Часы

Город задыхался от летнего зноя, но в мастерской старого часовщика Томаса всегда царила прохлада и мерный, глухой стук сотен механизмов. Томас славился тем, что мог починить любые часы. Однако в последнее время его собственное сердце точила неизбывная тоска — год назад он потерял жену, и с тех пор мир вокруг него стал серым и пустым.Томас работал через силу. Из-за собственной глубокой боли он стал раздражительным. Он подолгу не поднимал глаз на клиентов, отвечал резко, а чужие жалобы на сломанные семейные реликвии казались ему глупыми и ничтожными. «Что они знают о настоящей поломке», — угрюмо думал старик, затягивая очередную пружину.В полдень колокольчик над дверью звякнул. В мастерскую вошла молодая женщина по имени Анна. В руках она бережно держала маленькие карманные часы с треснувшим стеклом.— Здравствуйте, мастер, — тихо сказала она. — Пожалуйста, посмотрите их. Они остановились вчера. Для меня это очень важно...Томас даже не взглянул на лицо гостьи. Он грубо перебил ее, протянув сухую ладонь:— Все они одинаковые, колесики да шестеренки. Оставьте на столе. Придете через неделю. У меня и без ваших пустяков работы полно.Анна вздрогнула от его резкого, холодного тона. На ее глаза навернулись слезы. Она молча положила часы, тихо извинилась за беспокойство и поспешно вышла, прижав руку к груди. Старик лишь раздраженно хмыкнул, уткнувшись в свой прилавок.К вечеру, когда сумерки сгустились над городом, Томас зажег лампу и взял в руки часы Анны. Открыв заднюю крышку, он замер. На внутренней стороне золотого корпуса была выгравирована свежая надпись: «Моему дорогому сыну Марку. Пусть твое время длится вечно». А чуть ниже, на отдельном листке, выпавшем из коробки, был адрес местной больницы и вчерашняя дата.Томас застыл. Пружина внутри него словно лопнула. Он понял, что вчера эта женщина потеряла ребенка. Она пришла к нему, разбитая горем, ища утешения хотя бы в ожившем механизме, а он, ослепленный собственным страданием, наотмашь ударил ее своим равнодушием. Его личная боль построила вокруг него стену, за которой он перестал видеть чужие катастрофы. Он ранил человека мимоходом, просто потому что разучился смотреть по сторонам.Всю ночь старик не спал. Руки его дрожали, но он с ювелирной точностью перебирал механизм часов маленького Марка. К рассвету они ровно и мягко затикали.Как только солнце взошло, Томас запер мастерскую и пошел по адресу, который нашел в коробке. Он отыскал Анну в маленьком сквере у больницы. Она сидела на скамье, бледная и опустошенная.Старик подошел, сел на край скамьи и молча протянул ей тикающие часы. Анна взяла их, прижала к уху, и по ее щекам покатились слезы — на этот раз приносящие облегчение.— Простите меня, дочка, — тихо сказал Томас, и в его глазах впервые за год тоже блеснули слезы. — Мое собственное сердце так сильно болело, что я оглох к чужой беде. Я думал, что несчастен только я. Но наши раны не должны делать нас слепыми.Они сидели вдвоем в утренней тишине, слушали стук маленьких часов и понимали, что разделенная боль больше не разделяет людей, а возвращает им способность снова чувствовать этот мир.