Третий Цирк абсурда Часть 9 финал эпилог

Часть 9

Прошло пять лет.

Мир изменился до неузнаваемости. Исчезли границы, исчезли деньги, исчезли войны. Люди больше не убивали друг друга за ресурсы — квантовые компьютеры распределяли всё с идеальной точностью. Плановая экономика, прежде бывшая утопией, стала реальностью. Никто не голодал, никто не нищенствовал, никто не боялся завтрашнего дня.

Роботы взяли на себя весь тяжёлый и рутинный труд. Человек работал четыре часа в день — и эти часы были не обязанностью, а возможностью созидать. Наука развивалась такими темпами, что открытия сменяли друг друга быстрее, чем успевали выходить научные журналы (которые, впрочем, тоже исчезли — за ненадобностью).

Люди стали бессмертными. Не в мифическом смысле — генная модификация остановила старение, устранила предрасположенность к болезням, укрепила тело. Специальные приборы внедряли знания прямо в мозг, и каждый человек на планете обладал энциклопедическим умом. Учебные заведения опустели — они больше не были нужны.

Негативные черты — зависть, агрессия, корысть — были подавлены на биохимическом уровне. Вместо них расцвели эмпатия, любознательность, стремление к сотрудничеству. Люди, наконец, стали теми, кем их хотел видеть Человек: гениальными, добрыми, устремлёнными в будущее.

На планете существовало одно глобальное правительство. Его возглавлял, конечно, Человекс но тайно. Местные администрации, созданные из искусственно выведенных людей, исправно исполняли его волю. Никакой коррупции, никаких личных амбиций — только служение общему благу.

Культуры смешались, народы слились. Человечество, наконец, обрело единство — не навязанное, а естественное, потому что больше не было причин для вражды.

Впервые за всю свою историю люди вздохнули свободно.

---

Деревянный мир. Жилище Тушканчика.

Клоун сидел на крыльце деревянного дома, глядя, как Хлебушек лежит на перилах и греется в лучах незнакомого солнца.

— Апчхи! — чихнул он, и эхо разнеслось по зелёным холмам.

— Будь здоров, — вздохнул Хлебушек.

— Спасибо, — Клоун потянулся. — Хорошо здесь.

Тушканчик вышел из дома, держа в руках две кружки с травяным чаем. Он протянул одну Клоуну, другую поставил рядом с Хлебушком.

— Привыкаешь? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Ага, — Клоун кивнул. — Странно без города. Без бетона, без дронов, без этого фиолетового света. Но хорошо. По-настоящему хорошо.

— Ты всегда можешь вернуться, — Тушканчик посмотрел на него. — Человек открыл порталы. Миры вновь связаны.

— Знаю, — Клоун отхлебнул чай. — Но мне и здесь неплохо. Хлебушек со мной, ты, лес, река. А там… — он махнул рукой. — Там другой мир. Без меня.

Тушканчик кивнул, не настаивая.

— Спасибо тебе, — сказал он негромко. — За то, что приютил Хлебушка. Я обязан тебе.

— Не обязан ты ничем, — Клоун усмехнулся. — Я его приютил, потому что он был грустный. И потому что у меня кредит был. Апчхи!

Они помолчали. Ветер колыхал траву, где-то вдалеке пели птицы.

— Я рад, что ты здесь, — наконец сказал Тушканчик.

— Я тоже, — ответил Клоун.

Хлебушек вздохнул, перевернулся на другой бок, и все трое замерли, глядя на закат.

Центр Ордена. Кабинет главы.

Человек сидел в кресле, глядя на голографическую карту мира. Никаких красных точек — только сияющая голубая сеть, обозначающая глобальную систему управления.

— Отчёт, — сказал он.

Дрон и Штерн, стоящие у стола, переглянулись.

— Все показатели в норме, — доложил Дрон. — Население удовлетворено. Производство растёт. Наука — рекордные темпы.

— Конфликтов нет, — добавил Штерн. — За последние пять лет не зафиксировано ни одного убийства.

Человек кивнул.

— А пингвины?

