Приключение на отдыхе... ч. 1

Анапа встречала Владика привычной жарой,  сухой, обжигающей, от которой плавился асфальт и хотелось только одного: упасть в воду и не вылезать до самой осени. Два дня он честно отлёживался на платном пляже с шезлонгами и зонтами, пил томатный сок с сельдереем, смотрел на девушек в бикини и чувствовал, как отпускает его московская бесконечная  судорога. Но уже на третий день его потянуло туда, где почти нет людей. Туда, где бухту лижут волны, а с обрыва свисают корявые кустарники и маленькие сосенки, пропитанные смолой и йодом.

— Чего ты туда попрёшься? — лениво спросил сосед по гостевому дому, дядька с пивным животом и крабами на плечах. — Там течение, говорят, и дно плохое. Туристы  не любят там купаться. В самой бухте ещё ничего...

— Вот и хорошо, — отозвался Владик, накидывая на влажные после душа плечи тонкое полотенце. — Туристов я и в Москве навидался!

Он шёл по раскалённым камням, переступая с пятки на носок, потому что шлёпанцы жгло так, что подошвы угрожали расплавиться. Спуск в бухту оказался крутым, почти отвесным,  выщербленные ступени вели вниз, к узкой полоске гальки, на которой ютилось человек десять. Пенсионерка в чепце меланхолично вылавливала медуз сачком, двое мальчишек с криками гонялись за надувным кругом, и больше ни души. Владик разложил полотенце в стороне, скинул шорты (плавки были надеты под них,  синие, обтягивающие, выгодно подчёркивающие длинные ноги и спортивную фигуру, которую он нарабатывал в зале все три зимних месяца), и вошёл в воду...

Сначала она обожгла холодом,  даже в июле утро бывает немного  коварным. Но уже через минуту тело привыкло, и он поплыл. Лёгким, плавным кролем, наслаждаясь тем, как солёная гладь принимает вес тела, как мышцы работают в унисон,  плечи, спина, пресс. Он обожал это чувство полной свободы, когда от тебя не ждут отчётов, звонков, улыбок. Только вода, небо и собственное дыхание...

Он проплыл буйки, даже не заметив. Жёлтые поплавки, привязанные к тросу, остались сзади, качаясь на лёгкой волне. Это была запретная зона,  для лодок и для тех, кто не умеет плавать по-настоящему. Владик умел... Он заплывал за буйки и в Сочи, и в Крыму, и в Египте,  ничего особенного. Главное,  не заплывать слишком далеко, чтобы спасатели не подняли панику...

Он перевернулся на спину, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Вода обтекала уши, заглушая береговой шум, и оставалось только небо,  выцветшее, почти белое от солнца, с редкими перистыми облаками на горизонте. Владик закрыл глаза и поплыл по течению, позволяя солнцу лизать лицо, а волнам,  гладить бока. В таком положении можно было пролежать часами, растворяясь в мерном покачивании. Иногда он чуть-чуть дрыгал ногами, чтобы не уйти на дно, и снова замирал.

Он не знал, сколько прошло времени. Минут десять, может, пятнадцать. Берег стал совсем маленьким,  разноцветным мазком на грани воды и суши, а вокруг была только глубина, тёмно-синяя, почти чёрная, с редкими белыми барашками. Где-то далеко гудел катер, но это было так далеко, что казалось сном.

Шум, плеск...

Владик открыл глаза. Рядом, метрах в двух, что-то плеснулось. Не рыба,  слишком громко и как-то ритмично. Он резко сел в воде, на мгновение уйдя с головой от неожиданности под воду, и закашлялся. А когда проморгался и отфыркался,  увидел её...

Девушка была совсем близко от него...
Так близко, что он различал каждую ее ресницу,  длинные, загнутые кверху, на солнце они казались серебряными нитями. Волосы... волосы были не просто светлыми. Они были белыми, как мел, но с глубоким, живым серебристым отливом,  словно кто-то растворил в прядях лунный свет и посыпал алмазной пылью. Она лежала на воде так же, как он минуту назад,  раскинувшись поплавком, только лицом вниз, глядя прямо на него через слой воды, пока ещё он не вынырнул... И когда Владик вынырнул, она тоже  плавно перевернулась, и теперь их разделяло меньше метра.

Глаза её были огромными. Тёмно-серыми, почти чёрными, но с такой глубиной, что казалось,  туда можно нырять бесконечно, как в тот самый омут, в котором черти водятся. На скулах застыли капли, и одна скатилась по губам,  полным, чуть припухшим, цвета лепестков дикой розы. Ни капли косметики, только естественная, первозданная красота, от которой перехватывало у него сейчас  дыхание...

