3. Мышкин, Рогожин и Настасья Филипповна

В оппозиции Рогожин и Настасья Филипповна образ Парфена всякий раз совпадает с образом Синей Бороды, но не сказочным, а эпическим. Образы насильников обнаруживаем в мифологии и античной классике, нашедшей продолжение в романтизме, отрекшегося от устоявшихся правил, общепринятых норм и форм героического паттерна, воспеваемого классицистами, в пользу архаических поведенческих образцов и проявлений «свободного духа» (свободной воли).

Изменчивая, нервная натура Настасьи Филипповны понятна, если рассматривать ее структурно и системно с помощью «водной» и «воздушной» символики и архетипики.   «Психе» Настасьи Филипповны выражается через трагический синтез стихий воды и воздуха, сцепляющий противоположные полюса чувственного мира и крайние бессознательные порывы души, мастерски показанные Достоевским как переживание глубокой внутренней травмы, принявшей форму опасной для окружающих гордыни. Раскрытые через слияние двух естественных стихий – водной и воздушной, они выражают как внутреннюю свободу, так и разрушительную страсть. Стихия воды реализуется в непостоянстве настроений, в переходах от веселья к тоске и наоборот, в постоянных метаниях героини между спасительной непорочной любовью князя Мышкина и мрачной, потусторонней и смертельной для нее страстью Парфена Рогожина. Душевное смятение находит выход в ее порывистых действиях, внезапных решениях и поступках; зыбкость чувств выражается в бесконечных слезах и душевной «лихорадке», питаемых замешательством, непостоянством, колебаниями внутренних волн (души), которые взаимодействуют, сливаются или перемежаются с воздушной стихией, реализуемой то в ощущениях полета души к свету (почтительной и робкой любви Мышкина), то в переживании падения в смертельную тьму (адскую страсть Рогожина). 

Подталкиваемая, с одной стороны, искушением свободы «без берегов» и неутолимой жаждой независимости, с другой – соблазном оставаться дорогой вещью, принадлежать любовнику-собственнику, Настасья Филипповна неуловима в любви и принадлежит только себе. Воздушная стихия в характере героини отвечает за ее гордое парение над светским обществом, за разрушительную легкость и невесомость ее натуры, тем не менее, способной к давлению на своих избранников, нагнетанию ужаса, тоски и разочарования. «Воздух» вокруг нее оказывается разреженным и обжигающим, из-за чего соприкосновение с ее натурой губительно для тех, кто ее любит. В этом проявляется демоническая сущность Настасьи Филипповны, сближающая ее с Рогожиным и его тьмой. Воздушные порывы в ней ассоциируются с вихрем, ураганом, сносящим все преграды на пути ее неуловимой воли, питаемой гордыней, которая напоминает нам «дщерей Сиона», но и возносит ее над другими, над теми, кто ее клеймит, и над теми, кто восхищается ею.

Взаимопроникновение двух стихий подчеркивает раздвоенность натуры героини. В своем слиянии обе стихии обнаруживают глубину и тяжесть ее греха, бездонность отчаяния, неутолимую мятежность, бунтарскую экспансивность. Вместе они порождают жажду спасения, которую героиня ищет в Мышкине, и производят очищающий огонь, который она находит, отдаваясь в обжигающие объятия Рогожина. Душу этой мятущейся женщины можно сравнить то с бурлящим, неуправляемым потоком, то с темным омутом. Она ощущает себя запятнанной, брошенной в водоворот жизненных обстоятельств и ее истерические порывы, затеваемые ею скандалы и нервные «выходки» сравнимы с внезапными штормами. Вода символизирует ее страдания, чистоту и уязвимость, как и переменчивую непокорность и гордый бунт, а воздух – неуловимость, независимость, недоступность и напряженную, наэлектризованную атмосферность ее натуры.

Загадочная красота Настасьи Филипповны, таинственная глубина ее взгляда часто ассоциируются с омутом, который притягивает к себе окружающих (князя Мышкина, Рогожина, Ганю), гипнотизирует их и зовет в смутное погружение. Ледяная и одинокая, пылкая и задумчивая, веселая и грустная, она словно парит на грани света и тьмы, то напоминает идеал Мадонны, то наводит на мысль об идеале содомском. Тем не менее, в отличие от спокойной, земной Аглаи, Настасья Филипповна неуловимо «воздушна», невесома в своем изяществе, в своей притягательности. Она способна уничтожить все условности, разорвать все шаблоны, презреть богатство и статус. Для Мышкина она остается недосягаемым идеалом, ее образ – звенящий, чистый воздух, бальзам для его больной, истосковавшейся по любви к человеку души.