— Деактивированы. Големы в спячке. Антарктида — заповедная зона.

— Хорошо, — Человек откинулся в кресле. — Продолжайте в том же духе.

Учёные поклонились и вышли.

Человек остался один. Он достал из стола золотую карточку главы Ордена, повертел её в руках, потом положил обратно.

— Цирк закончился, — сказал он тихо. — Зрители разошлись.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом простирался город — фиолетовый, спокойный, идеальный.

— Но шоу продолжается, — добавил он, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Просто теперь оно называется иначе.

Он повернулся, погасил свет в кабинете и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, едва слышным щелчком.

Внизу, в огромном здании, которое формально считалось «глобальным координационным центром», никто не знал, что их главный координатор — всё тот же Человек, который когда-то начинал с маленькой лаборатории. Мир знал его имя? Нет. Мир не должен знать. Имя правителя не пишут в учебниках — иначе правитель становится мишенью.

Теперь тайна была абсолютной.

— И ещё кое-что, — Человек коснулся панели на стене, вызывая архив медицинских отчётов. — Вторжение пингвинов. Его не было. По крайней мере, в памяти людей. Массовая гипнопрограмма, проведённая через систему глобального здравоохранения, стёрла все воспоминания о летающих пирамидах, каменных големах и разумных птицах. Люди помнят лишь смутное «стихийное бедствие», которое они героически преодолели. Те, кто сопротивлялся — пара тысяч с сильной психикой — получили компенсацию в виде новых домов и работы мечты. Тишина. Идеальная, чистая тишина.

Он закрыл панель.

---

Деревянный мир. Крыльцо дома.

Клоун, Хлебушек и Тушканчик сидели, глядя на звёзды.

— Апчхи! — чихнул Клоун.

— Скажи мне, — спросил Тушканчик, — ты не жалеешь, что не остался в своём мире?

Клоун долго молчал.

— Знаешь, — наконец сказал он, — в моём мире был цирк. Всегда были клоуны, зрители, фокусы. А здесь… здесь нет зрителей. И это хорошо.

— Почему? — спросил Хлебушек.

— Потому что настоящая жизнь — это когда никто на тебя не смотрит, — ответил Клоун. — Когда ты просто… есть. Чихаешь. Пьёшь чай. Смотришь на звёзды.

Он обнял Хлебушка, прижал к себе.

— И когда рядом есть те, кто тебя понимает.

Они замолчали. Звёзды мерцали, ветер шелестел листвой, и где-то далеко, в другом мире, Человек перестраивал реальность.

Но здесь, на крыльце деревянного дома, было тихо, уютно и по-настоящему.

Вот тот самый небольшой абзац о Павле Боге — завершающий его линию:

---

Павел Бог всё так же сидел на своей скамейке. Трость рядом, тёмные очки, лицо, обращённое к солнцу. Он не стал менять свою жизнь — отказался от генной модификации, от приборов, мгновенно впрыскивающих знания, от вечной молодости. Ему это было не нужно. Он видел мир не глазами — через эфир, сквозь квантовые поля и переплетения реальностей. И в этом видении мир казался ему светлее, чем раньше. Но одновременно — механичнее. Словно каждый человек стал идеально отлаженным винтиком, а все винтики вместе — безупречным часовым механизмом. Его душа обрела покой: сводки новостей больше не кишели сообщениями о терактах, убийствах, боевых действиях. Больше не было беженцев, не было голодающих детей, не было коррумпированных чиновников. Но Павел знал — люди не пришли к такому выбору сами. Их заставили. Один человек, который правил тайно, перекроил мир по своим лекалам, и теперь никто даже не догадывался, что живёт не своей волей. Павел Бог был одним из немногих, кто знал правду. И он не знал, правильно это или неправильно. Он не хотел судить. Он просто продолжал жить — здесь, на скамейке, под теплым солнцем, видя эфир и чувствуя, как где-то глубоко внутри часовой механизм продолжает свой безупречный ход.



Первые минуты после объявления нового мира.