— Привет, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим,  сиплым, как у подростка. Он откашлялся. — Ты что ... одна тут так далеко плаваешь?

Девушка улыбнулась. Улыбка у неё была странная,  уголки губ поднимались чуть медленнее, чем у обычных людей, и от этого казалось, что она знает какую-то вселенскую тайну, которую остальным не рассказывают, чтобы не испугались.

— Одна, — ответила она. Голос — низкий, грудной, с хрипотцой, которая не была похожа на простуду. Скорее, немного на древность. На то, как могли бы говорить волны, если бы у них был голос:

— А тебе самому не страшно так далеко заплывать и тоже  одному?

Владик хмыкнул, стараясь не показывать, как сильно его трясёт, то ли от холодной воды, то ли от её близости.

— Я то хорошо плаваю! И дыхание надолго задерживаю. А ты? — он оглядел её,  тонкие плечи, изящную шею, длинные руки, которые сейчас лениво разгребали воду. На ней был купальник,  не закрытый, и не открытый, а какой-то странный, из мягкой, облегающей ткани цвета мокрой бирюзы. Грудную клетку ее он не успел разглядеть: мешали волны. — Разве тебе не страшно? Тут дна уже нет, и течение сильное!

Она рассмеялась. Звонко, переливчато, почти по-детски, но в этом смехе слышалась такая уверенность, что Владику вдруг стало стыдно за свой вопрос.

— Я родилась у моря, — сказала она, подплывая ещё ближе. Теперь расстояние между ними было не больше вытянутой руки. — Плавать умела ещё раньше, чем ходить. Мне здесь не страшно. Здесь  мой дом!

Владик заметил, что она не держится за него, не пытается ухватиться за его плечо, как за спасательный круг. Она просто лежала на воде, как на мягкой перине, и волны даже не пытались её накрыть. Будто сама вода поддерживала её, убаюкивала, защищала...

— Я Володя, — вдруг выпалил он и тут же поморщился — слишком как-то официально. — Владик. В общем, просто Владик...

— А я... — она замялась на секунду, и в её глазах промелькнуло что-то вроде хитринки. — Ольга. Можешь называть меня Ольга...

Ему почудилось, что она сказала это как-то иначе. Что-то на «А» — «Альга»? Или «Ольва»? Но волна плеснула слишком громко, и её имя утонуло в шуме. Переспрашивать было неловко,  вдруг она подумает, что он плохо слышит или невнимательный. Да и какая разница? Ольга,  так Ольга... Красивое имя. Почти такое же красивое, как она сама...

— Хорошо, Ольга, — повторил он, пробуя это имя на вкус. — А ты надолго в Анапу? В отпуске?

Она опять рассмеялась, запрокинув голову. Волосы упали назад, открывая длинную шею с тонкой, почти прозрачной кожей, на которой билась маленькая жилка,  синенькая, такая  живая...

— Я всегда здесь, — сказала она, не глядя на него. — Я никуда не уезжаю. А ты... Ты, наверное, из Москвы? Из этого  большого города, где пыльно и душно, и все вечно куда-то бегут?

— Угадала, — удивился Владик. — По акценту? Или по тому, как я плаваю?

— По глазам, — ответила она и вдруг посмотрела на него так пристально, что он почувствовал, как краснеет,  сначала щёки, потом шея, потом грудь. Её взгляд скользнул ниже, по его плечам, по животу, где под водой угадывались кубики пресса, по бёдрам и задержался на секунду дольше, чем следовало. — У городских всегда такой взгляд. Голодный какой-то... Вы приезжаете на море и пытаетесь наглотаться счастья впрок, как будто его можно унести с собой в чемодане. А оно не уносится!

— А что тогда  уносится? — спросил он тихо, чувствуя, как между ними протягивается нить, тонкая, прозрачная, но такая прочная, что порвать её можно только вместе с жизнью.

— Ничего, — она пожала плечами. — Только воспоминания. И солёная кожа...

Наступила пауза. Чайка пролетела низко над водой, крикнула что-то обидное и скрылась за горизонтом. Владик вдруг понял, что ему отчаянно хочется произвести на неё впечатление. Показать, что он не просто какой-то парень с  «городским голодным взглядом», а настоящий мужчина, который может то, что другим не под силу.

— А хочешь, покажу, как я ныряю? — сказал он, и в голосе прорезалась мальчишеская бравада. — Я под водой могу почти минуту не дышать!
А то и больше. И глубоко ныряю! Можешь не верить, но в прошлом году в Египте я достал со дна маску, которую уронил турист,  там метров восемь было!

Она посмотрела на него с интересом,  не насмешливым, а изучающим, как зоолог на необычный экземпляр.

— Ныряешь, говоришь? — переспросила она лениво. — И долго можешь быть под водой?

— Минуту. Точно. Проверено...

— А больше?

— Нууу... никогда не пробовал как-то... Но если хорошо подготовиться, может, полторы смогу...

Она улыбнулась загадочной улыбкой, от которой у него как то сразу пересохло во рту, хотя вокруг была солёная вода...

— Давай посоревнуемся, — предложила она. — Кто дольше продержится под водой. Только глубоко, чтоб интересно было! Ты ныряешь, и  я ныряю. Кто вынырнет первым, тот проиграл!

— А приз какой? — спросил Владик, уже чувствуя азарт.

— Приз увидишь после, — она подмигнула ему, — быстро, как вспышкой. — Если, конечно, выиграешь!

И, не дожидаясь его ответа, набрала воздух,  шумно, глубоко, как делают только свободные ныряльщики и ушла под воду. Без всплеска, без лишних движений. Просто исчезла, растворилась в синеве, оставив на поверхности только расходящийся круг и прядь серебристых волос, которая тоже утянулась на дно за одну  секунду.

Владик секунду помедлил как бы давая девушке фору,  сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь,  но потом набрал в лёгкие побольше воздуха, сложил руки стрелкой и ушёл следом...

Под водой мир менялся сильно... Солнечные лучи пробивались сквозь толщу, превращаясь в зелёные, дрожащие столбы. Видимость была приличной, метра три-четыре, не больше. Дно он не видел, только темноту, уходящую вниз. Вокруг плавали мелкие рыбы,  белые, почти прозрачные, и водоросли тянулись к поверхности, как пальцы утопленников.

Он ждал, что увидит её сразу,  её светлые волосы должны были сиять даже под водой, как маяк. Но нет! Впереди была пустота... Справа тоже пустота. Слева внизу водоросли и ничего больше!

Владик начал погружаться, делая сильные гребки руками. Уши заложило, в голове появилось давящее, тяжелое ощущение,  но он терпел. Он думал: вот сейчас, сейчас она вынырнет из темноты, и он её догонит. Минута почти прошла. Он начал чувствовать, как лёгкие сжимаются, требуя воздуха. Ещё пятнадцать секунд,  язык онемел, перед глазами поплыли золотые мушки...

Надо выныривать!

Он рванул вверх, работая ногами из последних сил, и прорвал поверхность с громким хрипом. Воздух вошёл в лёгкие, как нож,  холодный, сладкий, спасительный. Он закашлялся, отплёвываясь, и сразу закрутил головой.

— Эй! — крикнул он. — Ольга! Я вынырнул! Я вынырнул первым, ты выиграла!

Тишина... Только волны лижут его подбородок, и чайки галдят на горизонте.

— Ольгаааа!

Никого...

Он подумал, что она, возможно, вынырнула раньше и теперь смеётся где-то за его спиной. Обернулся,  никого. Обвёл взглядом всю видимую гладь,  справа, слева, в сторону берега, в открытое море. Пусто. Только он один...

Сердце, которое только что колотилось от азарта, вдруг ухнуло куда-то в пятки...

— Ольга! — заорал он во весь голос, и в крике его была уже не шутка, а настоящая, животная паника. — Ольга! Хватит прикалываться!

Минута. Две. Три...

Он смотрел на часы, которые чудом не снял перед заплывом,  водонепроницаемые Casio, подарок отца на совершеннолетие. Стрелка секундомера ползла, и каждая секунда была сейчас,  как ему  пощёчина.

Четыре минуты!

Пять!

Владик нырнул сам, уже без всякого соревнования, просто чтобы найти её. Он плавал под водой, пока лёгкие не начали разрываться, шарил руками в водорослях, заглядывал в каждую тень. Ничего. Только песок, редкие ракушки и перекатывающиеся по дну камешки. Ни следа человеческого тела, ни серебряных волос, ни бирюзового купальника...

Когда он вынырнул в седьмой раз, зубы его стучали уже не от холода,  от ужаса. Он вдруг понял, что не знает о ней ничего. Ни фамилии, ни телефона, ни даже точно,  как её зовут. Он не знал, откуда она приехала, где остановилась, есть ли у неё родители, друзья, муж. Единственное, что он знал,  она была прекрасна, как сон, и она исчезла под водой на его глазах!

