2. Мышкин и Рогожин как антиподы

2. Мышкин и Рогожин: дополняющие друг друга антиподы.

Диалоги между Рогожиным и Мышкиным отличаются глубиной смыслов (слово «смыслы» во множественном числе употребляется здесь в символическом значении), ибо князь Лев Мышкин и Парфён Рогожин представляют, по замыслу Ф. М. Достоевского, не просто два разных «класса» и два типа любовников, а два полюса человеческой природы, две фигуры в концептуальной и жизненно важной оппозиции духовности и плотской страсти. Оба выступают как антиподы друг к другу, как свет против тьмы, но при этом парадоксально дополняют друг друга, как разум и чувство, образуя трагический узел противоборствующих сил, завязанный на неизбежной слиянности. Мышкин олицетворяет христианское отношение к миру, чистоту и безграничное сострадание. Рогожин воплощает необузданную стихию, идолопоклонническую любовь, разрушительную всепожирающую страсть, которая подчиняет себе все человеческое в нем и выпускает на волю все животное. Неуемная, бесконтрольная страсть сжигает Рогожина изнутри.

Неслучайно Мышкина часто ассоциируют с началом света, духовного прозрения и с «небесным» началом, в то время как Рогожин олицетворяет купеческо-торгашескую земную стихию (все можно купить), связанную с «подземным миром» мрачных стихий.
Мышкин стремится спасти окружающих его людей через осознанную жертвенность и жалость. Рогожин действует импульсивно, движимый ревностью и животным инстинктом – власти и обладания. Непротивление злу, воплощенное в Мышкине, противостоит бунтарству, воплощенному в непримиримой мятежной натуре Рогожина. Рогожин идет к цели наперекор всему, попирает законы и совершает преступление – все для того, чтобы удержать любимую женщину. Князь не способен ни защищаться от зла, ни победить его и принимает свершившееся с кротостью Христа. И это идет вразрез с Иоанновым толкованием Христа как Логоса, существовавшего еще до сотворения мира [Юнг. Mysterium , с. 150], и как «человека света», гностического и христианского символа [Юнг.  Психология, с. 196]. У Иоанна, как в средневековой патристике, Иисус – символ невысказанного слова, Молчания, и высказанного пророческого слова, «Логос промолвивший и услышанный», «слуга и посланник внутреннего мира». Мышкин воплощает голос промолвивший и не услышанный, и в этом его трагедия.
 
Апофеозом оппозиции «Мышкин и Рогожин» является символический жест, обмен нательными крестами, который означает, несмотря на полярность их натур и жизненных позиций, а скорее даже благодаря этой полярности, что они не просто  дополняют друг друга, но друг без друга не могут существовать. И это взаимно. Символизм их отношений показывает, что крайние противоположности, которые они представляют, сливаются в сложном, трудно объяснимом единстве: князь принимает земное страдание и «рогожинский грех», а Рогожин соприкасается со светлым, братским началом Мышкина, признавая его духовную силу и правоту перед лицом смерти и личной трагедии. Однако неслучайно оппозицию «Мышкин и Рогожин» венчает элемент криминального жанра. Мышкин – первый, кому Парфен открывается в содеянном преступлении, кому признается и исповедуется, молча, без слов и без сил, без лишних объяснений, он делает князя соучастником прощальной ночи с мертвой Настасьей Филипповной. Он знает, что встретит в ответ молчаливое понимание, не дружеское, но и не враждебное, что не услышит слов осуждения и проклятия. Атмосфера предчувствия конца, которая преследует Мышкина, усиливается в сумраке ночи, обостряется непреодолимым страхом и безумием Рогожина. Не в силах остаться с ними наедине, Рогожин ищет встречи и сближения с Мышкиным, жаждет его поддержки и присутствия перед лицом ночи и смерти, накрытой в его опочивальне клеенкой и простыней.

Ночные мотивы часто связаны с образом Рогожина: дом Парфена, погруженный в мрачные, почти не пропускающие свет тени, становится пространством, куда князь Мышкин идет навстречу своей трагической судьбе на «границе миров». Достоевский наделяет лунный свет мистическими, болезненными характеристиками, которые символизируют раздвоенность и инаковость. Холодный мрак является предвестником болезни и ассоциируется с аурой эпилептического припадка князя Мышкина. Это символ пограничного состояния – между просветлением, муками больного сознания и экстатическим «высшим синтезом» жизни. В последней сцене, последнем разговоре Мышкина с Рогожиным в час ночных бдений темнота и мрак выступают пассивными, но тревожными свидетелями их надломленности, искаженного восприятия реальности.

Достоевский следует за теми, кто защищал моральную ценность Молчания, которую он сам провозглашает в конце романа, в эпилоге (заключении) через образ Мышкина, через христианский мотив всепрощения, заложенный в концепции евангельского Слова, его универсализма по Иоанну. Эволюция смысла в любви, воплощенная в конкретных русских именах, завершается для Льва Мышкина молчанием, созерцанием безымянной красоты, высоты горнего мира, последнего центра притяжения, на котором останавливается его взор. Невысказанное Слово живет как божественная энергема, по словам философа, «легкий и невидимый, воздушный организм, наделенный магической силой что-то особенное значить, в какие-то особые глубины проникать и невидимо творить великие события» [Лосев], вероятно, для него самого не утрачивает свой глубинный смысл. Но эти глубины закрываются в нем для других. Отсюда ценность слова-символа, слова-мифа, за которым стоит невыразимое, недосягаемое и неопровержимое Имя Христа. С одной стороны, это личное молчание равнозначно универсальному молчанию, молчаливая поэзия души, окончательный духовно-душевный покой – тишине природы, окружающей Мышкина в швейцарской лечебнице, с другой, физиологической стороны, – это  молчание-заточение в болезни, неизлечимой, переходящей во внутренний покой, в освобождение от дискурса убеждения и веры в совершенство человека, в прекрасное, в человеческую красоту.

Литература

4. Лосев А. Ф. Философия имени. М.: изд-во МГУ, 1990.
8. Юнг К. Г. Психология переноса. Ваклер Рефл-Бук, 1997.
9. Юнг К. Г. Mysterium Coniunctionis. Рафл-Бук, 1997.