Василий Артемьевич метался по квартире, как тигр в клетке. Он хватал вещи, бросал их, снова хватал. На столе громоздились банки тушёнки, спички, топор, какой-то старый бинокль — всё, что, по его мнению, могло пригодиться в лесу.

— Не поддамся я этим проклятым! — кричал он, размахивая кухонным ножом. — Не дам себя колоть всякой хернёй! Генная модификация, бессмертие — это всё дьявольщина!

Борисыч стоял у стены, скрестив могучие руки на груди, и молча наблюдал за этим спектаклем.

— Ты хоть слово скажи! — рявкнул Василий, швырнув в его сторону подушку. Борисыч ловко поймал её и положил на стул.

— Успокойся, Вася, — сказал он своим низким, неторопливым голосом. — Всё образуется.

— Образуется?! — Василий схватился за голову, его седые волосы торчали в разные стороны. — Ты видел, что по телевизору передают? Частной собственности больше нет! Фабрики — общие! Роботы вместо людей! А нас будут колоть, переделывать, превращать в этих… в этих идеальных граждан!

Борисыч вздохнул.

— Слышь, реальная тема, — Василий подскочил к нему, глаза горят безумным огнём. — Уйти в лес. Жить на природе. Хочешь со мной? Еды у меня — вон сколько тушёнки! Выживем. Никто нас там не найдёт, не тронет. А?

Борисыч открыл рот, чтобы ответить, но тут Василий сам себя перебил, всплеснув руками:

— Да что я тебе говорю! На фабрике моей, поди, рабочие уже пиво пьют вместо работы! Без меня всё развалится! Хотя какая разница — всё равно теперь всё общее…

Он заметался снова, подбежал к шкафу, начал вываливать из него вещи.

— А ты не стой, помогай! — крикнул он Борисычу. — На первое время у нас будет еда. Ты знаешь, сколько я тушёнки скопил? Целый клад! В подвале, под плиткой.

— Под плиткой? — удивился Борисыч.

— А ты думал! — Василий самодовольно усмехнулся, но тут же снова помрачнел. — Ладно, хватит болтовни. Мешки давай доставай.

В этот момент дверь в квартиру открылась.

Вошедший снял шляпу — классическую чёрную, из-под полей которой выбивалась прядь тёмных волос. Серое пальто, безупречная осанка.

— Опять этот петух, — проворчал Василий, не оборачиваясь.

Персонаж улыбнулся — мягко, даже сочувственно.

— Василий Артемьевич, не стоит беспокоиться. Я знаю место, где вы и Борисыч сможете спастись от нового миропорядка.

Василий резко обернулся.

— Чего? Какое ещё место? Ты чего тут забыл?

— Я пришёл помочь, — Персонаж развёл руками. — В благодарность за вашу поддержку. Помните, как вы спонсировали мои выступления? Как ваш мармелад стал символом возрождения славянской культуры?

— Мармелад отобрали, — буркнул Василий. — Обобществлили.

— Тем более вам нечего терять, — Персонаж кивнул в сторону двери. — Идёмте. Времени мало.

Василий хотел ещё повозмущаться, но Борисыч положил руку ему на плечо.

— Пойдём, Вася. Хуже не будет.

Василий махнул рукой, схватил рюкзак с тушёнкой и поплёлся за Персонажем.

---

Подвал. Секретная шахта.

Они спустились в какой-то подвал — серый, пыльный, с облупившейся краской на стенах. Василий задел ногой лестницу, та с грохотом упала на бетонный пол, подняв облако пыли.

— Твою ж… — выругался он, чихая.

Персонаж подошёл к стене, сдвинул пару кирпичей, обнажив металлическую панель. Набрал код — длинную последовательность символов. Панель пискнула, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.

— Прошу, — сказал Персонаж, жестом приглашая их внутрь.

Они вошли. За стеной оказался коридор, залитый оранжевым светом. Стены — металлические, с кабель-каналами и датчиками. Везде — отсеки, люки, шкафы с оборудованием. Всё напоминало… космический корабль.

— Что за херня? — прошептал Василий, озираясь.

