Земля Айваседа

       Земля Айваседа. Даль таежная
     День был разбужен до времени. Но, как говорят северные охотники, достигнуть зари можно только тропою ночи. «Тропа» эта, растянувшаяся на более сотни километров по бетонке от Губкинского, привела нас к внушительному кованому забору с вывеской «Фактория «Кар-Нат». С   высокого, поросшего мелколесьем берега крутая металлическая лестница свела к водному простору. Легкий утренний ветерок морщил кожу реки. Низкое тесное небо распрямляло плечи, открывая всю красу таежной Айваседапур. О путешествии в верховье Айваседа, в стойбище ненцев с моим давним другом Николаем Новиковым мы договаривались давно, и вот как-то в первые осенние дни нам удалось это сделать. Нашим проводником в этом приключении стал работник фактории Евгений Монастырский.   

     Легкий дюралевый катер уверенно выруливал на простор. Любая дорога – рассказчик. Вот по глянцевой коже притихшей реки, сияющей скачущими бликами, пробежала дрожь, под ней заходили водяные мускулы – это песчаные перекаты. На высоком берегу, покрытым мелким бело-серым, похожим на ржаную муку, песком лежит волнистая рябь. Здесь это называют свеем. Ветер свевает песок в эту рябь. Поэтому и слово такое «свей». После трехчасового пути Айваседа начала сужаться и еще больше мелеть. Из воды то здесь, то там поднимались пригнутые течением вершины топляков. Евгению приходилось искусно лавировать, чтобы катер не угодил на один из таких «ежей». Река будто оберегала себя и своих детей-ненцев от непрошеных гостей. Дикая, могучая природа, окружавшая нас, заключала в себе неисчислимые богатства. И как бы нарочно, для лучшего сохранения своих сокровищ, она приняла суровые, неприступные формы. У природы много способов убедить человека в его смертности.

     Наконец в устье одной из многочисленных речушек, впадающих в Айваседа, катер заговорил по песчаному дну. Не успели мы вынести свои вещи на высокий, поросший кедрачом берег, как Монастырский уже демонстрировал, пойманного на блесну тяжелого радужного окуня. Евгений уже более двадцати лет жил в этих местах и по долгу своей службы постоянно общался с аборигенами – лесными ненцами.

      Интенсивное освоение нефтегазоносных месторождений заставляет одних  ненцев уходить все дальше в тайгу и тундру, других – оседать в поселках, в которых при  помощи нефтегазодобывающих компаний строится благоустроенное жилье. Отсюда ненцы выезжают в сезонные стойбища на охоту и рыбалку. На вырученные от продажи рыбы и пушнины деньги ненцы покупают не только лодочные моторы или бураны, но и автомобили.

     – Тот огромный объем нефтедобычи, что осуществляется в этих краях, – благо для всей России и беда для малых народов Сибири, – рассуждал Евгений. – Уходит зверь, сокращается его численность. Мелеют реки и озера. Ведь вместо миллионов тонн добываемой нефти в землю закачиваются  же миллионы тонн воды таежных рек и озер! При натиске нефтяных компаний одни из ненцев вынуждены покидать свои исконные места проживания и промыслов и уходить в пока недоступные участки тайги. Другие ассимилируются в поселках и городах. Нарушены, а то и вовсе исчезают традиционные промыслы, элементы древней культуры северных народов.
 
    Невольно задумываешься: нередко мы бахвалимся, что в своих знаниях ушли далеко вперед от наших предков. А сколько в дороге этих самых знаний мы растеряли! Уже не встретишь, например, ненцев в традиционной одежде – мужской малице и женской ягушке, кисах, сшитых руками местных мастериц из оленьих шкур. В нарты «запрягается» не пара оленей, а распугивающий все зверье вокруг «Буран». Забываются веками формировавшиеся способы выживания в лютые морозы средь гнилых болот и туч нещадного гнуса! Забыты традиции народной ненецкой медицины. Одним из самых гибельных атрибутов цивилизации для ненцев стала водка – «огненная вода». А ведь их организм не приспособлен ни к употреблению коровьего молока, ни спиртного.

     Прошу Евгения рассказать о роли факторий. Образованы они вне границ  населенных  пунктов – в местах   традиционных промыслов ненцев. Это, по сути, созданная государством система субсидий для жизнеобеспечения и определенных социально-бытовых условий местного населения. И, как подчеркивается, это абсолютно социально-ориентированный проект, его задача не получить прибыль, а помочь тундровикам. Можно выделить, например, такие направления субсидирования как компенсация доставки товаров для факторий, программа по снабжению таежных ненцев бесплатной спутниковой связью и т.д.

     Жители фактории «Кар-Нах» – это ненцы, постоянно проживающие в своих стойбищах в еще труднодоступных таежных местах. Именно в одном из таких стойбищ, где еще в какой-то степени сохранились остатки быта и культуры лесных ненцев, мы и планировали побывать в этот день. Обитателей фактории Евгений Монастырский знает практически всех. Здесь на огромной территории проживает только около ста семей, а это не более пятисот человек. С главой одной из таких семей Сергеем Айваседа мы и договорились встретиться здесь, в устье таежной речушки.

