3 часть

ГЛАВА III
ДЭНИЕЛ БУН, СТРЕЛОК

На следующий день Дэниел Бун верхом на своем мощном гнедом коне направился к Холманс-Форду. Это место находилось примерно в восьми милях от Хиллсборо, и именно здесь каждую осень собирались молодые люди из поселения, чтобы поиграть в суровые игры фронтира.
Зоркие юноши с кремневыми ружьями с длинным стволом с нетерпением ждали этого состязания, чтобы проверить свое мастерство; крепкие борцы горели желанием помериться силами; и бегуны, и всадники, и пешие, и конные, — все стремились показать, на что они способны.
Солнце уже перевалило за полдень, когда житель лесной глуши добрался до брода, спешился и привязал свою клячу к дереву. Длинная вереница повозок с привязанными к колесам лошадьми стояла на берегу реки; поселенцы и их семьи собрались под деревьями. Отдельно от них были спортсмены с ферм и лесов, взрослые мальчики и мускулистые молодые люди; они стояли кучками и обсуждали вероятность каждого события. У подножия огромного тополя лежал сучок поменьше, чем все остальные. Когда Бун проходил мимо, с него посыпался град. И он замолчал, узнав Оливера Барклая, Эфа Тейлора и Сэнди Кэмпбелла.
— Ну что, ребята, — сказал первопроходец, — как дела?
Эф Тейлор ухмыльнулся.
— Пока не так уж много сделано, мистер Бун, — ответил он. — И даже с тем немногом, что мы успели сделать, у нас были проблемы с краснокожими.
Взгляд Буна упал на расчищенное место среди деревьев, где было построено несколько вигвамов. На шкурах, брошенных на землю, лежало с полдюжины настороженных шауни. К деревьям поблизости были привязаны несколько поджарых лошадей.
— Что случилось? — спросил лесной житель.
«У нас были прыжки, — сказал Эф, — и никто из индейцев в них не участвовал. Так что все выиграл Эбен Кларк. Потом был бросок камня, и здоровяк Сэм Даттон метнул его дальше всех, намного дальше остальных. Первым, что заинтересовало шауни, был заплыв. Нужно было переплыть реку и вернуться, старт по команде, все вместе». За это взялся проворный маленький краснокожий; он нырнул в воду, как стрела, и оказался отличным пловцом. Джордж Коллинз плыл впереди, и маленький шауни обогнал его, как рыба. Тогда Джордж начал вытягиваться, загребать воду руками и подтягиваться. Но он так и не догнал его, пока они не добрались до середины ручья на обратном пути. Сэнди тоже участвовал в гонке, — ухмыльнулся Эф. — Он считает себя хорошим пловцом, но когда Джордж и краснокожий возвращались, он все еще был на подходе. Как только Джордж догнал индейца, они оба столкнулись с Сэнди. А поскольку Джордж продолжил гонку и выиграл ее, шауни говорят, что вся эта затея была подстроена, чтобы выбить их из борьбы.
— Это не так, — с негодованием возразил Сэнди. — Если я кому и мешал, так это Джорджу Коллинзу. Я нырнул, чтобы не попасть под ноги индейцу, когда увидел, что он приближается, и врезался прямо в Джорджа.
— Из них только один понимает по-английски, не считая старой Серой Ящерицы, — сказал Оливер, — и это тот высокий парень в медвежьей шкуре. Мы постарались объяснить им суть дела, но они только качают головой и откровенно думают о нас плохо.
«Индейцы, — заявил Бун, — никогда до конца не поверят белому человеку. Может быть, это потому, что их так часто и по-разному избивали, что они решили, будто он не мог поступить с ними по-честному».
Борьба продолжалась, и здоровяк Сэм Даттон, мастер «каменного броска», с легкостью расправлялся с соперниками. Поскольку это не вызвало особого интереса из-за своей однобокости, церемониймейстер, коренастый мужчина с забавной внешностью, крикнул:
— Полагаю, теперь мы увидим, как эти выпендрежники готовятся к заезду. — Затем, понизив голос, обращаясь к тем, кто стоял рядом, добавил: — Индейцы всегда побеждают в таких гонках, и нашим парням должно быть стыдно, что они им это позволяют. Для белого это должно быть так же легко, как для краснокожего.
Эта жалоба была встречена смехом тех, кому она была адресована. Смех еще не стих, когда молодой шауни выбежал на лужайку. Он прикрепил к дереву на некотором расстоянии кусок раскрашенной коры, отошел на двадцать ярдов, развернулся, выхватил томагавк и взмахнул им, словно бросая вызов. Затем он отвел жилистую бронзовую руку назад, и топор со свистом полетел в цель, вонзившись в дерево на дюйм или больше.
При этих словах юных храбрецов раздался вопль; они бросали вызывающие взгляды направо и налево; но так как никто из белых, казалось, не был расположен соглашаться, была поставлена новая отметина. Другой шауни шагнул вперед и вытащил нож с тяжелым лезвием. Мгновение он взвешивал его в руке, затем метнул его вперед со скоростью молнии, прямо в сердце метки.
Раздался еще один возглас, и снова молодые дикари обвели всех торжествующими, вызывающими взглядами.
«Они считают, что ни у кого из вас не хватит духу на такое», — заявил церемониймейстер.