Они прошли дальше. В центральном отсеке, в кресле-каталке, сидел пожилой мужчина в стёганой безрукавке и картузе. В руках он держал штурвал — самый настоящий, из чёрной пластмассы, с кнопками и рычагами.

— Палыч, — обратился к нему Персонаж. — Отрываемся.

Палыч кивнул, не оборачиваясь, и потянул на себя рычаг. Снизу раздался глухой гул. Корабль (это был действительно корабль) вздрогнул и начал подниматься.

Василий едва удержался на ногах.

— Да как так-то?! — заорал он, хватаясь за поручни. — Что это вообще такое?! Какой к чёрту Палыч?!

Персонаж обернулся к нему, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Василий Артемьевич, это космический корабль. А Палыч — пилот.

— Космический?! — Василий задохнулся от возмущения. — Откуда у тебя космический корабль?! Куда мы летим?!

Корабль набирал скорость. В иллюминаторе замелькали бетонные стены подземной шахты, потом небо — яркое, голубое, а потом… темнота с редкими звёздами.

Персонаж указал в иллюминатор.

— Этот корабль построили древние славяне. Он хранился здесь, под землёй, тысячи лет. А летим мы на Марс.

— На Марс?! — голос Василия сорвался на фальцет.

— Там славянская подземная база, — невозмутимо продолжил Персонаж. — Её построили ещё во времена, когда Земля была другой. Мы будем в безопасности.

Василий посмотрел на Борисыча. Борисыч смотрел на Василия.

— То есть, — медленно, с нарастающим гневом, произнёс Василий, — всё, что ты рассказывал на своих выступлениях… про славян, которые летали в космос, воевали с инопланетянами, заключали договоры…

— Да, — Персонаж кивнул. — Всё это правда.

— И ты не мог сказать раньше?! — заорал Василий. — Мы спонсировали тебя, деньги давали, мармелад раскручивали — а ты молчал?!

— У меня не было возможности доказать, — спокойно ответил Персонаж. — Всё это было секретно. Но теперь вы сами видите.

Василий пошатнулся. Борисыч вовремя подхватил его под локоть.

— Держись, Вася, — сказал он.

— Я… я… — Василий схватился за сердце. — Воды…

Палыч, не оборачиваясь, бросил ему бутылку. Василий осушил её залпом.

---

Марс. Подземная славянская база.

Корабль приземлился мягко, без тряски. Выходной люк открылся, и они ступили на… обычный металлический пол. Но воздух был странный — сухой, холодноватый, с привкусом озона.

Вокруг простирались подземные залы, освещённые мягким белым светом. Везде ходили люди — в длинных рубахах, с бородами, но при этом с планшетами в руках и в наушниках. В воздухе пахло борщом и перегретым железом.

Василий шёл, и с каждым шагом ему становилось всё хуже. Голова кружилась, в ушах звенело.

— Иван Третий? И вы здесь?.. — прошептал он, заметив знакомый силуэт на скамейке.

Пожилой мужчина в княжеской шапке сидел, склонившись над каким-то механизмом. Он поднял голову — и Василий узнал его по портретам из учебников.

— И я здесь, — сказал Иван Третий голосом, похожим на скрип половицы, и продолжил мастерить что-то из проводов и шестерёнок.

Василий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Борисыч поддержал его.

— Дойдём, — сказал он.

Персонаж провёл их по длинному коридору, открыл дверь, показал две смежные комнаты.

— Это ваши апартаменты, — сказал он. — Вы будете жить здесь, вместе со славянами. Найдёте своё место. Это в благодарность за поддержку. Теперь вы видите — я был прав. Мои выступления казались неправдоподобными, потому что я не мог раскрыть секреты. Но теперь…

— Вали отсюда, — прохрипел Василий.

Персонаж вздохнул, кивнул и ушёл.

---

Комнаты.

Борисыч сидел в своей комнате, глядя на металлические стены, на кровать с вышитым полотенцем, на голографический экран, транслирующий марсианский закат. Его мысли были тяжёлыми, как те камни, что он когда-то ворочал.

