Грань света. Гл. 14. Тетради с чердака

В школьные и университетские годы я часто проводил лето на даче. Там я оставался в основном с бабушкой и её сестрой, тётей Аней. К тому времени многое на участке преобразилось — дедушка успел достроить большой, удобный дом. Он погиб по нелепой случайности. Об этом я не люблю вспоминать.

О нём у меня остались самые тёплые воспоминания. Он родился в Черкасской области, в пятнадцать лет уехал в Одессу учиться на машиниста. С началом войны его призвали механиком-кочегаром на Балтийский флот. После войны он служил в Кронштадте, часто бывал в Ленинграде. Был красивым молодым человеком — девушки бегали за ним, но он выбрал мою бабушку и прожил с ней всю жизнь.

Я помню его уже невысоким, полным, почти без волос.
— Никогда не мой голову холодной водой, Данечка, — повторяла бабушка. — Видишь, дедушка мыл и облысел.

На руках и груди у него были выцветшие морские татуировки. У него был мягкий, добрый характер и золотые руки — он умел всё: от починки до создания красоты. На стене времянки когда-то висела картина, которую он нарисовал сам: три кота сбивают палками яблоки. Ни дедушки, ни мамы уже нет. А картина до сих пор лежит на антресолях — тихий след детства.

Он меня боготворил.
— Всё это Данечке, — говорил он, заканчивая очередную постройку.

Соседи шли к нему за советом и помощью. Угощали его пузырьком. Бабушка злилась и гордилась одновременно. Он ушёл рано, когда я учился в четвёртом классе, и остался в памяти сильным и весёлым.

Бабушка была необыкновенной женщиной. В молодости — высокая, светловолосая, с ясными голубыми глазами. Даже в старости это ощущалось. В семье она была третьей дочерью, но фактически лидером.

Её характер проявился рано. Как-то в детстве она уговорила прадеда вырезать ей деревянное пасхальное яйцо — неотличимое от настоящего. И на Пасху разбила им все детские яйца, забрав выигрыш себе. Обман раскрыли быстро — и бабушка едва успела спастись от заслуженной взбучки.

Зимой, по колено в снегу, она ходила в школу за восемь километров и всегда была первой ученицей. Жажда знаний в ней была непреодолимой.

Но самая удивительная история её жизни связана с войной. Бабушке было семнадцать, когда началась блокада Ленинграда. Голод, холод и смерть стали повседневностью, но люди продолжали работать — нужно было держать фронт. Один из начальников, заметив её хрупкость и упорство, взял её курьером: она бегала между цехами, разнося распоряжения.

Однажды во дворе цеха собрались одиннадцать начальников. Бабушка стояла рядом, когда началась бомбёжка. К обстрелам давно привыкли, страх притупился. Но в какой-то момент она вдруг почувствовала: нужно бежать. Она успела пробежать около пятнадцати метров и укрыться за углом. Раздался свист — и сразу страшный взрыв.
Когда бабушка осторожно выглянула, все одиннадцать лежали мёртвыми, а на месте совещания зияла воронка, из которой поднимался дым. Всё произошло за секунды.

Завеса тайны, окружавшая интуицию бабушки и колдовской, порой колкий взгляд тёти Ани, приоткрылась для меня в школьные годы. Мне было около четырнадцати. В Советском Союзе старые вещи не выбрасывали — их свозили на дачу. Там они годами пылились на чердаках и в подвалах: старая обувь, игрушки, патефон, разбитые зеркала. Эти предметы казались мне не просто забытыми — в них жило что-то скрытое.

Однажды на чердаке я нашёл несколько старых тетрадей. Они были исписаны мелким аккуратным почерком, в дореволюционной орфографии: твёрдые знаки, непривычные буквы — будто из другого времени. Я открыл первую тетрадь и прочёл строку, которая сразу врезалась в память:
«На море-океане, на острове Буяне
Лежит бел-горюч камень Алатырь».

А дальше шли заговоры, привороты, заклинания, чары — от грыжи, на любовь, на остуду, от лихого человека, от бешеной собаки. Я почувствовал, как у меня учащённо забилось сердце.