— Вот подожди, пока начнется стрельба, — ответил чей-то голос, и среди белых поднялся ропот. — Тогда мы им покажем.
— Что ж, вам стоит это сделать, — ответил толстяк. — Вы всю жизнь провели с винтовками в руках, и то, что вы умеете стрелять, — немалое достижение. Но, — и он погрозил им пухлым пальцем, — даже в этом не будьте слишком уверены. Может, ты не слышал, что Длинная Пантера сегодня здесь! И любой, кто знаком с этим молодым краснокожим, знает, что у шауни верный глаз и твердая рука.
И вот эти всадники, участвовавшие в костюмированном представлении, выехали на открытое пространство. Все до единого они были индейцами, раскрашенными и украшенными перьями.
«Ни один из вас! — укоризненно воскликнул толстый церемониймейстер, переводя взгляд с отряда уверенных в себе дикарей на круг лениво развалившихся молодых белых. — Ни один из вас ничего не смыслит в верховой езде, кроме того, как забраться в седло и сидеть там, как старая дама в кресле-качалке». Ни единого...
Но тут он остановился, потому что как раз в этот момент на открытое пространство выехал круглолицый юноша с веселым, добродушным лицом верхом на легкой белой лошади, такой толстый и непохожий на вспыльчивых скотов, на которых ездят шауни, насколько это можно было себе представить. При виде этого неожиданного появления поднялся рев; даже стоически настроенные дикари ухмыльнулись, иронически наслаждаясь ситуацией.
Церемониймейстер торжественно пожал вновь прибывшему руку.
— Молодой человек, — сказал он с благодарностью, — может, у вас и не так много шансов, но вы не теряете присутствия духа. Как вас зовут и как зовут это юное создание, на котором вы едете?
— Я Сэнди Кэмпбелл, — ответил добродушный юноша, — а это, — он похлопал толстую белую лошадь по шее, — Солдат, рабочая лошадь пятнадцати лет от роду, принадлежит человеку, на которого я работаю.
Зрители снова разразились смехом, но церемониймейстер поднял руку.
— Не вам смеяться, — заявил он. «Он старается, и это больше, чем кто-либо из вас готов сделать».
Раздался сигнал, и один за другим молодые храбрецы пустили своих лошадей в галоп. На полном скаку они спрыгивали с седел и, цепляясь за развевающиеся гривы, пробегали десяток или больше ярдов рядом с лошадьми, а затем ловко запрыгивали обратно. Затем они с ревом приближались к стартовой точке, резко и живописно поднимая передние копыта лошадей.
Все взгляды были прикованы к Сэнди Кэмпбеллу и его гладкому скакуну. Сэнди тихо скомандовал что-то белой лошади, и та спокойно подчинилась. Стоическим галопом он начал объезжать поляну. Движения лошади были размеренными, как у лошадки-качалки, и Сэнди сидел в седле совершенно невозмутимо, пока их со всех сторон приветствовали криками и смехом. Затем Сэнди перекинул правую ногу через широкую спину лошади и сел боком. Это было похоже на неуклюжее начало трюка, который исполняли шауни, и все засмеялись в предвкушении. Раздался хохот, когда толстяк соскользнул со своего насеста на землю.
Но если бы они присмотрелись повнимательнее, то заметили бы, что он спрыгнул с лошади с мягкой, отточенной грацией, а его длинные комичные прыжки рядом со спокойно скачущим Солдатом были легки, как прыжки резинового мячика. Затем, одним движением, выше, чем в прошлый раз, и не касаясь лошади, он снова оказался в седле, а Солдат остановился, взмахнул хвостом и сонно уставился на зеленую даль.
Не дожидаясь, пока удивленные возгласы поселенцев достигнут апогея, один из молодых шауни дернул поводья; его проворный скакун рванул вперед, как ветер, стрела вылетела из колчана, описала изящную дугу и воткнулась в землю. Лошадь на полном скаку бросилась к ней, храбрец спрыгнул с седла, одной рукой и одной ногой вцепился в стрелу, поднял ее и торжествующе взмахнул.
Солдат тут же пришел в движение; когда он разогнался до максимальной скорости, шляпа Сэнди отлетела в сторону, а за ней последовал длинный охотничий нож, упавший в дюжине ярдов от шляпы. Сэнди направил скачущую лошадь между ними, наклонился и поймал шляпу, а затем, мгновенно развернувшись, бросился в противоположную сторону и на ходу схватил рукоять ножа.
Крик, раздавшийся в ответ, эхом разнесся по всему Ядкину. Поселенцы осознали, что круглолицый юноша и его упитанная лошадь знают, что делают. Поэтому они с энтузиазмом приветствовали их и призывали стараться изо всех сил.
Индейцы демонстрировали один трюк за другим, и все они были выполнены с легкостью профессионалов и с полной самоотдачей. Но в их трюках было мало изобретательности, и в этом они сильно уступали белому мальчику. Каждый раз, когда они показывали что-то новое, он повторял это, добавляя что-то свое, и они оставались в недоумении.