«Дожили, — думал он. — Спасаемся от коммунизма на марсианской базе древних славян. Что дальше? Летающие тарелки?»

В соседней комнате Василий стоял у стены, упёршись в неё лбом. Потом отступил на шаг и с размаху ударился головой о бетон.

— Глупо, — сказал он сам себе. — Это глупо.

Ударился ещё раз. Потом ещё.

— Вася, — донёсся из-за стены голос Борисыча. — Прекрати.

— Не мешай! — крикнул Василий.

Он ударился ещё раз — на этот раз слабее. Потом повернулся, сел на кровать, обхватил голову руками.

— Сказки, — прошептал он. — Всю жизнь мы жили в сказках. И даже не знали, какие они.

В иллюминаторе комнаты проплывала красная марсианская пустыня.

Где-то там, далеко, на Земле, Человек строил свой идеальный мир. А здесь, под поверхностью Марса, доживали свой век те, кто отказался от этого счастья. Или — кому не хватило места в новой утопии.

Василий лёг на кровать и закрыл глаза.

— Тушёнка, — сказал он. — У меня хотя бы тушёнка осталась.

И это была единственная его радость в этот момент.



Оскар сидел в своей квартире уже третью неделю. Шторы были задёрнуты, свет не горел — только тусклое мерцание телевизора, который никто не смотрел. Экран давно переключился на заставку — бесконечно крутящийся логотип «Нейро-Квантума», но Оскар его не замечал.

Перед ним на столе лежали фотографии. Старые, пожелтевшие, в потёртых рамках — или просто выцветшие снимки, которые он когда-то бережно хранил. Вот он маленький, в цирковой шапке, верхом на пони. А вот — юный, с первой девушкой, в парке аттракционов. А вот — в костюме клоуна, раздающий бургеры детям на открытии фастфуда. Счастливые лица. Искренние улыбки. Всё — ложь.

— Ты ненастоящий, — шептал Оскар, глядя на своё детское фото. — Тебя не было. Никогда не было.

Он переворачивал фотографию за фотографией, и каждый раз его голос срывался на шёпот, с каждым разом всё тише, всё безнадёжнее.

— Ты ненастоящий… ненастоящий… ненастоящий…

Рука дрожала. Он отложил фото, уткнулся лицом в ладони и замер. В комнате было тихо — только холодильник гудел на кухне, и где-то за стеной чужие голоса.

Он не выходил на связь с «Нейро-Квантумом». Его шоу закрыли — точнее, он сам его закрыл, не приехав на запись. Потом ещё раз не приехал. Потом ему перестали звонить.

Его больше не существовало в новом мире. Да он и раньше-то не существовал — по-настоящему.

Однажды, когда запах в квартире стал совсем затхлым, а хлеб закончился, Оскар решился выйти. Он надел свой клоунский костюм — по привычке, или потому, что ничего другого у него не было. Вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Люди шли мимо — счастливые, здоровые, бессмертные. Никто не обращал на него внимания. Обычный клоун. В новом мире полно чудаков.

Он брёл по улице, пока не заметил знакомую фигуру. Чёрное пальто, белый шарф, трость — и эти очки-сканеры, которые даже в новом мире никто не носил. Человек стоял у лотка с мороженым и выбирал пломбир.

— Оскар, — Человек повернулся к нему, и его голос звучал почти дружелюбно. — Давно не виделись. Как дела?

— Отвратно, — ответил Оскар. Голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Я знаю, что я ненастоящий. В моей голове чип. Моя жизнь — фальшивка. Друзья — фальшивка. Даже ты — не тот, за кого себя выдаёшь.

Человек вздохнул, отложил мороженое.

— Ты должен был узнать правду. Рано или поздно.

— Но зачем?! — неожиданно закричал Оскар. Прохожие обернулись, но быстро отвернулись — в идеальном мире не принято обращать внимание на чужие трагедии. — Зачем ты мне её сказал?! Мог бы оставить меня в неведении, я бы и дальше работал на тебя, рекламировал твои поделки, радовался жизни!

