Меня зовут Арлекино

«Меня зовут Арлекино» (1988).Режиссёр Валерий Рыбарев.

Хирургия без наркоза.

Если бы советское кино в эпоху перестройки вдруг решило пройти флюорографию, то снимок оказался бы чёрным от метастазов. И первой ласточкой, принёсшей не весну, а скорее рентгеновский снимок гниющей ткани, стала картина Валерия Рыбарева по сценарию Юрия Щекочихина.

О последнем стоит сказать особо. Щекочихин обладал тем редким и почти неудобным для власти даром, который у нас обычно называют «гениальным», когда уже ничего не страшно. Он видел не только подростковые заусенцы, но и злокачественные опухоли всего общественного организма. Признаюсь: его пьесу «Ловушка 46, рост второй» я так и не осилил — откровенно говоря, мне хватило двухсерийной драмы. Снятой, между прочим, на «Беларусьфильме» в тихом, номенклатурном Гродно. Ирония судьбы: самый дерзкий плевок в лицо системе родился на самой что ни на есть государственной киностудии.

На мой сугубо необъективный, но оттого и честный взгляд — это самое крутое, самое беспощадное перестроечное кино. Фильм-скальпель, который не ищет здоровых тканей. Он режет по живому с таким сладострастием, будто авторы всю жизнь мечтали стать патологоанатомами.

Атмосфера? Атмосфера — это сплин восьмидесятых, дохлый лист тополя на асфальте, привкус дешёвых сигарет и безысходность, которую мы тогда называли «просто жизнью». Картина стала тем самым глотком воздуха — только не свежего, а выхлопного, перестроечно-горького. И этот глоток был до боли знаком мне и моему поколению. Неважно, где именно проходили съёмки — в Гродно, где каждая подворотня казалась декорацией для драки, или в моём родном Ельце, где дворы дышали той же самой тоской. Узнаваемость была стопроцентной, как подпись на вещдоке.

И в этой узнаваемости — главная сила и одновременно проклятие ленты. Авторы, как одержимые копировальщики, перенесли на экран пьесу до мельчайших деталей. Они не побоялись ничего: ни сцен насилия, ни финала, который бьёт под дых не хуже крепкого хулиганского кастета, ни того самого откровенного кошмара, от которого у зрителя с перестроечным, ещё не огрубевшим нервом подкашиваются колени.

Благо «многомудрые стражи нравственности» (ныне покойные и оттого вдвойне почтенные) целый год продержали эту амнистию реальности на полке. Видимо, боялись, что зритель подавится воздухом свободы. Или — что ещё страшнее — начнёт дышать им полной грудью.

Как бы то ни было, цензура сделала своё привычное дело: отсрочила правду. Но не отменила. И сегодня «Меня зовут Арлекино» смотрится не как ностальгия, а как хирургическое пособие по вскрытию того самого «застоя», который, как мы теперь знаем, никогда не стоял на месте — он просто гнил. С изяществом гниль, впрочем, не имеет ничего общего. А вот фильм — имеет. Именно это изящество беспощадности и делает его, пожалуй, единственным настоящим документом эпохи, снятым не на плёнку, а на живой нерв.