Наконец один из них, самый лучший наездник, вырвался из строя и что-то крикнул Сэнди — очевидно, вызов. Пустив лошадь в галоп, он с большим трудом, пошатываясь и неуверенно держась в седле, поднялся на ноги и оставался в таком положении, пока не объехал круг, после чего спрыгнул на землю. Пока индейцы приветствовали этот дерзкий поступок, Сэнди снова пришпорил Солдата. Мальчик с легкостью поднялся на ноги, чему немало способствовали широкая спина зверя и его покачивание, как у лошадки-качалки. Сделав полный круг, он подпрыгнул, сделал сальто, ловко приземлился на спину, похожую на платформу, и снова встал на ноги. Затем, стоя на одной ноге, а другой крутясь в воздухе, он снова обежал вокруг.
Это стало последней каплей. Шони не могли надеяться на победу и отступили. Пока белые собирались вокруг Сэнди и его скакуна, Бун повернулся к Оливеру и Эфу.
«Полагаю, твой друг не учился этому в Каролине», — сказал он.
Оливер радостно рассмеялся.
«Нет», — ответил он. «Дома, в Шотландии, он работал наездником в цирке и уже некоторое время тренирует белую лошадь».
«Друзья! — обратился к собравшимся ведущий. — Время поджимает, а нам еще предстоит решить исход трех состязаний. Следующее — скачки на лошадях; участники выстроятся на старте».
Услышав этот призыв, Оливер Барклай соскочил с Хоука, своего длинноногого молодого коня, отвязал его и вскочил в седло. Так получилось, что, доехав до конца строя, он оказался рядом с высоким молодым шауни, которого Буну представили как человека, говорящего по-английски.
«Хм!» — сказал этот человек, быстро окинув взглядом лошадь. «Ты умеешь ездить верхом?»
Оливер кивнул. Юный храбрец ехал на костлявой длинноствольной лошади с маленькими ушами и порочной головой. Его оскаленные зубы сверкнули, когда он злобно огрызнулся на лошадей, находившихся в пределах досягаемости.
“Может быть, ты убежишь”, - рискнул шауни. Оливер снова кивнул, и в проницательных черных глазах храбреца мелькнуло удовлетворение.
“Здорово!” - сказал он. “Длинная Пантера побьет тебя в обоих”.
Оливер улыбнулся.
«Длинная Пантера — хороший наездник, — сказал он. — Мы много раз видели, как он усмирял диких лошадей и управлялся со скакунами. И он умеет бегать. Только вчера я видел, как он мчался по тропе, словно волк по следу антилопы. Но, — и мальчик покачал головой, — чтобы победить сегодня, даже Длинной Пантере придется выложиться по полной».
«Белый мальчик стреляет?» — спросил Длинная Пантера, но Оливер покачал головой.
— Не настолько, чтобы тягаться с экспертами, — ответил он. — Но сегодня есть несколько человек, которые будут стрелять из винтовок, Длинная Пантера, и их будет нелегко отвлечь.
Шони гордо вскинул голову.
«Красный человек победит, — сказал он. — Его глаз зорок, как у орла, а рука тверда, как голова гремучей змеи перед броском».
Церемониймейстер окинул взглядом шеренгу всадников. Затем он указал на одинокое дерево далеко у реки, на котором развевался флаг.
«Вы поедете туда, объедете его и вернетесь обратно, — сказал он. — А теперь, когда я сниму шляпу, начинайте».
Он еще раз окинул взглядом строй, чтобы убедиться, что все в порядке. Затем шляпа упала.
Лошади рванули вперед по тропе; их окутало облако пыли, и было трудно понять, кто впереди, а кто плетется в хвосте. Постепенно строй распался; бегуны начали растягиваться, самые быстрые вырвались вперед, а остальные отстали. У финишной черты пыль поднялась огромным столбом, и сквозь него показались всадники, несущиеся к финишу.
«Длинная Пантера лидирует! — воскликнул Эф Тейлор, напрягая зрение, чтобы разглядеть участников. — И скачет так, будто он сам — часть лошади».
— Я не вижу никакого молодого Нолла, — сказал Бун.
Сэнди Кэмпбелл пытался заслонить глаза от солнца, прикрыв их раскрытыми ладонями, и всматривался в пыльное облако, которое приближалось к ним.
— Я его вижу! — взволнованно закричал он. — Я его вижу!
— Где? — нетерпеливо спросил Эф.
— Он примерно на шестом всаднике — далеко позади, в пыли.
— Шестой! — воскликнул Эф, и его голос дрогнул от разочарования.
— Но он быстро приближается, — сказала Сэнди. — Ястреб несётся по земле, как кролик.
— Я вижу его! — закричал Эф. — Я вижу его! Но он не шестой — он четвёртый!
— С тех пор как я заговорил, он обогнал двоих, — сказал Сэнди, а затем с возгласом: «А вот и еще один отстал!» — «И еще один!» — закричал Эф, бросив свою любимую «Иеруша» и размахивая длинными руками. — Он второй!
— Видишь, Длинная Пантера оглядывается через плечо? — крикнул Сэнди. — Видишь, как скалит зубы — даже на таком расстоянии! Он такой же свирепый, как его уродливая лошадь.
Из пыли вынырнул костлявый скакун, на котором ехал шауни. Его размашистый шаг покрывал расстояние с поразительной скоростью, всадник низко склонился к шее коня, и его орлиные перья смешались с развевающейся гривой скакуна. Но если скакун индейца преодолевал расстояние одним махом, то Хоук преодолевал его на своих длинных ногах. Глаза молодого скакуна буквально светились от возбуждения, его широкие ноздри раздувались, копыта мелькали в ослепительной игре света, то приближаясь, то удаляясь, то поднимаясь, то опускаясь, его гладкая шкура была покрыта пеной.