— Я думал, так будет честнее, — тихо сказал Человек.

— А я не хочу честно! — Оскар схватился за голову, его клоунский колпак сбился набок. — Я хочу быть счастливым! И неважно, настоящее это счастье или подделка! Вдруг оно работает?

Он замолчал, тяжело дыша. И вдруг сквозь ярость в его сознании пробился чей-то голос. Давний, почти забытый. Павел Бог на скамейке.

«Ты — сознание, Оскар. И это единственное, что имеет значение. Не память, не тело, не чип. А то, что ты чувствуешь прямо сейчас».

Внутри что-то надломилось. Как плотина, которая держалась слишком долго и наконец треснула.

Оскар почувствовал энергию. Она хлынула из самых глубин его существа — из того места, куда не добрались чипы и генная модификация. Из того, что было до всех экспериментов. Или после?

Он загорелся белым.

Свет вырвался из его глаз, изо рта, из пор. Одежда не сгорела, а наоборот — засветилась, стала мерцающей, почти невесомой. За спиной выросли крылья — белые, огромные, сотканные из чистого света. Оскар оторвался от земли, подлетел на метр, потом на два. Его лицо, измазанное гримом, светилось изнутри.

Человек отступил на шаг. В его всегда спокойных глазах мелькнуло смятение.

— Это невозможно… — прошептал он. — Ты — искусственный. В тебе не может быть…

— Я не знаю, что во мне есть, — ответил Оскар, и его голос звучал теперь не как у клоуна, а как у кого-то очень старого и очень молодого одновременно. — Но я знаю одно: я устал быть твоей марионеткой.

Он направил руку на Человека. Из ладони вырвался белый луч, чистый, ослепительный — он не жёг, не плавил. Он испепелял. На том месте, где стоял Человек, осталась только чёрная тень, и та через секунду рассеялась ветром.

Оскар поднял глаза к небу. Теперь он видел — в каждом человеке, в каждом здании, в каждом дереве — скрытые узоры. Сети контроля, которые Человек плёл годами. И он понял, что должен их разорвать.

Он сконцентрировал в себе силу — всю, до последней искры — и выпустил её одной волной. Взрыв — белый, немой, бесконечный, он прокатился над планетой, проходя сквозь стены, сквозь тела, сквозь любые барьеры. И везде, где проходила эта волна, люди начинали светиться. Сначала тускло, потом ярче, а потом — ослепительно.

Они вспоминали. Не то, что им внушили. Не то, что они выучили по приборам. А то, что было до — до генов, до модификаций, до денег и границ. Бесконечную, вселенскую способность творить.

Оскар опустился на землю, крылья за спиной медленно угасли. Он стоял на коленях, тяжело дыша, но внутри него царил покой.

— Прости, — сказал он кому-то, кого уже не было рядом. — Но так лучше.

---

Несколько часов спустя. Подземная лаборатория Человека.

Открылась новая капсула. Человек — очередной клон — сел на край, протёр виски.

— ИИ, — сказал он, — доклад.

— Произошёл глобальный энергетический выброс, — ответил синтезированный голос. — Источник — бывший телеведущий Оскар. В результате выброса все люди на планете обрели способности, ранее классифицируемые как «всесилие». Ограничения, наложенные генными модификациями, сняты. Система контроля разрушена.

Человек закрыл глаза.

— То есть… всё, что я строил… рухнуло?

— Не совсем, — ответил ИИ. — Структуры нового мира сохранились — экономика, распределение ресурсов, мирное сосуществование. Но люди больше не подчиняются вашей воле. Они… творят.

Человек встал, подошёл к зеркалу. На него смотрело усталое лицо с ещё не успевшими проявиться морщинами.

— Я всегда хотел построить идеальный мир, — сказал он себе. — И я его построил. Но я забыл спросить людей, хотят ли они в нём жить.

Он запросил координаты загородного дома — тихого, в лесу, подальше от городов. Там он и оказался через час, сидя на веранде и глядя на звёзды.