      В ожидании встречи, я вышел в тайгу. Лес по-осеннему сквозил, продувался ветрами, однако ветер шумел где-то вверху, а внизу было тихо. На удивление, день начала сентября был ясным и не по-северному теплым. Хотя солнца и не было видно, однако оно ощущалось во всем: в летучих перистых облаках, проплывавших меж вершинами кедров, и в самом воздухе – прозрачном и звонком, и в траве, и седых лохматых мхах, густо обсыпанных росой, и бликах реки,  которая плескалась сквозь заросли подлеска. Пахло листьями, сухой поляной, землей, отдавшей лету свою предвечную силу, туманами, севшими в траву, последними грибами, последними муравьями.

     Это был не тот, не летний лес, где все дышит радостью и уютом, где бьет ключом невидимая жизнь, и лесные поселенцы оживленно переговариваются между собой на различных языках. Но высоко над головой я услышал неясный шорох. Это на могучем кедре обосновался бурундучок. Неугомонный труженик, подвижный, как ртуть, вихрем носился по веткам, что-то выискивая, извлекая, выколупывая. Мох вокруг дерева был усыпан пустыми кедровыми шишками и шелухой. Вспомнилось местное поверье. Если отыскать и разграбить гнездо бурундука, в котором он делает запасы на долгую зиму, а в «лабазе» зверька можно найти и одно,  а то и два ведра кедровых орешков, то бурундук от безысходности вешается на развилке мелких веточек.

     Сергей на своем «Крыме» причалил всей семьей: с женой Татьяной, дочерью пятиклассницей Оксаной, сыновьями – первоклашкой Сергеем и дошкольником Владиком. Фамилия у Сергея – Айваседа. Почти все  местные обитатели носят родовые фамилии Пяк и Айваседа и приходятся друг другу близкими и дальними родственниками. Рыжеголовая, рысьеглазая детвора повела себя по-хозяйски: осмотрела улов, наше обмундирование и запасы. Владик, на которого я навел объектив своего фотоаппарата, в ответ начал фотографировать меня мобильником.

     Дорога к стойбищу семьи Айваседа пролегала по узкой мелководной реке. Где-то через полчаса путь наш перегородил легший от берега к берегу огромный кедровый ствол. Настало время оглядеться. Пространство вокруг представляло собой типичный лесотундровый ландшафт – редколесную равнину, с травянистыми болотами – лайдами, поросшими кустарником, мхом и лишайниками. На водоразделах возвышались сосны и белели тонкоствольные березы.

     Отсюда, захватив привезенные детям гостинцы – конфеты, печенье, яблоки, мы отправились к стойбищу, где добровольными нашими гидами стали старшие дети – Оксана и Сергей.

     – А это наша избушка, – с гордостью говорит Сергей-младший, показывая на деревянный четырехстенок, выстроенный отцом на небольшом возвышении. – А это папа веранду построил.

     «Веранда» – пристройка у входа в дом из горбыля и брезента. В ней, в вечной мерзлоте, вырыта яма – семейный холодильник для нехитрого провианта таежников. Сегодня он пополнится привезенными нами продуктами и подстреленными хозяином утками-шилохвостами. Рыбу здесь не хранят, а при необходимости идут к запруде. У Сергея два затора на протоках из жердей. В них установлены морды или верши – древние рыболовецкие снасти-ловушки, которые делались когда-то из ивовых прутьев. У Сергея они из металлической сетки. В окрестных мелководных реках и озерах ловится в основном язь, окунь, карась, щука и другая соровая рыба. Летом Сергей ловит рыбу только для себя, а с наступлением холодов проводит массовый лов на продажу. Для этого у Сергея есть челнок и соответствующие снасти. Сдает рыбу обычно в факторию, которая занимается ее дальнейшей реализацией, бывает, продает на нефтепромыслы.

     Источником пополнения семейного дохода являются также сбор ягод и особенно охота. Боровая птица, пушнина. Недавно нашел тропу, по которой ходит лось, рассказывал Сергей, решил поставить петлю. Подобный вид охоты на большой земле карается длительными сроками заключения. В местах проживания ненцев им разрешены их традиционные промыслы. Не охотятся ненцы только на медведя. Апай – «хозяин», «дядюшка» для них священное животное. Правда, Сергею приходилось пару раз убивать медведя, но это только в случаях, когда зверь нарушал негласный закон тайги – охотился на домашнего оленя, приходил в стойбище.

     Юные таежные обитатели Оксана и Сергей продолжили экскурсию по своим владениям. На территории стойбища, кроме «избушки» еще чум. Это бывшее жилье семьи Сергея, которое используется под кладовую. Рядом японская дизель-электростанция. Наши юные экскурсоводы показывают, вырытую в земле печь, где мать печет хлеб, установленный на полутораметровых столбах деревянный настил, где зимой подальше от зверья хранятся продукты. Невдалеке –  расчищенное от кустов место, где при необходимости приземляется вертолет. Рядом огород, здесь семья Айваседа выращивает картофель. Вегетационный период в Сибири увеличивается за счет бесконечного летнего солнцестояния, а бедную песчаную почву ненцы удобряют… рыбой, кусочки которой кладут в каждую лунку при посадке клубней.