— Осталось сто ярдов! — крикнул Сэнди.
— А нос Ястреба у колена Индейца! — прокричал Эф Тейлор, не переставая размахивать руками.
Длинная Пантера пригибалась все ниже и ниже, все белее и белее сверкали его зубы; все быстрее и быстрее стучали копыта его свирепого скакуна. Но ничто четвероногое не могло бы обогнать стремительного Ястреба с горящими глазами; никто из тех, кто когда-либо сидел в седле, не мог бы сравниться в решительности с мальчиком, который на нем скакал. За полдюжины мощных скачков Ястреб поравнялся с лошадью индейца, а затем вырвался вперед, и между ними засиял дневной свет. Когда он пересек финишную черту, то опережал соперника на добрых полдюжины ярдов.
Белый и красный всадники почти одновременно соскользнули с лошадей под одобрительные возгласы толпы. Прислонившись к тяжело вздымающейся груди своего скакуна, Длинная Пантера на мгновение застыл, глядя в лицо Оливеру Барклаю. Затем, не сказав ни слова, он развернулся, оставив лошадь на тропе, и зашагал к шатрам среди деревьев.
Толстый церемониймейстер не терял времени даром. Следующим этапом была стрельба на всех дистанциях из всех видов оружия. Мишени и ориентиры устанавливались с максимально возможной скоростью.
— Да, друзья, — во весь голос закричал дородный мужчина, обращаясь к толпе, собравшейся вокруг Оливера и Ястреба, — я знаю, что вы чувствуете, потому что сам чувствую то же самое. Это хороший мальчик и хороший жеребенок. Но давайте не будем отвлекаться. Сейчас нам предстоит перестрелка — перестрелка с винтовками или с луками и стрелами, в которой белый человек и его краснокожий брат будут использовать свое любимое оружие. Если белый хочет использовать лук, пусть использует, и да пребудут с ним удачи; если красный предпочитает винтовку, пусть берет ее и использует по своему усмотрению, полагаясь на свою храбрость и меткость.
Когда стрелки вышли вперед, держа в руках длинные ружья, толпа последовала за ними и выстроилась полукругом позади них. Несколько индейцев тоже вышли вперед, натянув тетивы своих длинных луков и положив в колчаны стрелы.
Одна за другой щелкали винтовки, звенели тетивы, одна за другой падали мишени, и один за другим падали поверженные стрелки. Эф Тейлор раз за разом продвигался вперед с «Иеруша» в руках. Он с нежностью прижимал гладкое цевье к щеке, и когда раздавался резкий звук старого оружия, это означало, что пуля попала точно в сердце мишени.
Через три четверти часа последний шауни был повержен, и, казалось, борьба развернулась между Эфом Тейлором и седовласым, зорким охотником из тех мест, что ближе к хребту. Они сражались не на жизнь, а на смерть, и ни один из них не мог превзойти другого. Звон бокалов, стук мяча, падение жезла или монеты, задувание свечей — все это повторялось с монотонной регулярностью, но в конце концов все это нарушило появление фокусника Серой Ящерицы. С амулетами из черепов и когтей, с мешочками, наполненными могущественными оберегами, с посохом в руке и с презрительным блеском в своих облезлых глазах он направился к месту, где стояли стрелки.
— Что за ребячество! — воскликнул он. — Что за забава для деревенских увальней! Снова и снова вы повторяете то, что уже делали. И ничего не выходит. Шони собирается уходить! Но прежде он хотел бы показать своему белому брату то, что, по его мнению, является настоящим испытанием мастерства. Затем он обратился к церемониймейстеру: «Такова воля белого человека?»
Дородный чиновник почесал в затылке.
«Это противоречит всем правилам, о которых я когда-либо слышал, — заявил он. — Но я за то, чтобы они это сделали. Что скажете, ребята?»
Поселенцы одобрительно загудели: всем не терпелось увидеть, на что способен краснокожий стрелок.
Серая Ящерица повернулся и махнул рукой в сторону небольшого отряда дикарей, угрюмо стоявших в стороне.
— Длинная Пантера, черт возьми! — воскликнул Эф, с любопытством наблюдавший за индейцами.
«Я думал, он так разозлился из-за того, что его обошли в скачках, что вообще не собирался стрелять, — сказал старый охотник, который стоял рядом с Эфом. — Но вот он идет, гордый, как волчица с семью волчатами, и собирается перестрелять всех на свете, если это вообще возможно».
Длинноногий Пантер шел с высоко поднятой головой и лицом, словно отлитым из бронзы, — настолько оно было лишено всякого выражения. Но его проницательные, быстрые глаза горели огнем и бросали дерзкие вызовы. Он держался как человек, чувствующий себя хозяином положения.
«Серая Ящерица хорошо сказала, — сказал он. — Стрелять по палкам и огням — занятие для папуасов, а не для воина. Я прошу всего один выстрел, а потом пусть любой из вас сделает то же самое, и я с радостью скажу, что белый человек лучше шауни».