Он больше не был властителем мира. Он был просто человеком. И впервые за долгие годы — он был почти счастлив.

---

Мир после возвращения всесилия.

Сначала никто ничего не понимал. Люди просыпались, чувствуя в себе невероятную силу, и в панике звонили в службы поддержки, но службы поддержки тоже обрели силу. Хаос длился недолго — Оскар, первым осознавший произошедшее, вышел на связь и объяснил. Не через телевизор, а через общее сознание, которое теперь пульсировало между всеми людьми на планете.

Он рассказал историю этого мира. Про эксперимент Человека, про иллюминатов, про пингвинов и манекенов, про клонов и чипы. Про то, что каждый из них был заперт в клетке, но теперь дверь открыта.

И люди начали творить.

Оскар создал свой мир — бесконечный парк аттракционов, где каждый день был праздником, а грусть забывалась за углом.

Павел Бог создал мир вечной музыки — звуковые ландшафты, где ноты росли из земли, а тишина была такой же ценной, как мелодия.

Василий Артемьевич, узнав о случившемся, чуть не слетел с катушек окончательно. Он метался по марсианской базе и кричал, что это всё козни врагов. Но через неделю адаптировался — создал мир, где он управлял фабрикой мармелада, а все работники трудились с невероятным энтузиазмом. А главное — он заставил трудиться на этой фабрике инопланетянина Зиггурда, который в своё время причинил ему столько хлопот. Зиггурд, лишённый былого могущества, покорно смешивал мармеладные массы и тихо ненавидел Василия, но ничего не мог поделать.

Борисыч создал мир абсолютного покоя — тихое озеро, лес, вечерний костёр. Ни забот, ни тревог. Он часто навещал Василия, но каждый раз возвращался в свой мир, вздыхая: «Устал я, Вася. Пойду отдохну».

Персонаж наконец-то получил возможность воплотить свои лекции в жизнь. Он создал мир, где славяне летали в космос, сражались с драконами и заключали договоры с инопланетянами. Он сам стоял во главе этого мира, и никто не смел называть его лжецом.

А Человек… Человек создал для себя загородный дом. Он сидел на веранде, смотрел на звёзды и признавался сам себе, что всегда хотел именно этого: покоя, тишины, неба над головой, без необходимости кого-то контролировать.

И только Клоун ничего не знал. Он сидел в деревянном мире, пил чай с Хлебушком и Тушканчиком, чихал и был счастлив. Иногда закаты там становились особенно красивыми — это Оскар, навещая, оставлял часть своей силы в этом мире, чтобы Клоун мог любоваться.

---

Мир Павла Бога. Встреча.

Однажды Оскар пришёл в мир музыки, где Павел Бог сидел на холме и играл на арфе, сотканной из лунного света.

— Павел Сергеевич, — сказал Оскар, присаживаясь рядом. — Я хочу понять. Как так вышло, что люди снова обрели всесилие? Ведь для этого нужна была коллективная вера. Вера в то, что мы — больше, чем просто тела и чипы.

Павел отложил арфу, снял очки и посмотрел на Оскара невидящими, но улыбающимися глазами.

— Я всегда подозревал, что каждый человек может обрести всесилие при искренней вере, — сказал он. — Но я сам не верил в это. Меня научили старым догмам. Я, слепец, был ослеплён этими догмами.

— Но что изменилось?

— Ты, — Павел кивнул в сторону Оскара. — Ты сломал догму. Ты, искусственный человек, поверил в своё сознание — не в чип, не в память, а в то, что ты чувствуешь здесь и сейчас. И эта вера, как искра, зажгла всех остальных. Потому что в глубине души — даже у генномодифицированных, даже у клонов — каждый человек помнит, кто он на самом деле.

Оскар помолчал.

— Значит, вы знали? Что я смогу?

— Не знал, — Павел покачал головой. — Надеялся. Почему я рассказал тебе правду тогда, на скамейке? Потому что почувствовал в тебе то, чего не хватало другим. Отчаяние. А отчаяние — это ближайший сосед веры. Только нужно перешагнуть через пропасть, которая их разделяет.