— Спасатели... — прошептал он онемевшими губами и изо всех сил поплыл к берегу.

Он греб так быстро, как никогда в жизни, не чувствуя ни рук, ни ног. Забултыхался в мелководье, поцарапал колени об камни, выбежал на пляж,  мокрый, дрожащий, и закричал:

— Спасатели! Срочно! Девушка утонула! За буйками! Там девушка под водой, она не выныривает уже пять минут! Быстрее!

Спасатели, парни лет двадцати пяти, с мощными плечами и скучающими лицами,  переглянулись. Старший лениво поднялся с шезлонга, сдвинул очки на лоб:

— Спокойно, парень. Давно было?

— Пять минут! Может, уже семь! Она нырнула и не вынырнула!

— Ты сам-то откуда? Выпил что ли?

— Не пил я совсем! Я с ней разговаривал! Она была совсем рядом! Светлые волосы, длинные, глаза огромные. Бикини бирюзовое. Нырять со мной поспорила и пропала!

Спасатель вздохнул, достал рацию, что-то пробормотал. Через пять минут подошла  лодка с мотором, и они отчалили в сторону буйков. Владик стоял на берегу, вцепившись в полотенце, и молился всем богам, которых не знал. Мальчишки с надувным кругом испуганно смотрели на него, пенсионерка в чепце мелко  крестилась...

Лодка плавала там, вдалеке, минут двадцать. Спасатели ныряли с масками, обшаривали дно, поднимали водоросли палками. Потом мотор затарахтел громче, и лодка пошла обратно.

— Нет там никого, — сказал старший спасатель, вылезая на берег. Вода стекала по его мускулистым ногам, но Владику было не до любования. — Мы весь квадрат обныряли! Дно чистое, видимость хорошая. Никакой девушки. Ни утонувшей, ни живой. Ты, парень, обознался, наверное. Солнце перегрело, галлюцинации может быть?

— Я не обознался! — заорал Владик. — Я с ней говорил! Она имя назвала! Ольга!

Спасатель пожал плечами...

— Ну, если она нырнула пять минут назад и не вынырнула, то должна была всплыть минут через сорок. Трупы всегда всплывают. Подождём до вечера. А пока не кричи, людей напугаешь!

Владик хотел вцепиться ему в горло, но сил не было. Он просто повернулся и медленно побрёл к своему полотенцу, чувствуя, как песок въедается в мокрую кожу, как солнце жжёт затылок, и как внутри, где-то под рёбрами, разрастается пустота...

Спасатели всё время поглядывали на него и о чем-то разговаривали тихо...

Они же сплавали на лодке, надев маски, погружались, осмотрели дно,  ракушечник, редкие пучки водорослей да пара медуз, похожих на дрожащие студенистые колокола. Ничего не было видно...Ни следа этой девушки. Ни тени на воде. Ни пузырьков воздуха!

— Может, она к соседнему пляжу уплыла? — пожал плечом старший спасатель, пряча глаза за зеркальными стеклами очков. — Не переживай, утопающих бы быстро заметили...

Владик кивнул, не желая больше ничего объяснять. Он уже начинал сам себе казаться сумасшедшим. Или наивным дураком, который принял солнечный блик на волне за девушку. Но блики не смеются гортанным смехом. Блики не пахнут,  а он запомнил этот запах. Соль, йод и что-то неуловимо сладкое, как ночные цветы на южном ветру...

Он сел на горячий песок, обхватив колени руками, и уставился на синюю гладь. До самого горизонта ничего,  ни лодок, ни купальщиков. Только чайки, что кричали так, будто смеялись над ним.

Он сидел на берегу до самого вечера. Смотрел на море, на буйки, на то место, где она исчезла. Никто так и не всплыл. Никакой девушки. Только чайки, только волны, только закат, который окрасил воду в цвет старой бронзы и меди, и маленький мальчик лет пяти пролез под ограждение и кинул в море камень, слышно было, как он  булькнул...

— Дядя, ты чего плачешь? — спросил мальчик, наклоняясь к Владику.

Владик потрогал щеку,  она была мокрой. То ли от морской воды, то ли от слёз.

— Ничего, — сказал он. — Вода в глаза попала!

Он поднялся, стряхнул песок и пошёл в город. В голове крутилось только одно: «Ольга»? Или не «Ольга»? Может, она сказала «Альга»? Или «Ольна»? Он ведь мог и ослышаться, волны так шумели...

А море за его спиной тихо смеялось гортанным, древним смехом, перекатывая гальку и обещая новые встречи тем, кто умеет ждать и верить в чудо...

Продолжение следует...