Пока он говорил, его зоркий взгляд скользил по деревьям. На огромной сухой ветке дуба, рядом со стволом, сидела серая белка, распушив пушистый хвост и поглаживая себя передними лапками по усам.
— Живой трофей! — сказал Длинная Пантера, натягивая тетиву. — Я проткну ей кожу на затылке и пришпилю к дереву.
Не успел он замолчать, как стрела достигла своей цели, и в следующее мгновение белка, пришпиленная точно так, как и говорил стрелок из племени шауни, начала вырываться.
В толпе воцарилась тишина; и когда мальчик проворно взобрался на дуб и освободил белку, церемониймейстер заговорил.
“Мужчины, это был хороший выстрел. А теперь говорите громче. Кто-нибудь из вас может сделать подобное?”
Эф и старый охотник качали головами, когда вперед вышел Дэниел Бун.
«Этот храбрец, — медленно произнес Бун, — сделал хороший выстрел. Никто не станет с этим спорить. Но это была уловка».
Все взгляды были прикованы к нему; Длинная Пантера посмотрел на него с нескрываемым презрением.
«Выстрел, — сказал молодой воин, — был метким, и его видели все».
Бун кивнул.
«Но при всем при том это был трюк, — сказал он. — Такой выстрел можно сделать только из лука. Стрелок не может пригвоздить белку к стволу дерева пулей из ружья, Длинная Пантера, и ты прекрасно это знаешь».
Среди белых поднялся ропот: такой взгляд на проблему вызвал у них полное одобрение.
— Но, — хладнокровно продолжил Бун, — вы сказали, что, если кто-то из нас сможет сделать то же самое, вы признаете свое поражение. — Он взвесил в сильных руках тяжелую винтовку, и на его загорелом лице появилась улыбка. — Что ж, хорошо. Чтобы сравняться с вашим трюком, который невозможно проделать с помощью винтовки, я сделаю то, что невозможно сделать с помощью стрелы.
На берегу реки возвышалось огромное эвкалиптовое дерево; на ветке, чуть выше человеческого роста, сидела рыжая белка и щурилась на собравшихся своими маленькими хитрыми глазками. Тяжелое ружье начало подниматься, целясь в белку.
 
CHAPTER III
DANIEL BOONE, MARKSMAN

Mounted upon his powerful bay horse, Daniel Boone the following day rode toward Holman’s Ford. This point was some eight miles from Hillsboro, and it was here that the young men of the settlement met each fall for their hardy frontier games.
Keen-sighted youths, bearing long barrelled flint-locks, eagerly awaited this, the test of their skill; sturdy wrestlers burned to match their thews against each other; and the runners, both horse and man, were equally anxious to show their quality.
The sun had reached high noon when the backwoodsman reached the ford, dismounted and tied his nag to a tree. A long line of wagons, the horses tied to the wheels, stood on the river bank; the settlers and their families were gathered beneath the trees. Apart from these were the athletes of farm and forest, well-grown boys and brawny young men; they stood about in knots and discussed the probabilities of each event. A smaller knot than any of the others stood at the foot of a huge cottonwood; a hail went up from this as Boone went by; and he paused as he recognized Oliver Barclay, Eph Taylor and Sandy Campbell.
“Well, youngsters,” said the pioneer, “how is it going?”
Eph Taylor grinned.
“There ain’t been much done yet, Mr. Boone,” said he. “And even with the little we’ve gone through, we’ve had trouble with the redskins.”
The eyes of Boone went to a cleared space among the trees where a number of lodges had been erected; upon some skins, thrown upon the ground, lay a half score of keen-looking Shawnees. To the trees near by were fastened a number of rangy-looking horses.
“What’s wrong?” asked the backwoodsman.
“We’ve had the jumps,” said Eph, “and none of the Indians entered for them. So Eben Clarke won ’em all. Then there was the throwing of the stone and big Sam Dutton put it further than any one else, by a good bit. The first thing the Shawnees took any interest in was the swim. It was across the river and back, to start at the word and all together. A slippery little redskin entered for that; he got into the water like a streak; and he was a real good swimmer. George Collins was off in the front and the little Shawnee went by him like a fish. Then George began to stretch out and grab the water in armfuls and pull himself after him. But he never caught him till they got to the middle of the stream on the way back. Sandy here was in the race,” and Eph grinned. “He thinks he’s a swimmer, but he was still on the way over when George and the redskin were coming back. Just as George caught the Indian they both ran afoul of Sandy. And because George went ahead from that on and won the race the Shawnees say the whole consarned thing was a put up job to beat them out of the race.”
“And it’s not so,” said Sandy, with indignation. “If I interfered with anybody it was with George Collins. I dived to get out of the Indian’s way when I saw him coming and I went straight into George.”
“There’s only one of them who understands any English, beside old Gray Lizard,” said Oliver, “and that’s the tall fellow covered with the bearskin. We took the trouble to explain the matter to them; but they just shake their heads and candidly think the worst of us.”
“Injuns,” stated Boone, “can never be got to quite believe the white man. Maybe it’s because they’ve been beaten so often and in so many ways that they’ve come to think that he can’t have played fair with him.”