В литературе, поэзии, в драме функцию текучести, переменчивости берут на себя образы Луны и Ночи. В поэзии образ Ночи: время помрачения и роковых страстей, тяжелых воспоминаний, мыслей о предательстве в любви и смерти. В произведениях Достоевского лунные образы и ночные, сумеречные мотивы используются как глубокие философские и психологические символы. В «Идиоте» ночное время, хронотоп сумерек – это территория бессознательных движений, путаных мыслей, зыбких чувств (Мышкин) и стихийных страстей, пространство хаоса, разгула «темных сил» человеческой природы (Рогожин). Вызванные ночной тьмой метаморфозы завершаются трагической развязкой в рогожинской темнице прелюбодеяния. В ночные и предрассветные часы находят выход самые импульсивные, иррациональные поступки героев, взрывы мыслей и чувств, метания Настасьи Филипповны между князем Мышкиным и Парфеном Рогожиным. Ночь у Достоевского символизирует духовную слепоту, духовную тьму, поглотившую петербургскую знать: светские рауты, интриги и эгоизм общества часто разворачиваются в ночное время. Князь Мышкин со всех сторон окружен тьмой бездуховности и недоверия, его идеал погружается во мрак, он бродит в сумерках под окнами дома Рогожина и проводит ночь в его обществе у постели убитой Настасьи Филипповны: «положительно прекрасный человек» выступает как «свет во тьме», как горящий, но затухающий фонарь в темном лабиринте, ибо его христианское сострадание оказывается непонятым.

В антонимичной парадигме «свет - тьма» писатель смещает акценты в сторону негативного решения проблемы взаимодействия женского и мужского начал, в плоскость ревности, измены, непостоянства, предательства. Разум сомнамбулы, Мышкина, ослеплен ночным светилом, недосягаемой затемненной луной в образе Настасьи Филипповны и принимает себя в ней, в его глазах светлой и непорочной, и через нее, исстрадавшуюся и заслуживающую счастья. Разум Рогожина бодрствует во мраке, ослепленный ревностью и местью, следовательно, также ведет себя сомнамбулически, не будучи готовым найти в себе силы разобраться в том, что происходит в реальности, чтобы противостоять темным чувствам, исторгаемым его больной душой, и мыслям, рождаемым помутненным сознанием. Оттого и Настасья Филипповна, содомская жена, гордая, неприкаянная и неуловимая, понимает это и, подчиняясь коварной судьбе, в отчаянии бежит от света Мышкина в рогожинскую тьму, доводя до конца навязываемую ей обществом роль любовницы-изменницы, жертвы  демонической любви-мести.
 
Библейский интертекст, евангельские мотивы занимают важное место в религиозно-философской аналитике Достоевского. В романе «Идиот» они лежат в плоскости антиномии «тьмы» и «света», в психологических рассуждениях о человеческой природе, о божественном в человеке, об отношении к вере. Писатель противопоставляет ночную тьму проявлениям Христовой чистоты и святости. В поисках нравственного идеала он обращается к «личности» Христа, как к истине, не требующей доказательств, ибо все другие корыстны, так как являются плодом суетного человеческого ума. Христос нужен людям как символ, как вера, без которой рассыплется человечество, погрязнув в игре интересов. Чистота Христа служит фоном для экзистенциальных прозрений, обостряет ощущение «безобразного» и подчеркивает духовное одиночество героев в жестокосердном обществе. В Библии ярче всего линия непорочность-падшесть и их взаимоотношения проявлены в евангельской истории  Магдалины и толпы фарисеев. К этой истории мы обращались в связи с поэмами А. де Виньи «Изменница», «Лунатик», «Далида» и др. в контексте темы супружеской измены, проходящей через все творчество поэта [Вьяляннекс, с. 57]. Достоевский смотрит на проблему с двух точек зрения – человеколюбца Мышкина и страстного любовника Рогожина, рассматривающего любовные блуждания Настасьи Филипповны, как предательство его чувств, влекущее за собой возмездие.
 
Реальность «Идиота» скована философскими тезисами и, рассматриваемая в парадигме «зрячесть – слепота», «реальность – симулякр», подспудно раскрывается через предание о ночной луне, управляющей слепой тьмой, через миф о «подлунном царстве», эфирных побуждениях, сомнамбулических феноменах земного устройства, эмпирической реальности и трансцендентальном пространстве ирреальности как отображении того, что по каким-то причинам не видит разум. У Достоевского разум ослеплен сознательно и отказывается видеть счастье, ибо счастье понимается и представлено как страдание. Разум – симулякр, призрак, а призрак всегда символизировал ужас, в эсхатологическом смысле – это конец, смерть, в экзистенциальном – время, вечность, неизменность, жизнь и смерть, в иррациональном – заманчивая калейдоскопичность, фрагментарность, выборочность и случайность, непостоянство, неуловимость, в мистическом – озарение, посвящение, инициация и самопожертвование, в пространственном – точки отсчета времени, событий, границ противопложных миров, топоса святилища или подземного царства.
 
С ночным наваждением связано потаенное, скрытое начало в человеке: ночь и предательство, месть и коварство одной демонической природы. Ночь в романе «Идиот», мрачный дом Рогожина с круглосуточно зашторенными окнами – участники трагической сцены раскрытия человеческой грешной натуры. В таком контексте ночь играет роль разоблачителя и выступает как сомнамбулическая стратегема в морально-этическом, психологическом и философском анализе феномена любви-измены-смерти.