этот ритуал помогает невестке быстрее влиться в новую семью.
Дарили скатерть только самым близким и дорогим сердцу людям. Такой дар означал пожелание благополучия, процветания, успехов в жизни и семье.
Вот такие знания она обрела с помощью всемогущего электронного разума и стала временами подумывать: а не применить ли их на практике?
В гостевой комнате у неё стоял роскошный атрибут интерьера в классическом стиле — круглый стол на ножках в виде головы льва, предмет её обожания и гордости. Изготовлен он был в Таиланде вручную из массива суара (тропического дождевого дерева) и куплен совсем недорого, по счастливому случаю. Она много лет мечтала именно о круглом столе, но всё как-то не складывалось, и вдруг повезло. Но накрыть скатертью его красивую столешницу из массива дерева с таким экзотическим названием - суар, которая так роскошно выглядит?! Ей это и в голову не приходило: ведь это цельный слэб с уникальным природным рисунком, с ярко выраженным «живым краем» и впечатляющим градиентом цвета. Цветовой переход на столе выглядел настолько красиво, гармонично и эффектно, что постоянно притягивал взгляд.
      Она любила свой стол, но скатерть, увиденную на рынке, не забыла и периодически возвращалась к ней мысленно, примеряя к своему любимцу.
И вот, казалось бы, тарелка с сыром, ан нет - опять она провела параллель с примеченной скатертью. Подумала: по правилам шопинг-психологии вещь надо покупать только в том случае, если мысль о ней не оставляет тебя продолжительное время. А тут, куда уж дольше - раз пять подходила к этому прилавку, смотрела, приценивалась, разглаживала, похлопывала по ней ладонью, рассматривала вышитые шёлковой нитью в тон полотна узоры. И что интересно: за те три-четыре месяца, что длилась эта эпопея под названием «Купить — не купить, надо или обойдусь», скатерть висела на одном и том же месте и как будто терпеливо ждала её. А может, их было несметное количество, хотя вряд ли - цена не для широкого потребителя.
     «Получу пенсию, пойду и куплю», - решила она. - А то как корову выбираю. Разве не могу себе позволить? Могу! Не понравится - приберу в шкаф на подарки». У неё была в шкафу специальная полка (надо сказать, забитая доверху всякими ненужными ей вещами), которые она собиралась кому-нибудь когда-нибудь подарить. Но при её одинокой затворнической жизни случаи такие были крайне редки.
Прошло какое-то время, наступила весна. Пенсия была получена и почти вся растрачена на оплату коммунальных услуг, лекарств, стратегический запас продуктов.
Зимой люди обычно набирают вес, а она похудела: одежда на ней обвисла, и надо было как-то приспосабливать её к новой фигуре. Подобрав несколько сезонных вещей, она отправилась на рынок к знакомой портнихе. У той был маленький павильон по ремонту одежды. Брала она за работу недорого, поэтому и имела много постоянных клиентов. Рассмотрев принесённые вещи, портниха попросила немного погулять и пообещала один из костюмов подогнать по фигуре в короткое время. Договорились встретиться через час.
Как вы думаете, куда она направилась, выйдя из мастерской? Ну, конечно же, к тому отсеку в торговых рядах, где находился предмет её, уже можно сказать, страсти.
Правда, подошла она туда не сразу. Прошла по всем рядам, остановилась у отдела с тюлем и шторами, внимательно рассмотрела все новинки. Убедилась, что альтернативы её сеточке нет, что все новомодные виды будут только лишать её света (будто кто-то её уговаривал купить новый тюль, а она отказывалась, приводя веские аргументы). Потом подошла к вещам для новорождённых (сколько красоты сейчас производят для малышей!), полюбовалась и отошла к отделу детской обуви. Там тоже всё было красиво, но ей ни к чему. Изображать вид потенциальной бабушки ей не особо нравилось — выходило неправдоподобно: о внуках мечтать она уже перестала, смирилась с тем, что дочь с зятем незыблемо стоят на платформе «чайлдфри» .