The wrestling was now going forward, and big Sam Dutton, he of the “stone throw,” was disposing of opponent after opponent with ease. There being little interest manifested in this because of its one-sidedness, the master of ceremonies, a stout, humorous-looking man, called out:
“I reckon we’ll now have the fancy riders out getting ready.” Then in a lower tone to those near him, “This is a thing the Injuns always win, and our boys ought to be ashamed of themselves for letting ’em. Trick riding ought to be as easy for a white as a redskin.”
This complaint was greeted by a laugh from those at whom it was aimed; and the laugh was still echoing when a young Shawnee ran out and across the green. To a tree some distance away he affixed a mark of painted bark, then he paced off a score of yards, turned, drew a tomahawk and waved it as though in challenge. Then the sinewy, bronzed arm went back and the hatchet whizzed through the air; true and fair it struck the mark, burying itself an inch or more in the tree.
A yell went up from the young braves at this; there were challenging glances thrown right and left; but as none of the whites appeared disposed to accept, a fresh mark was put up. Another Shawnee stepped forward and drew out a heavy-bladed knife. For an instant he balanced it in his hand, then launched it forward like a lightning flash, straight to the heart of the mark.
Another whoop arose, and again the triumphant challenging glances went around from the young savages.
“They reckon there ain’t none of you got it in you to do a thing like that,” stated the master of ceremonies.
“Just you wait till the shooting,” answered a voice, and a murmur went up from among the whites. “We’ll show ’em then.”
“Well, you ought to,” answered the stout man. “You’ve lived all your lives with rifles in your hands, and it’s not much to your credit that you can shoot. But,” and he waved one pudgy finger at them, “don’t be too sure of the shooting, even at that. Maybe you ain’t heard that Long Panther is here to-day! And anybody that’s acquainted with that young redskin knows a Shawnee with a good eye and a steady hand.”
Here those horsemen entered for the fancy riding galloped out into the open space. To a man they were Indians, in all the bravery of paint and plumes.
“Not a single one of you!” exclaimed the fat master of ceremonies, reproachfully, his gaze going from the array of confident savages to the circle of lolling young whites. “Not a single one; not a thing do you know about riding but to get into the saddle and sit there like an old dame in a rocking-chair. Not a single——”
But there he paused, for just then there rode into the open space a round-bodied youth with a cheerful, good-natured face, and mounted upon an ambling white horse, as fat and unlike the fiery brutes bestridden by the Shawnees as could well be imagined. A roar went up at sight of this unexpected entry; even the stoical savages grinned in ironic enjoyment of the situation.
Gravely the master of ceremonies shook the newcomer’s hand.
“Young man,” said he, gratefully, “you may not have much chance, but you have got pluck. What’s your name and the name of that young animal you’re a-riding?”
“I’m Sandy Campbell,” replied that good-natured youth, “and this,” patting the fat white horse on the neck, “is Soldier, a plow horse, fifteen years old, belonging to the man I work for.”
Another shout went up from the by-standers; but the master of ceremonies held up his hand.
“It’s not your turn to laugh,” stated he. “He’s making a try; and that’s something more than any of you have the enterprise to do.”
The word was given; one after another the young braves set their horses into a gallop; when at full speed they leaped from the backs of their mounts and, clinging to the streaming manes, ran a dozen or more yards by their sides; then with agile swings they were astride them once more. Then with a rush they approached the starting point, bringing up sharply and in picturesque fashion, the front hoofs of the horses pawing the air.
All eyes now turned upon Sandy Campbell and the sleek sided Soldier. Quietly Sandy gave the white horse the word and calmly the placid beast obeyed. At a stoical gallop he began circling the clearing; his movements were as regular as those of a rocking-horse; and Sandy sat him in total unconcern while shouts and laughter greeted them on every hand. Then Sandy threw his right leg across the horse’s broad back, sitting him sideways; it looked like an uncouth beginning of the feat performed by the Shawnees and a titter of expectancy began. This changed to a roar of derision as the fat boy slid from his perch to the ground.
But if they had watched keenly, they would have perceived that he alighted with a soft, practiced accuracy; also that the long comic bounds which followed at the side of the calmly galloping Soldier were really as light as those of a rubber ball. Then with one higher than the others, and never putting a hand upon his horse, he was upon its back once more; and Soldier drew up, switching his tail and regarding the green distance with sleepy eyes.
Without waiting for the surprised applause of the settlers to grow to the height it naturally would have reached, one of the young Shawnees shook his rein; his nimble steed darted away like the wind, an arrow flew ahead, performed a graceful arch and stack in the ground. Racing at full speed the horse swooped down upon it; clinging with one foot and one hand the brave stooped, caught the feathered shaft, and recovering, waved it above him triumphantly.
Soldier was at once put into motion; when he had attained his best speed, Sandy’s hat flew ahead to one side, and a long hunting knife followed, falling to the other side, but a dozen or more yards further along. Heading his galloping horse between these, Sandy stooped and caught the hat; then recovering like a flash, he threw himself to the opposite side, gripping the shaft of the knife as he sped by.
The shout which greeted this made the echo from across the Yadkin ring lustily; the settlers now awoke to the fact that the round-faced youth and his fat plow horse knew what they were about. And so they eagerly acclaimed and urged them to do their best.
Trick after trick of horsemanship was performed by the Indians, and all with the ease of experts and the dash of perfect confidence. But their feats showed little imagination, and in this those of the white boy were vastly superior. Each time they displayed something new he duplicated it with an added touch, leaving them open-mouthed and aghast.