     За территорией стойбища большое озеро. По зеленоватому цвету воды видно, что мелкое, кормовое. Значит вволю должно быть уток, гусей. Лебеди есть, только ненцы эту птицу не любят. Это в русских сказках и легендах: «царица-лебедь», «царственный», «благородный». А тундровики говорят о жестокости лебединых пар, беспощадно уничтожающих яйца и выводки других, соседствующих с ними на болотах и озерах птиц. Так что на охоте ненцы не брезгуют добыть и лебедя.

     Но есть в лесотундре самое главное для местных жителей животное.  Даже у лесных ненцев,  у которых не такие большие стада, как у тундровых,  всегда есть олени. Они их используют в значительной степени для питания, для производства одежды, в меньшей – в транспортных формах. Но, тем не менее, самым основным для ненцев остается домашнее оленеводство, для них главное то, что они оленеводы. Олень для аборигенов – самое крепкое связующее звено между этим и потусторонним миром. Он кормит, одевает, возит, а потом «переправляет» душу хозяина в специально отведенное место. 

     В хозяйстве Сергея Айваседа всего десять оленей.  Зимой животных он  использует как тягловую силу, а как только начинает таять снег, переводит их на пастбище, где олени кормятся по ночам. «Летом олений пастух – гнус», – говорят ненцы. Поэтому на стойбище в рост оленей строят навесы, плоские крыши покрывают берестой или, как у Сергея, выменянным где-то на промыслах, бурукрытием. Внутри этих сооружений устраивают дымокур из древесных гнилушек и грибов-наростов. Спасаясь от укусов, животные сами приходят сюда. В короткий период между сезоном беспощадного гнуса и началом зимы олени нагуливают жир в тундре.

     Хозяйка Татьяна уже приготовила чай и приглашает нас к столу. В «избушке» причудливый быт тундровиков с войлочными матрацами для сна на земле, низким столом для приема пищи и металлической печкой-буржуйкой сочетаются с линолеумом на полу, телевизором и еще как-то бытовой техникой на полках, прикрепленных к стенам.
 
    – А как зимой? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь, с недоверием глядя на буржуйку. Вместо хозяев свою историю рассказал Евгений Монастырский. Как-то в лютый мороз пришлось ему ночевать в чуме. Хоть печку растопил докрасна, все равно спал в шапке, шубе и валенках, а рукавицы снимал только когда умывался и ел.  Хозяйка-старуха же, устроившаяся на подстилке на полу, охала. Этот русский сжег все дрова и так натопил печь, что в чуме дышать нечем.

      Сергей называет жену, не «жена», не «Таня», только «она». Таня лет на десять старше Сергея. Трудно сегодня найти жену в чум, говорит Сергей. Молодые девчата всеми правдами и неправдами устраиваются где-нибудь в деревнях или поселках. Что будет с детьми Сергея и Тани, они не знают. Пока с ними останется дошкольник Влад, а Оксана с Сергеем учатся в интернате в Харампуре, в селе в километров за сотню от стойбища. Приезжают только на каникулы.

     Останется кто-либо из них «в чуме», неизвестно. Но заметно, что дети перенимают опыт родителей. Я видел, как даже самый младший Влад обращается с лодкой, выполняет двойной морской узел, когда привязывает ее к кусту на реке, как, взяв подмышку спиннинг, на зависть взрослым забрасывает  блесну.

      За столом Сергей рассказывает о рыбалке и охоте. Сетует, что любимого ямальского муксуна совсем мало стало в большой реке. Жалуется на нефтяников, которые зимой на вездеходах добираются даже до пастбищ его оленей. Однажды на его глазах даже убили одного из них. Когда Сергей попытался подойти к вездеходу, то из открывшегося окна увидел дуло карабина.

     Не в первый раз спрашиваю у северных жителей – ненцев, хантов: зачем вам оленеводство? Люди, с которыми знакомишься, чаще всего говорят – это свобода, это воля. Потому что они чувствуют себя в этих бескрайних просторах свободными. И мне кажется, что этот свободный ветер тундры помогает им выжить.
 
     …Солнце в эти осенние дни заходит уже быстро, поэтому нам надо прощаться, чтобы засветло выбраться из притоков и по обмелевшей Айваседа добраться до Кар-Нага. Я прощался с гостеприимными хозяевами стойбища, смотрел в живые детские глазёнки и не видел в них каких-то признаков уныния и одиночества. И думалось, что настоящее одиночество в городе, потому, что вокруг люди. Люди и больше ничего – ни леса, ни реки, ни облаков в небе. Представьте себе Землю без человека – гармония. Только человек не вписывается в эту гармонию. Мы привыкли, что для музыки нужны музыкальные инструменты, но это вовсе не значит, что без них музыка не существует. И я слышал эту музыку первобытной тишины. Но вскоре взревел лодочный мотор, через несколько часов на берегах Айваседа показались гигантские вышки электропередачи, первыми огнями засветился мост. Сказка уходила и почему-то вспомнилась история с бурундуком, у которого люди отняли кедровые орешки.