Витки одной спирали 24

В каком-то смысле наши обе семьи ненормальные - ведь в нормальных семьях выросшие дети не живут с родителями. Но так уж вышло, что отец Грега очень трудно привыкал к протезу - был, что называется, ограниченно транспортабельным или, как это теперь говорят, маломобильным. Ему просто нужна была для обслуживания своих бытовых потребностей физическая сила Грега, причём круглосуточно. Хаус тоже одно время пользовался инвалидным креслом и нуждался в посторонней физической помощи, которую, к тому же, ещё и далеко не от всякого бы принял. Ну, и потом, в одной из комнат расширившегося за счёт съехавших в Алабаму соседей родительского дома оказалось большое французское окно, сквозь которое комнату то и дело заливало солнечным светом. И Рэйчел немедленно облюбовала её под свою художественную студию, где то и дело оставалась ночевать. Подозреваю, впрочем, что дело не только в этом. Рэйч, как многие приёмные дети – оговорюсь, любимые приёмные дети - особенно ценила родительскую близость и не спешила покидать отчий кров даже в двадцать пять лет. А потом появился Рэй, в чьей семье было, не считая его самого, пятеро детей, и помочь с жильём хотя бы самым старшим у небогатых родителей пока не получалось. Так что в комнату, снятую когда-то для Рэйчел, въехал второй по счёту Чарлтон – такой же огромный и такой же добродушный, как Рэй, а молодожёны переместились в студию.
У меня своя квартира появилась на последнем курсе меда, но при разводе на неё наложила лапу Мелани, и отнять её теперь можно было только в суде, к которому у меня настолько не лежала душа, что я изо всех сил жал на паузу. И, хоть Хаус и ворчал, нас всех – я знаю - это пока устраивало. «До следующей Мелли», - сказал он как-то, и «Мелли» пропищал таким противным голосом, что мама и Рэйчел обе засмеялись. Благодаря такой скученности наша семейная традиция – общий вечерний чай – осталась неизменной, всосав в себя ещё и Рэя, а порой и Уилсонов.
Но кроме вечернего чая мы даже в одной квартире пересекались довольно редко: у всех свои дела, все заняты и самодостаточны и, что ценно, почти не мешают друг другу.
 У Грега тоже была в потенции квартира, обещанная ему Лав, но была она для него где-то в будущем, а пока он использовал её только для студенческих вечеринок. Лав не возражала, ибо во всех отношениях безалаберный Ураган относился к её жилищу, как к своим волосам - приводил всегда в абсолютный порядок. А что там у них творилось за закрытой дверью, Лав не знала и знать не хотела. Я знал. Творилось, конечно, но ничего вопиющего. У Грега хватало ума и в отвязном веселии беречь здоровье и репутацию, а его гимн «великому каучуковому секьюрити» перепевал на разные лады весь медвуз.
Да, Грег сочинял песенки, это за ним водилось, и ещё мог в пять минут подобрать любой мотив на любом предмете, если только ему скажут, что это – музыкальный инструмент. Причём, Уилсон-старший в этом смысле умел всего ничего - немножко бренчать на пианино, немножко – на гитаре, хотя почти никогда этого не делал, а мать, если верить свидетельству доктора Чейза, и вообще не обладала никакими музыкальными способностями. И откуда это у него проявилось в геноме – Бог весть. Именно в геноме, потому что уже в пять месяцев, как говорит Хаус, он не просто гремел погремушкой, а явственно вызванивал «Хит зе роуд, Джек». Вообще – к моей зависти – отец очень часто внимательно вглядывался в Грега и сообщал вслух, что «этот парень далеко пойдёт, - правда, почти всегда добавлял. –  Если пулей не остановят». Так вот, квартира Лав оставалась местом для вечеринок, а жил Грег в своей прежней детской.
Кстати, многие почему-то считают, что Лав - уменьшительное от имени Лавиния. Ничего подобного, она - Оливия, а познакомилась с Уилсоном-старшим давным-давно, когда он умирал от рака в Мексике, а она была там медсестрой и влюбилась в него – бледного, тощего, лысого и слабого, как кошка, с первого взгляда. В его тёмные, влажные, ласковые глаза цвета горького шоколада. Это она придумала, что они такого цвета, по мне – карие – и карие. Тогда, в «Эл сол де Тарде» они расстались, думая, что навсегда, а встретились совершенно случайно через много лет здесь, в Принстоне, и их со страшной силой потянуло друг к другу. Мне, между прочим, это кажется очень романтичным. Глядя на них и вспоминая наши отношения с Мелли, я чувствую, как мне становится стыдно за нас, молодых, как нашкодившему щенку. Если женщина меняет тебе памперс в твои сорок шесть ( куарента сейс, по-мексикански), а потом через двадцать лет, когда тебе уже шестьдесят шесть, и у тебя одной ноги не хватает, шепчет ночью тебе в плечо "Боже, какое счастье, что мы снова встретились", вот это - хорошая основа для отношений, а Мелли...
Хаус сказал тогда: "Она влюблена в твою тачку, а не в тебя, идиот". И оказался до противного прав - идиот и есть.
Вот я теперь и живу в чулане под лестницей, как Гарри Поттер. Серьёзно, под лестницей, в моей комнате даже потолок скошен, но окно, правда, есть. Не такое роскошное, понятно, как в студии Рэйчел, но всё – таки имеется. С видом на овраг, где в розовом детстве беспутный Ураган расколотил новенький сегвей, и спасибо ещё, что не голову.
Там, под окном, я и ставлю свою машину, и выезжать мне приходится по мосту через этот самый овраг, а там уже разворот - и по прямой на Вестерн-вэй, где в старом шестиквартирном доме двухкомнатная квартира Уилсонов. С небольшой гостиной, балконом, отдельным входом и палисадником.
И Грег, когда я подъезжаю, торчит как раз на балконе, так что паркуюсь и покидаю водительское место я под приветливый свист и гуканье.
Он одет уже для выхода - в джинсы и лёгкую куртку, под которой строгая и мрачная серая водолазка. Под цвет предстоящих неприятностей, видимо. Ибо неприятности ему однозначно предстоят. Завтра разбор запущенного случая на экспертном совете, сегодня – внутренний разбор. И мать Фейслеса, по слухам «хочет крови».
При этом меня тоже царапает: в конце концов, если бы не я, она могла бы оставаться в неведении относительно того, что некий юный доктор лоханулся с рекомендованной диагностической пробой. И думаю, мне тоже прилетит за «вынос сора из избы» будь здоров. Но тут уже возможны взгляды под разным углом. Уилсон-старший будет на моей стороне – это важно, потому что, не смотря на личную заинтересованность, он всё равно будет на моей стороне. А отец? Не знаю. А Чейз? Форман? А сам Грег?
Я поёживаюсь от всех этих мыслей, а на балконе тем временем появляется мрачноватый отец:
- Ну, и чего ты там торчишь? Зайди, хоть чаю выпей.
Чай в этом доме заваривает Уилсон. Чай, кофе, даже выпечка – это его. Лав тоже прекрасно готовит, но есть некие незыблемые каноны. А Грег способен, в лучшем случае, намазать тост арахисовым маслом и посыпать сверху сыром или луком. Ну, или пиццу заказать.
Про чай Хаус просто так сказал – они пьют кофе. С корицей и взбитой пеной, с маленькими маршмелками, кофе, скорее, вечерний, чем утренний. У Хауса на тарелке следы соуса и, как детали детской пирамидки, сложены горкой колечки огурца. Ну, не ест он их, а Лав упорно пытается его перевоспитать. У них уже прямо соревнование пошло: кто кого переупрямит.
- Ну, сеньор Экампанэ, - с сардонической улыбкой и изломом бровей канючит она. – Ну, это же полезно для кишечника и для баланса микроэлементов. И какой сразу свежий вкус делается...
- Вот пусть микроэлементы это и едят, - отвечает он. – И балансируют, сколько влезет.
Но отвечает без раздражения – он никогда не раздражается на Лав.
- Давай сюда, - Уилсон разом накалывает всю пирамидку на вилку и отправляет в рот. – Не старайся. Лав, он всё равно не будет. Роб, тебе с курицей или с тунцом?
- Спасибо, я завтракал, - отнекиваюсь я.
- Тогда кофе?
- Тогда кофе.
- Опаздываем, - приплясывает Грег.
- Улягся. Ураган, ещё море времени.
- Он хочет перед внутренним разбором подмазать Формана, - догадывается Уилсон-старший. – Не трудись. Наш декан неподкупен и начисто лишён сострадания.
Лав наливает мне кофе и пододвигает вазочку с печеньем.
- Я не хочу никого подмазывать, я хочу на мальчика ещё раз взглянуть.
- Не надо, - снова говорит Уилсон-старший, качая головой. – Сегодня тебе его представлять на консилиум – наглядишься.
- Консилиум? – пугается Ураган. – А почему я об этом не знаю?
- Это тебя надо спросить, почему ты об этом не знаешь. В половине третьего. Успеешь и обтечь после разбора, и обсохнуть, и составить представление. Тем более, что ты наверняка его уже наизусть выучил – нет?
На это Грег не отвечает, только покусывает губы и смотрит куда угодно, но ни на одного из нас. А мне становится как-то не по себе - как будто мы сидим тут такие безупречные, и только он один на лобном месте перед всеми. А что в нас безупречного? Каждый ошибался и раз, и два. И убивал своими ошибками. И Чейз. И Форман. И даже Хаус. Потому что мы – врачи. Издержки профессии – кладбища за спиной. И ещё неизвестно, чьё окажется обширнее. Но сказать сейчас об этом – Уилсону и Хаусу, Лав, которым за семьдесят, и которые без меня – сопляка – всё про эти кладбища и так знают, кажется мне недопустимой щенячьей наглостью. А потом я ловлю себя на том, что за всем этим я как-то опять позабыл о Рэйч, о её беременности, о её опухоли. И Грег – тоже. А вот Уилсон и Хаус помнят. Это легко читается в их глазах, на их лицах. И, может быть, думаю я, в этом и есть основное отличие щенка от матёрого волкодава – в щенячьей голове больше одной мысли не держится.
Наконец, Уилсон берёт свой протез и начинает прилаживать к ноге, кривя губы.
- Лапы убери, - говорит Хаус и, присев перед ним на корточки – после блокады он может садиться на корточки, вот вставать с них не запросто – сам подгоняет крепление, и делает это, видимо, хорошо, потому что напряжение с лица Уилсона уходит, и он протягивает руку и помогает Хаусу встать. Взаимовыручка. Машинальная, сама собой разумеющаяся. Они даже не замечают её, уже думая о другом, о насущном, о предстоящем дне.
- Ну что, пошли? Лав, ты с нами?
- Кто не с нами, тот против нас, - шутит Грег.
- Ну, уж нет, я сама. Чтобы вы меня на заднем сидении в бургер превратили? Поезжайте, я попозже.