Бар Литейный цехъ

"Литейный цехъ"— как старая рана, которая не заживает, а только чешется. Я захожу сюда, когда хочу быть там, где меня ждут.

Это был один из тех старых баров, что прячутся в подворотнях и живут своей жизнью, не обращая внимания на смену эпох. Спускаешься на три ступеньки вниз — и ты в другом мире.

Бар располагался в полуподвале дома постройки конца девятнадцатого века. До революции здесь был винный погреб, потом — склад, а в восьмидесятых какой-то предприимчивый делец поставил стойку и повесил вывеску «Литейный цехъ».

Окна вровень с тротуаром. Тяжёлая дверь с медной ручкой, начищенной тысячами прикосновений.

Над дверью висел колокольчик, купленный в антикварной лавке, по легенде  принадлежащий Маяковскому. Колокольчик не звенел. Он трепыхался как раненная птица.

Внутри — небольшая прихожая. В глаза бросается дощечка с надписью: «РАБОТАЕМ ДО ПОСЛЕДНЕГО КЛИЕНТА ИЛИ ДО ПЕРВОГО ВЫСТРЕЛА». Ниже — кривая приписка шариковой ручкой: «А последний клиент — это ты, братан».

Дальше большой зал.

Обстановка здесь сложилась сама собой.
Свет — вперемежку от лампочек «Ильича» до неоновой подсветки над барной стойкой, где написано мелом: «Кофе — 150. Честные пельмени — 350. Понты — бесплатно».

Барная стойка покрыта эпоксидной смолой. Под толстым слоем застыли мелкие монетки, пивные крышки.
Стены — кое-где голый кирпич. Пожелтевшие афиши «Ария», «Коррозия металла», «Алиса» — концерты, которые помнят только те, кому сейчас за пятьдесят.
Три полки с книгами для чтения, которые никто не читал. Шорох иногда брал одну из них, листал. Просто вдыхал запах типографской краски, который напоминал ему о чём-то забытом. О том, что было до того, как всё стало цифровым.

Рядом — кожаный  диван, с подушкой, которую кто-то вышил крестиком: «Не рыдай, детка, Питер не прощается». Пружины продавлены до такого состояния, что сидеть удобно, как в старых «Жигулях».

В углу — красный холодильник «ЗИЛ», обвешанный магнитами с видами Петербурга. Он стоял тут как памятник ушедшей эпохе советских общепитов.

Но главной доминантой заведения служила дальняя стена, расписанная во всю плоскость: рабочий в литейном цеху. Огромная фигура в промасленной робе, лицо в саже, руки непропорционально тяжелые, будто художник боялся, что без этой детали зритель не поверит в каторжность труда.

Доска с магнитами, где посетители оставляли записи. Шедевры эпистолярного жанра: «Лена, ты дура, но я тебя люблю»,  «ЦЕХЪ — это анестезия», «Любовь прошла. ЦЕХЪ — навсегда».

По чей-то задумке на полу, в трёх местах, были впаяны круглые медяшки, похожие на пятаки. Они шли по траектории — от входа к стойке, от стойки к туалету, от туалета к выходу.

- Это следы от копыт, — сказал однажды бармен с абсолютно серьёзным лицом. — Он тут проходил.
- Кто?
- Медный всадник.

Больше вопросов не было. Это была та самая lместная байка, которую не нужно проверять. В которую нужно верить. Или не верить — разницы нет. Главное — пятаки под ногами.

За эту историю его прозвали «Медный»

Медный. Мужик за сорок, под два метра ростом, с лицом, которое не меняет выражения даже когда в баре кто-то разбивает бокал. Лысина, тяжёлые плечи, пальцы толщиной с сардельку. В прошлом — то ли дальнобойщик, то ли мент. Спрашивать бесполезно — ответит взглядом, от которого хочется заказать себе ещё один напиток, даже если ты не хотел.

Шорох занимал свой угол у окна. Отсюда видно весь зал.  Он кидал Медному короткое «Привет» и получал такой же короткий кивок.

Публика здесь собиралась колоритная. Шорох многих знал — не по именам, по лицам.

Молодые IT-шники с челками и бородками — они отключались после восьмичасового сидения в офисах.  Хмурая художница с синим кольцом в носу рисовала на салфетках и оставляла рисунки Медному. 
Девушка Даша с ярко - рыжими волосами. Она знает три языка и стоимость мужского одиночества.
"Подводник". Его лодка на дне. Философски. Он пьёт водку и утверждает, что совесть — это продукт распада белка. В глазах Медного — пропасти, в которых спят разбитые судьбы. Он не из тех, кто слушает. Он из тех, кто уже всё знает.

- Не пей на пустой желудок – советовал он и замолкал.

Иногда Шорох включался в разговоры.

- Вот вы, — обращался он к компании студентов за соседним столом, жаловавшихся на то, что Питер — «депрессивный город». — Депрессивный? — Да вы просто не там ходите. Поднимитесь на крыши Рубинштейна...

Шорох начинал рассказывать.
Кто-то нервно отворачивался, кто-то, наоборот, просил рассказать ещё. Никто не знал, говорит ли он правду. Но это было неважно. Важно было другое: после нескольких историй все начинали заказывать ещё. Медный только качал головой и наливал.

А за окном Литейный. На уровне тротуара, мелькали ноги прохожих. Туфли, кроссовки, сапоги. Бежали куда-то. Спешили. А здесь, внизу, время стояло на месте.

Шорох мог засидеться до трёх. До четырёх. До первых лучей солнца. Медный не выгонял. Медный просто ждал за стойкой, полируя бокал, делая вид, что закрываться не собирается.

Потому что табличка не врала.

Он часто думал: что будет, если бар вообще закроют? В Питере это случается часто — приходят новые хозяева, делают «евроремонт», вешают на дверь табличку «Craft & Kitchen», и нет больше запаха жареных пельменей с луком, нет приёмника «Минск» и холодильника «ЗИЛ», нет Медного, который расскажет забавную историю.

От этой мысли становилось тоскливо. Потому, что исчезали островки настоящего. Того Питера, который не продаётся. Питера подворотен, вечных фонарей, которые мигают в такт чьему-то сердечному ритму.

Поэтому каждый раз, спускаясь по трём ступенькам вниз, открывая дверь и слыша знакомый звон колокольчика над головой, Шорох испытывал облегчение. Как ныряльщик, который наконец вынырнул и глубоко вздохнул.

Сегодня он пришёл не один. За его спиной, нерешительно переступая порог, вошёл мужчина лет шестидесяти — в старом драповом пальто.

Отрывок «Не зови меня по имени».