At last one of them, and their finest rider by far, broke from the line and called something to Sandy, a something which was evidently a defiance. Putting his horse to gallop, he, with much effort, swaying and uncertainty, got upon his feet and there remained until he had completed the circle, when he leaped to the ground. While the yells of the Indians were still greeting this bit of daring, Sandy started Soldier once more. With perfect ease, and greatly helped by the beast’s broad back and its rocking-horse motion, the boy got upon his feet; after making a complete round, he leaped up, turned a somersault, alighted expertly upon the platform-like back, and once more stood erect; then standing upon one foot and with the other twiddling in the air, he galloped around once more.
This was the last straw. The Shawnees could not hope to outdo this, and so retired. While the whites gathered about Sandy and his steed, Boone turned to Oliver and Eph.
“I reckon your friend didn’t learn them things in Carolina,” said he.
Oliver laughed, delighted.
“No,” he replied. “At home, in Scotland, he was a rider in a circus; and he’s been practicing and training the white horse for some time.”
“Friends!” called the master of ceremonies, “the time is drawing on, and as there are three contests still to be decided, we’d best get at them. The race for horses is next; riders will line across the trail.”
At this summons, Oliver Barclay sprang from Hawk, his long-legged young horse, untied and mounted him; and as it happened as he rode to the end of the forming line, he found himself next the tall young Shawnee whom they had pointed out to Boone as being able to talk English.
“Umph!” said this personage, his swift eyes running over the points of the horse. “You ride?”
Oliver nodded. The young brave bestrode a bony, long barreled horse with small ears and a wicked head. Its bared teeth gleamed as it snapped viciously at the horses within reach.
“Maybe you run,” ventured the Shawnee. Again Oliver nodded; and a glint of satisfaction came into the keen black eyes of the brave.
“Heap good!” said he. “Long Panther will beat you in both.”
Oliver smiled.
“The Long Panther is a good rider,” said he. “We have seen him many times break the wild horse, and manage the swift one. And he can run. Only yesterday I saw him flying along the trail like a wolf in the track of an antelope. But,” and the boy shook his head, “to win to-day, even Long Panther must do his best.”
“White boy shoot?” asked Long Panther; but Oliver shook his head.
“Not enough to match myself against experts,” said he. “But there are a few who will handle the rifle to-day, Long Panther, whom it will not be easy to draw away from.”
The Shawnee lifted his head proudly.
“The red man will win,” said he. “His eye is like the eagle’s, his hand as steady as the head of a rattlesnake before it strikes.”
The glance of the master of ceremonies ran along the line of horsemen. Then he pointed to a lone tree far down the river trail from which a flag was flying.
“You ride to that, around it, and back,” said he. “And now, when I drop my hat, you start.”
Once more the glance went along the line to assure him that all was still as it should be. Then the hat fell.
With a rush the horses shot forward along the trail; a cloud of dust overhung them and it was hard to tell who led or who trailed in the rear. Then little by little the compactness of the mass was lost; the runners began to stretch out, the swift going to the front, and the others falling back. At the flag the dust ascended in a great column; then the riders were seen plunging through it on the way to the finish.
“Long Panther in the lead!” cried Eph Taylor, straining his eyes to make out the contestants. “And he’s riding like as if he was part of the horse.”
“I don’t see anything of young Noll,” said Boone.
Sandy Campbell was trying to keep the sun out of his eyes by holding his outspread hands over them; he searched the dusty cloud as it rolled toward them.
“I see him!” he shouted, in high excitement. “I see him!”
“Where?” demanded Eph, eagerly.
“He’s about the sixth rider—far back in the dust.”
“Sixth!” cried Eph, and his voice was husky with disappointment.
“But he’s coming along swiftly,” said Sandy. “The Hawk is stretching over the ground like a rabbit.”
“I see him now!” shouted Eph. “I see him! But he’s not sixth—he’s fourth!”
“He’s passed two of them since I spoke,” said Sandy, and then with a whoop, “There goes another to the rear!”“And still another!” cried Eph, dropping his beloved Jerusha and waving his long arms. “He’s second!”
“Do you see Long Panther look over his shoulder?” called Sandy. “See how his teeth show—even at that distance! He looks as vicious as that ugly brute of a horse of his.”
Whirling out of the dust came the bony steed ridden by the Shawnee; its sweeping stride covered the ground with astonishing speed, its rider was bent low over its neck, his eagle plumes mingling with the steed’s flying mane. But if the stride of the Indian’s steed ate up the distance, the long legs of Hawk devoured it. The eyes of the young animal fairly flowed with excitement; his wide nostrils showed red; his flying hoofs made dazzling play as they flashed and reflashed, in and out, up and down; his sleek hide was flecked with foam.
“One hundred yards to go!” cried Sandy.
“And the Hawk’s nose is at the Injun’s knee!” shouted Eph Taylor, arms still waving madly.
Lower and still lower bent Long Panther, whiter and whiter gleamed his teeth; faster and still faster flew the thundering hoofs of the wicked looking steed. But nothing on four feet could have outstepped the rush of the flame-eyed Hawk; no one who ever sat in a saddle could have outdone in determination the boy who bestrode him. In a half dozen mighty bounds the Hawk was nose and nose with the horse of the Indian; and then he was ahead, daylight showing between them true and fair; when he flashed by the finish he was a winner by a good half dozen yards.