Я показал тетради бабушке.
— Где ты это нашёл? — спросила она с неудовольствием. — Положи обратно.
Тётя Аня сразу поддержала её:
— Сделай, как бабушка сказала.

Обе будто хотели закрыть эту тему. Но любопытство оказалось сильнее. Со временем я узнал: по семейным преданиям наши предки пришли на Псковщину из Польши или Западной Беларуси. Их считали знахарями. Заговоры аккуратно записывали в тетради. Бабушка называла это «даром», который передавался по женской линии.

После революции такие вещи стали опасны. Прабабка спрятала тетради, не решившись их уничтожить. Так же поступила и бабушка. Я же, решив, что такие вещи не могут просто так тлеть, забытые на чердаке, забрал их с собой в город. Со временем я о них забыл.

Позже у меня впервые возник вопрос: может ли этот «дар» передаваться по мужской линии?
Оказалось — может.
Несколько лет спустя, уже после университета, знакомая мамы попросила меня позаниматься английским с её дочерью.
— Танька совсем от рук отбилась. Может, хоть ты ей мозги вправишь.

Мне было двадцать три, я только начал аспирантуру и согласился помочь ей с учёбой. Это был мой первый опыт преподавания. Таня — шестнадцатилетняя, светловолосая, с солнечными глазами — переживала подростковый бунт и учиться не хотела. Меня раздражала её лень. Терпения мне тогда не хватало.

В те годы я увлекался русскими поверьями, демонологией, фольклором. И однажды снова наткнулся на старые тетради. Мне казалось, что за мифами и ритуалами скрывается какая-то древняя сила.

И тогда я совершил глупость. Я решил использовать заговоры на ученице — хотел, чтобы она влюбилась и начала лучше заниматься. Теперь мне ясно, насколько это было недопустимо. Но в то время результат казался оправданием средств.

Через некоторое время Таня вернулась с хорошо выполненным заданием. Однако её тетрадка была в каком-то беспорядке: страницы были покрыты пятнами, а буквы расплылись.
— Надо опрятно вести свои записи, — сказал я строго, пытаясь скрыть недовольство. — Даже представить себе не могу, что ты с ней делала!

Неожиданно Таня вскочила, заплакала и, не сказав ни слова, выбежала из комнаты. Через несколько мгновений я услышал, как хлопнула дверь. Мне стало стыдно за свою грубость. Она не появлялась несколько дней, пока однажды не позвонила её мама, тётя Марина.
— Ты должен научиться вести себя с учениками, Даня, — сказала она назидательно.

Оказалось, что Таня влюбилась в меня, как влюбляются подростки: всем сердцем, без меры, без защиты. Тетрадка стала её талисманом — она не расставалась с ней ни на минуту: ела с ней, спала и даже брала её с собой в ванну. После моей грубости любовь в ней смешалась с обидой, и справиться с этим она не могла.

Я пытался извиниться: звонил, приходил к ней домой — всё тщетно. Таня, как запутавшийся ребёнок, не могла ни отпустить меня, ни забыть. Она лежала в комнате, отказывалась есть и избегала встреч с подругами. Её разрывали эмоции — а сделать я ничего не мог.

Спустя какое-то время я вспомнил о старых тетрадях на антресолях. Встав на стул, я достал их одну за другой.

Бумага пахла сухой стариной. Перелистывая страницы, я нашёл заговор на остуду и тихо прочитал его, стараясь вложить в слова раскаяние и сочувствие.
Через несколько дней Таня вернулась. Напряжение исчезло, и занятия стали спокойными и сосредоточенными.

Через пару месяцев она успешно сдала экзамен и поступила в институт.
Сейчас Таня живёт в Испании, у неё семья, мы изредка общаемся. Она назвала сына Даней — он родился в мой день рождения.
— Хочу, чтобы он был умным, как ты, — сказала она мне однажды, то ли шутя, то ли серьёзно.

С тех пор я осторожнее отношусь к словам. Иногда они оказываются тяжелее, чем кажутся.
Не знаю, в какой момент намерение перестаёт быть мыслью и становится действием.