Пошла по рядам дальше, задерживаясь то у одного, то у другого отсека, словно оттягивая сладостный момент встречи со своей любимой скатертью. Но вдруг тревожная мысль: «А что, если её уже продали?» Она ускорила шаг. Перед глазами возник её стол, на котором она бережно разворачивает скатерть, сложенную в небольшой конверт. Загибы искажают шёлковые узоры, делают её зрительно меньше, но она знает: скатерть сейчас примет то положение, какое должна принять, и покажет себя во всей красе. Женщина пошла быстрее, завернула на нужный ряд, подошла как-то крадучись и облегчённо выдохнула - скатерть висела на прежнем месте и переливалась в солнечных лучах, меняя оттенки.
      Увидев её, продавец закатила глаза и, отойдя вглубь павильона, присела на стул за висевшим покрывалом. Конечно же, за столько времени она запомнила эту странную женщину. Наверняка считала её не просто странной, а ненормальной, может даже психически нездоровой, но, надо отдать ей должное, проявляла ангельское терпение и ни разу не выказала, ни недовольства, ни возмущения.
Подойдя к прилавку, женщина указала на скатерть и на всякий случай решила ещё раз уточнить цену. Ей ответили. Цена осталась прежней. И вдруг, неожиданно для себя самой и уж тем более для продавца, она раскрыла сумочку - а это был кожаный ридикюль 50-х годов с золочёным фермуаром - и, достав розовую купюру, положила её на прилавок. Продавец, не веря, что настал финал этой бесконечной истории, быстро упаковала скатерть в красивый серебристый подарочный пакет с ручками из атласного, буквально перламутрового, белого жгута и протянула покупательнице. И не дожидаясь, когда та отойдёт от прилавка, просунула нос и рот в щель между своим и соседним отсеком и громко, с придыханием, сказала: «Мадина, ты представляешь, она всё-таки…» А дальше заговорила по-кабардински, но всем было понятно: она рассказывает историю скатерти и её, теперь уже полноправной, хозяйки.
      Она несла пакет перед собой, практически на вытянутых руках, а ридикюль покачивался на локтевом сгибе, как метроном, отмеряя каждый её неспешный шаг.
А затем случилось необъяснимое. Время словно споткнулось и сложилось пополам.
Вдруг позади неё раздался удар колокола, затем ещё один. Звук нарастал, к нему присоединился звон ещё одного. «Церковные колокола? Откуда они?» - пронеслось у неё в голове. Ещё удар. Она резко повернулась на звук - и её скатерть вылетела из пакета. Женщина резко нагнулась и заметила, что пространство вокруг неё как-то сузилось и потемнело. Не сразу, но поняла: она находится в помещении, похожем на келью. И тут же увидела перед собой старческую натруженную руку, точнее кисть, которая разглаживала, расправляла неописуемой красоты белоснежную хрустящую скатерть.
Перед ней стоял старец. Монах в изношенной рясе и потёртом клобуке  с любовью смотрел на обновку и приговаривал:
- Надо же чего удумали! «Старче Михаиле, мы к тебе с подарком!» Да куда же я с такой красотой да в свою келью схимника-то? Господи, помилуй! Никогда такого не видывал, и не мечтал о таком подарке! Чего удумали, грешницы…
Крестясь на образа, размещённые в углу под низким потолком, он кланялся и всё поглядывал на маленький, на трёх ножках столик — больше похожий на стул без спинки. Однако, покрытый скатертью, он теперь становился настоящим столом.
Разогнуться в полный рост схимник Михаил не мог — помещение было низким. Его скрюченное тело отступило на несколько шагов и упёрлось в топчан. Он присел на него, потом прилёг, положив сложенные ладошки под щёку, и продолжал любоваться подарком. Так и уснул. Но через короткое время спохватился, спешно поднялся и направился к красному углу, где перед иконой Спасителя угасала лампадка.
Стоя в углу, боясь дышать, женщина наблюдала за действиями старца. В смятении, даже не пытаясь искать объяснения, как она здесь очутилась и, что с ней произошло, она внимательно осматривала пространство.
      Монах положил на стол Псалтирь, который до этого держал в руках, потом спешно поднял книгу и пристроил под мышкой левой руки. Нежным прикосновением ладони расправил морщинки на скатерти и перевёл взгляд на лампадку — в неё надо было долить масла. Подняв правой рукой фитилёк, он переложил его в левую, а освободившейся потянулся за бутылочкой с лампадным маслом. В потёмках, наливая масло, он не заметил края, и масло потекло прямо на стол. Масляное пятно разрасталось на глазах. Стараясь подставить под масляную струйку левую ладонь, он инстинктивно разжал её и выронил тлеющий фитиль прямо на пятно. Скатерть тут же занялась огнём. На подоконнике маленького окошка стоял кувшин с компотом, почти полностью заслоняя свет. Старик схватил его и вылил на пламя. Огонь погас. На скатерти выгорела приличная дыра, белоснежность ткани превратилась в грязно-розовую жирную тряпицу. Он взял тёмный обмылок и пошёл стирать свой драгоценный, любимый подарок — но ничего из этого не вышло.
      Женщина видела, как монах пристроил тряпицу на плетень (теперь это уже была не скатерть) и присел на пень. Былая скатерть колыхалась на ветру, а он смотрел на неё и что-то бубнил себе под нос, но слов было не разобрать. Она хотела выйти к нему и предложить помощь, но чем здесь можно было помочь? Нужны современные средства для стирки, пятновыводитель, а на дырку - заплатка из кружева или аппликация. Было понятно: здесь их не достать. Да и казалось ей, что находится она вблизи мужского монастыря, где женщинам не место. Глядишь, обнаружат её здесь, так ещё придётся совершать чин осквернения - читать очистительную молитву, как после собаки, которая в храм зашла (кто-то говорил ей об этом). Лучше не отсвечивать.
Через какое-то время старец поднялся, забрал просохшую на ветру ткань и вошёл в келью. Незваная гостья - за ним и стала, как прежде, в углу. Подойдя к столу, он немного постоял, переминая в руках тряпицу, потом тяжко вздохнул и расстелил её на поверхности. Теперь она даже отдалённо не напоминала то белоснежное чудо барских рукодельниц, которым он не мог налюбоваться. Ведь никогда в его скромной отшельнической жизни не было ничего, даже отдалённо похожего на это небесное облако, вытканное из тончайших нитей. Да и подарков у него никогда не было. А тут — красота, да жаль, скоротечная.
Взяв с топчана Евангелие, Псалтирь и чётки, он разложил их на столе и поднял взор к иконам. Потом, перекрестившись, открыл Евангелие и произнёс:
— «Ищите же прежде Царствия Божия и правды Его, и это всё приложится вам» (Мф. 6:33).
И продолжал, обращаясь к небу:
— Как поддался я, Господи, искушению! Ведь сердце человека должно быть наполнено любовью к Тебе. Восхищаться и дорожить вещью стал, чуть не поставил её на место Создателя. А Ты узрел и не дал сильно привязаться, породить страх потери, скорбь утраты. Напомнил мне, указал на то, что вещи должны служить человеку, а не человек — вещам. Сподобил остаться открытым для высшей, духовной радости.
Он ещё что-то говорил. В руках его оказались чётки, он перебирал их и произносил слова молитвы. Женщина слов не разбирала, они казались ей совсем незнакомыми — наверное, у монахов особенный уклад разговора с Богом. А она невоцерковлённая, даже «Отче наш» наизусть полностью не знала.