White boy and red slipped from their horses almost side by side as the roar of applause went up from the crowd. Leaning against the heaving side of his mount, the Long Panther stood for a moment staring into the face of Oliver Barclay. Then, without a word, he turned, leaving his horse standing in the trail and strode toward the lodges among the trees.
Amid the tumult of shouting the stout master of ceremonies was not idle. The next event was the shooting at all distances—and with all weapons; and the targets and marks were set up with all possible speed.
“Yes, friends,” cried the stout man at the top of his voice, addressing a throng gathered about Oliver and the Hawk, “I know how you feel, for I feel just that way myself. It’s a good boy and a good colt. But let’s get ahead with things. Now we have the shooting on our hands—shooting with rifles or with bows and arrows, the white man and his red brother to have the use of his favorite weapon. If a white wants to use a bow, let him do so and the fates prosper him; if a red prefers a rifle, let him take it by all means and use it to the best of his courage and eyesight.”
As the riflemen came forward, each with his long weapon in his grip, the throng followed and formed a sort of half circle behind them. Several of the Indians also advanced, their long bows tautly strung, their quivers full of arrows.
One by one the rifles cracked, and the bowstrings sang; mark after mark was shot away, and marksman after marksman fell back defeated. Eph Taylor advanced time after time, Jerusha in his hand; fondly he’d cuddle the smooth stock against his cheek, and when the old weapon’s sharp voice rang out, it was to announce the planting of a bullet in the heart of the target.
After three-quarters of an hour the last Shawnee was eliminated; and the struggle seemed between Eph Taylor and a gray-haired, keen-eyed hunter from the region toward the ridge. It was nip and tuck between this pair; neither seemed able to perform a feat which the other could not duplicate. The ringing of the shots, the spatting of the ball, the fall of wand or coin, or the snuffing out of candles went on with monotonous regularity; but at length this was broken by the appearance of the magician, Gray Lizard. With his amulets of skulls and claws, and pouches filled with potent charms hanging from him, his staff in his hand and his ratty old eyes filled with contempt, he advanced to the place where the riflemen were standing.
“What child’s work!” cried he. “What pastime for the papooses of the village! Again and again do you repeat what you have done before. And nothing comes of it. The Shawnee is about to go! but before he goes he would like to show his white brother what he thinks is a real test of skill.” Then to the master of ceremonies, “Is it the white man’s will?”
The stout official scratched his head.
“It’s against all the rules that I ever heard tell of,” he announced. “But I’m for letting them do it. What do you say, lads?”
A shout of assent went up from the settlers; for all were eager to see what the redskin marksman would do.
The Gray Lizard turned and held up one hand toward the little knot of savages who stood in a gloomy array at one side.
“Long Panther, by jickety!” said Eph, who had been looking toward the Indians, curiously.
“I thought he was so tarnal mad at being licked in the hoss race that he didn’t mean to shoot at all,” said the old hunter who had been pressing Eph close. “But here he comes, as proud as a she wolf with seven pups, and a-meaning to outshoot all creation if it can be done any way at all.”
Long Panther advanced with erect head and a face like bronze, so utterly devoid of expression was it; but his keen swift eyes were full of fire and insolent challenge. His manner was that of one who felt himself master of the situation.
“The Gray Lizard spoke well,” said he. “To shoot at sticks and lights is work for the papoose, and not for the warrior. I ask but one shot; and then let any of you do as well, and I am content to say the white man is better than the Shawnee.”
As he spoke his swift eyes went about among the trees; upon a huge dead limb of an oak, near to the trunk, sat a gray squirrel, his bushy tail held erect, his deft forepaws stroking his moustache.
“A live mark!” said Long Panther, as he fitted an arrow to his string. “I will take it through the skin at the back of its neck and pin it to the tree.”
Almost before he ceased to speak, the arrow flew upon its mission; and the next instant the squirrel, pinned exactly as the Shawnee marksman had said, was struggling for release.
A hush fell upon the crowd; and as a boy nimbly ascended the oak and liberated the squirrel, the master of ceremonies spoke.
“Men, it was a good shot. And, now, speak up. Can any of you do the like?”
Eph and the old hunter were shaking their heads when Daniel Boone stepped forward.
“The brave,” said Boone, slowly, “has made a good shot. No one will gainsay that. But it was a trick.”
All eyes were upon him; Long Panther gave him a look of fierce disdain.
“The shot,” said the young warrior, “was fair, and was seen by all.”
Boone nodded.
“But for all that it was a trick,” said he. “It was a shot that can be made only with an arrow. A marksman can’t pin a squirrel to a tree trunk with a rifle bullet, Long Panther, as you know very well.”
A murmur went up from the whites; there was an eager assent to this way of looking at the matter.
“But,” continued Boone, coolly, “you said that if any of us could do as well, you’d admit yourself beaten.” He balanced his heavy rifle in his strong hands, a smile upon his bronzed face. “Very well. To equal your trick shot which cannot be done with a rifle, I will do one which can’t be done with an arrow.”
A huge gum tree reared its mighty head upon the river bank; upon a limb part way up lay a red squirrel, blinking at the assemblage with his shrewd little eyes. The heavy rifle began to lift toward this mark.