Говорит что-то?..

Я верчу головой.
— Чего?
Снова верчу.
— Не знаешь, про что я?
Киваю.
— Продолжаем. У меня полно, Алёшенька, сил.
Первый раз меня по имени называют. К чему это?
— Странно тебе, дорогуша, что так ласково тебя называю? — Тьфу ты, психолог доморощенный. — Может, мне искренне жаль тебя. Может такое быть? Не справиться тебе с этой страшной страстью. Пересиливает она тебя.
Удар по пяткам так, что я задыхаюсь от боли.
— А это тебе наказание! Что ж ты думал, когда трогал этих девочек?!
Еще удар. Полотенце как пенопласт скрипит по сухим губам, режет высохший язык. А-а-а! Еще удар! Соблюдает, тварь, какую-то четкую периодичность ударов — я не привыкаю к боли, она каждый раз внезапна.
________________________________________
— Так что там по притону? А?
Я пытаюсь что-то сказать, он снимает полотенце.
— Я не знаю ни о каком борделе! Это враньё! Я не участвовал в таком! — неслушающимся языком говорю я.
— А в чем участвовал?
— Ни в чем таком... — я не успеваю договорить.
— Ну, понял, Лёша, понял тебя, — он сделал жест рукой, мне вновь зажали рот и, накинувшись втроем, перевернули меня на спину.
Что они придумали, твари?! Улыбаются. Хрен с ними — так, честно говоря, легче: когда видишь их удары, хоть немного группируешься. Они привязывают руки к шконке, один садится на ноги. У того, которого этот Макс называет Зверь, непропорционально большая голова и отсутствующий, страшно-ледяной взгляд. Я выгибаюсь, потому что не могу согнуться, чтобы спрятаться от следующего удара.
Удар по яйцам, кроме болевых ощущений, страшен психологически. Яд, без эмоций. Макс похлопывает по руке арматурой и, размахнувшись, глядя мне в глаза, бьет плашмя. Живот втекает в позвоночник.
В соединении с механизмами — знания анатомии, представления о психологии. Я не оговорился, именно «представлениями», потому что если бы это было «знанием» — эффект был бы сильным и полным. А так — я понимал, что они делают, чем это продиктовано, даже в таких мелочах, как накинутая на лицо простынь. И этим я был сильнее их. Но ощущение боли, в отличие от психологических реакций, я отключить не мог и мучился нестерпимо.
— Не хочешь, значит, рассказывать про Сенную?! Хорошо! Ты думаешь, нам только это известно?!
Снова зашевелилось: страх, почему-то чувство возможной вины. Может, чаще всего жертвы от пыток соглашаются оклеветать себя из чувства вины? Рефлекторно роюсь в памяти — что же я такого сделал? И тут же откидываю эту мысль: бред! Не поддавайся!
Отвязывают молча мне руки (я пытаюсь сопротивляться), и втроем укладывают меня на живот. Что, суки, вы еще придумали?
— На Московском вокзале бродяжек за сладости насиловал? А?! Тебя спрашиваю, тварь?!
Фантазия руководителей не знала границ. На меня хотели повесить все самые грязные «висяки» района.
— Так вот сейчас! — удар плашмя по заднице, по всей видимости, той же арматуриной. — Эту палочку натру перцем и… — он оттянул пояс штанов, — и вставлю тебе в задницу. Ты даже не представляешь, как горячо тебе будет. Во-первых, твоя девственная попка порвется от неё, а во-вторых, перец по свежей ране усилит впечатления. Ну?! Будем говорить?!
Я замычал.
— Сними полотенце, — скомандовал Макс одному из своих опричников.
— Парни! Поверьте! — я вкладывал в интонацию максимум искренности. — Не моё это, не моё!
— Надень снова. Не понимает, ****ина!
И сильно, правда сквозь штаны, торцом надавил в задний проход.
— Перцем! Пойми, перцем натру и засуну тебе! У меня «добряк» на такие вещи есть! Всю жопу тебе разворочу!
________________________________________
Упоминание про «добряк» меня напрягло. Это значит — он согласовывает свои действия с ментами. Я живо представил, как «по-сухому» ребристая арматура, натертая перцем... Мне даже сложно это вообразить. И унижение, и страшная боль, когда на разорванную кишку попадает перец. Однажды мне в лицо распылили перцовый баллончик — я мучился несколько часов. А здесь... Не снимая штанов, он с силой давил и пробивал в задницу арматуриной, периодически ударяя по пяткам.
Я потерял счет времени. Оно для меня поделилось на промежутки ожидания ударов и отрывочных ругательств.
— Незадолго до тебя здоровяк был. Так его, ****ь, за два часа раскололи. Ты откуда ж крепкий такой? Держишься! Молодец, но недолго осталось!
Я понимал: всё продолжается больше четырех часов, и что-то мне подсказывало — близко к завершению. Цель не достигается. Смысла продолжать нет, спать хочется, да и они тоже устали. Старый всё чаще спрашивает: «Ну, че, заговорил?» — нервничает. Ему тоже не заснуть из-за этих развлечений. И вот — бинго!
— Ладно, на сегодня отдыхай. Продолжим завтра.
Макс с арматуриной уходит к себе, прячет её и переодевается. Меня отвязывают, и Зверь убирает за мной: простыня, полотенце и матрас — всё в моих вытекающих во время пыток слюнях. Я даже не представлял, сколько их может выделиться.
Еле встаю со шконки. Передвигаться могу только на носках. Пятки болят: если наступаешь на них, боль распространяется по всему телу, как свежий удар. Макс дает задание одному из парней не спать и следить за мной. Осмелев и умывшись, я прошу закурить. Мне дают пару сигарет, и я с наслаждением, почти высунувшись в «решку» (они же спортсмены — не курят, дым не переносят, для меня исключение), курю одну за одной. Немного успокаиваюсь.
Минут пять безостановочно пью из-под крана. Страшный сушняк, курево еще усугубило. У дверей кладу матрас и, скатав его, пытаюсь поспать. Но ни в каком положении я не могу расслабиться. Болит голова и всё тело: по отдельности каждый член и всё в общем. Ноги не вытянуть, не согнуть. Стоять надзиратель мне не дает. Приходится сидеть, и порой от усталости я вырубаюсь. Правда, от боли я просыпаюсь и вновь вижу Цербера, сидящего напротив и наблюдающего за мной.
Они боятся, чтобы я где-нибудь не раздобыл «мойку» и не повскрывал их. Да у меня и сил-то нет ничего сделать. Спите спокойно, уроды!