      Она стояла в углу, и слова старца падали в неё, как камни в тихую воду. Круги расходились медленно, но глубоко. «Вещи должны служить человеку, а не человек - вещам». Она вдруг остро почувствовала, как всё это время сама была привязана к своей ненаглядной скатерти - как собака на привязи. Ходила вокруг, смотрела, боялась потерять, мечтала, примеряла. А теперь? Теперь скатерть у неё есть, но что-то внутри перестало дрожать при мысли о ней. Словно монах своей бедой и смирением вынул из её сердца тот лишний, суетный якорь, тянувший на дно суеты.
Она не злилась на него, не жалела о покупке. Ей стало… ровно. Почти всё равно. И это спокойствие было не пустым, а каким-то чистым, как выскобленный пол. «Спасибо тебе, дедушка», - подумала она тихо. И вдруг поняла, что это и есть главный подарок, который она получила в келье: не скатерть, а свобода от неё.
Зазвонил колокол — видимо, созывал монахов на вечернюю молитву, но звучал он как-то странно, подумала она, похож больше на литавры. Она закрыла глаза, стараясь представить, что за инструмент издаёт такой нехарактерный для монастыря звон. Потом совсем рядом раздался металлический резонирующий звук и женский возглас. «Откуда здесь женщины?» - подумала она и открыла глаза.
Перед ней стояла невысокая полная пожилая женщина в белом, не первой свежести, переднике. На живот она опирала огромную кастрюлю, доверху заполненную миниатюрными буханочками хлеба, и с досадой наблюдала за крышкой, слетевшей с её кастрюли. Крышка как бы восьмёркой ходила по кругу, а потом упала, споткнувшись об её скатерть.
- Что-то вылетело у тебя из пакета, каструля испугался и крышка слетел. Потом я испугался, потому что ты стоял как слепой, а глаза в меня, - говорила на плохом русском испуганная женщина.
      Она по-доброму улыбнулась, молча подняла крышку и накрыла хлебушки в кастрюле, которая удобно расположилась на внушительном животе торговки. Потом взяла скатерть, стряхнула с упаковки песчинки и опустила её в пакет. Всё это она делала как-то механически, бесчувственно и почти безразлично к происшедшему. Приложив руку к груди, поклонилась и пошла к выходу из рынка.
Только на подходе к дому она вспомнила о костюме, который должна была забрать у портнихи. Но возвращаться было уже поздно, да и далековато.
Дома она сразу прошла в ванную, тщательно дважды намылила руки, долго держала их под струёй тёплой воды, потом так же долго вытирала. На кухне включила чайник, заварила вкусный чай, достала из потаённого места (ограничивала себя в сладком) мармеладку, села за стол и в ожидании, когда чай остынет, стала рассматривать за окном молодые листочки на огромном старом тутовом дереве. По возрасту они были с ним ровесники.
«Во мне тоже могут зазеленеть молоденькие листочки, — улыбнувшись, сказала она. — Только какая мне от этого польза?» Но в глубине души она знала: польза есть. Та самая, о которой говорил монах. Не в вещах счастье, и не в скатертях — ровность и покой живут внутри, когда перестаёшь цепляться за внешнее.
Она вошла в комнату. На неё смотрел её любимый стол. Текстура древесины так причудливо извивалась, что можно было увидеть два овала, одновременно похожих и на глаза, и на миндалины.
     — Клетку с попугаем накрывают, чтобы он спал, — сказала она столу. — Я тебя тоже накрою, чтобы ты закрыл глазки и не подглядывал за мной.
Затем достала из пакета и развернула скатерть, покрыла ею поверхность, отошла на несколько шагов, посмотрела оценивающе, одобрительно кивнула, произнесла повелительно:
      — Спи.
      И вышла из комнаты, даже не обернувшись. Скатерть больше не владела ею. Теперь она владела скатертью ровно настолько, насколько ей было нужно. А остальное — просто жизнь, просто чай, просто мармеладка и молодые листочки за окном. И этого, как ни странно, оказалось вполне достаточно.