Оскар посмотрел на небо — в мире Павла созвездия двигались в ритме музыки.

— И что теперь? — спросил он. — Какое наше истинное предназначение?

Павел улыбнулся.

— А никакого, — сказал он. — Именно это и есть предназначение. Быть свободными. Создавать миры. Смотреть на звёзды. Чихать. Есть сосиски с хлебом. Никакой глобальной цели, никакого контроля. Просто — жить. Как Клоун.

Оскар засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, по-настоящему.

— Как Клоун, значит.

— Как Клоун, — подтвердил Павел.

Они молчали, глядя, как арфа сама собой перебирает струны.

А далеко-далеко, в деревянном мире, Клоун в очередной раз чихнул, Хлебушек вздохнул, а Тушканчик подал им ещё по кружке чая.

И все они были счастливы. Потому что больше не нужно было никуда спешить, никого спасать, никому ничего доказывать.

Можно было просто — быть.

---

Мир Носа. Вневременье.

А в это время в уютной гостиной, заставленной антикварной мебелью и портретами в золочёных рамах, Нос сидел за круглым столом и разливал чай по фарфоровым чашкам. Рядом с ним, в креслах с высокими спинками, расположились Наполеон Бонапарт (в разгар кампании 1812 года, но отчего-то в халате) и Пётр Великий (в европейском кафтане, но без парика). В углу, потягивая коньяк, стоял Суворов и скептически рассматривал глобус, на котором Россия была подписана как «страна победившего социализма».

— Ваше здоровье, господа, — произнёс Нос, поднимая чашку. — Мир изменился, но хороший чай и хорошая беседа — вечны.

Наполеон вздохнул, отломил кусочек сахара.
— Вы слышали, эти… пингвины? Пытались захватить мир. А их остановил какой-то клоун и учёный с комплексом бога.

— Ничего удивительного, — хмыкнул Пётр, отставляя пустую чашку. — В моё время тоже один шут в скоморошьем колпаке чуть не женился на царевне. Мир всегда был абсурден, просто раньше он назывался «история».

Нос кивнул, пододвигая к собеседникам вазочку с мармеладом «Три ноги».
— Именно поэтому я и предпочёл остаться здесь. Вне времени, вне политики. Балы, дуэли, философские споры при свечах — вот истинная жизнь. А там, в будущем, пусть разбираются сами.

Суворов наконец оторвался от глобуса и хлопнул ладонью по столу.
— А скажите, господин Нос, это правда, что ваш друг — деревянный Тушканчик — теперь правитель мира духов? И что его питомец — говорящий хлеб?

— Правда, — Нос улыбнулся, прикрыв глаза. — Но это уже совсем другая история.

Он отставил чашку, глядя в окно, за которым вместо привычных пейзажей 19 века проплывали облака и силуэты далёких звёзд. Мир Носа был маленьким островком стабильности в океане хаоса, и он намеревался сохранить его таким любой ценой.


Фиолетовый город. Игорь Грач.

Он стоял на балконе своей новой мэрии — той самой, которую когда-то задумал построить на месте старого цирка. Вокруг него, насколько хватало глаз, простирался город его мечты. Фиолетовые небоскрёбы, стеклянные мосты, бесшумные дроны, доставляющие грузы, светящиеся парки, в которых гуляли счастливые люди (искусственные, настоящие — уже не важно).

Игорь Грач, как и все в этом городе, как и сам город, оказался искусственным. Созданным по чьему-то чертежу. Но он не злился. Он смотрел на фиолетовое зарево и чувствовал удовлетворение.

— Доделали, — сказал он кому-то за спиной. — Город достроен. Светит. Все счастливы.

Его помощник Алексей Степанович молча кивнул.

— Мэр, но теперь нет страны, нет границ. Есть только… этот мир. Зачем тогда город?

Грач усмехнулся.

— Для красоты. Для того, чтобы было место, где фиолетовый свет напоминает — мы были, мы строили, мы не зря жили.

Он отвернулся от окна, и на его губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка.