Фантазии о Леонардо

                «В Неаполе живут; в Венеции грезят;
                в Риме мыслят; во Флоренции творят».               
                Э. Шюре, «Пророки Возрождения»


Вместо либретто.

     Вселенная Леонардо да Винчи всегда поражала моё воображение! Гений Ренессанса, проявивший себя в Искусстве, Архитектуре, Науке, Анатомии, Инженерии, Музыке!

     Кажется, ему давалось всё, до чего он дотрагивался! Не в силах, по Козьме Пруткову, «объять необъятное», я попытался разобраться в двух основных направлениях жизни и творчества великого Леонардо. А именно в смыслах написанной им «Тайной Вечери» и загадки, почему заказанный и оплаченный портрет: «Джоконда», - до самого конца пребывания на свете белом Гения был с ним, путешествовал с ним, и остался навечно не на родине создания, в Италии, а в приютившей нашего героя на склоне лет в благословенной Франции.

     И, какое сладостное и восторженное удивление возникает, когда оказывается, что Леонардо да Винчи жил, творил в окружении Глыб, Гениев Возрождения! Общался с ними, дружил, ссорился, не замечал…

     Ниже будут упомянуты:

     Сандро Боттичелли (1445 – 1510), художник, автор таких изумительных картин, как «Весна», «Рождения Венеры», «Венера и Марс» и великого множества других!

     Никколо Макиавелли (1469 – 1527), мыслитель, политик, философ, автор книг «Государь», « О воинском искусстве» и других.

     Микеланджело Буанорроти (1475 – 1564), гениальный скульптор, художник, поэт.

     Все эти бриллианты Ренессанса жили в одно время, общались, дружили, а, порой, напротив, враждовали…

     Кстати, даже Моцарт художников Возрождения – Рафаэль Санти, какое-то время, в 1505-1506 годах постигал азы Творчества у Леонардо…

     Касаясь темы «Тайной Вечери», я намеренно обошёл стороной «теорию», распространяемую среди многих прочих популярным беллетристом Дэном Брауном, о том, что Леонардо изобразил рядом со Спасителем не Апостола Иоанна, а Марию-Магдалину, якобы, жену Иисуса. Чтобы прояснить этот вопрос, на мой взгляд, достаточно пристально вглядеться в картину (фреску). На ней вполне отчётливо видно, что Апостол Симон (Пётр) успокаивающе кладёт свою руку на плечо ощеломлённого известием о наличии предателя среди присутствующих на трапезе, юного Иоанна. А, мог бы, Пётр, если следовать вышеуказанной гипотезе, что перед ним Мария-Магдалина, возложить свою длань на женщину, тем паче-с, супругу Учителя??? Ответ, думаю, очевиден! Впрочем, апологеты «брауновского движения» уповают на Веру! Ну, что ж, Надежду и Любовь им в помощь!

     Что же касается моей «романтической» теории написания и дальнейшей судьбы портрета «Монна Лиза», то, надеюсь, зритель не будет слишком строг к автору…

     А, в конце хочу ещё раз заметить, какие Гении, Монолиты сосуществовали рядом друг с другом каких-то пятьсот лет назад! Сколько их было!

     Сейчас же Мельницы Времени перемололи злаки гениальности, и гении превратились в крупицы соли и перца. Быть может поэтому современная наша жизнь кажется порой такой пресной?

Часть 1
Сцена 1.
Начало апреля 1503 года. Леонардо да Винчи после почти 20 лет работы(служения) в Герцогстве Миланском, кратком календарно, но важным для Лео в служении в войске Чезаро Борджия, Герцога Валентино, «племянника»(точнее, внебрачного сына) Папы  Александра V1, вернулся во  Флоренцию. Мастерская Леонардо Да Винчи.
Леонардо спускается с яруса второго этажа. За столом Николо Макиавелли, Сандро Боттичелли, другие гости, жители Флоренции. Рядом ученик Леонардо – Салаи, слуга Батиста
Леонардо: Приветствую вас всех, друзья, в городе детства и молодости! После длительного, весьма успешного и плодотворного притом, пребывания в Милане, после поисков себя в делах военной инженерии, я снова дома: в Городе Цветов! Ба! Да, здесь мой недавний спутник в армии Чезаре, блестящий ум! Хотя и млад летами, докажет, убедит и увлечёт с собой!... Приветствую тебя, мессер Николо!(обращается к Макиавелли) (Ко всем) Друзья! Вот этот малый утверждает, что Италия страной единой когда-нибудь, да станет! Он фантазёр, юный наш философ!
Макиавелли: Да! Станет! Убеждён я в этом, хоть может нам увидеть это будет не дано!
Леонардо: Николо! Ты был  посланником Флоренции при армии Чезаре Борджиа?..
Первый гость: О! Борджиа! Семейка отравителей, кровосмесителей и прочих непотребств!
Макиавелли: Неправда! Я с Папой Александром не знаком, судить лишь по Чезаре мне дано. Да, груб он, мстителен, в любви не знает меры, но, он – Стратег и Вождь, хотя – жесток…
Леонардо: Друзья! Чтоб наша встреча не перешла в словесные баталии, скажу своё я восприятие о Папе Александре, ну тот, который есть Шестой. Я с ним знаком, общался многократно. Да, пониманья не нашёл, хотя, совру, коли скажу, что «к тому я даже не стремился». Святой Престол он возглавляет! Но, избран он туда был пусть и Конклавом с божественным началом, но всё ж людьми! Людьми, которые стремясь во Власть, играют в игры, и игры те без правил! Где хороши, и ложь, навет, напраслина пустая! Чем диче, громче чушь, тем массы легче в неё верят! Да, Папа - хитёр, и интриган искусный, но -  отравитель? Кровосмеситель? Полноте, пустые наговоры! Потом, для нас он, всё же, иностранец – испанец! Политик он, и, потому, врагов имеет – несть числа! А про Чезаре я скажу… К нему на службу я пошёл, чтоб испытать себя на поприще военном – инженером. Фортификации, дренажные системы при осаде, рисовка карт и разговоры с умным собеседником… Да, да! Герцог Валентино – слушатель преумный, и замечания его всегда по делу!.. Но, суров! Терпенья чаша переполнилась моя после истории с Асторе – правителем Монфреди! Вы ж помните как славно Герцог начинал! Он города берёт, как будто щелкает орешки! И, вдруг, правитель юный, поддержанный народом, даёт отпор, и год осаду держит! Переговоры, уговоры, подкуп окруженья… Есть результат: градоначальник, семнадцати всего лишь лет, вместе с братом Оттовиано (а тот ещё моложе!) сдают и город, и себя, но на условиях достойных. И что? Востребованы в Рим, к Священному престолу. А там, спустя какое-то время их оба тела обнаруживаются в Тибре, с обременением: каменьями в ногах! Далёк от мысли я, что сделал это сам Чезаре, но, ведь, и не без ведома его! Доделал все дела, закончил должное, и в марте завязал с войной… И вот – у вас! У нас, я во Флоренции прекрасной! (Обращаясь к ученику) Солаи! Всем – вина! Того! Ломбардского! Опробуйте же, гости дорогие, чем я «травился», там – в Милане!
(Звон бокалов, смешки, приглушённые разговоры)
Второй гость: Скажи, мудрейший мессер Леонардо, что вдруг принудило тебя покинуть край наш, чего искал, да и нашёл ли  искомого в Милане?
Леонардо: Уж так сложилось… В те времена, как мне казалось, что не востребован я в Городе Цветов. Взаимоотношения с Лоренцо не были теплы, хотя и льдом от них не веяло. А тут случилась дипломатическая оказия… Великолепному стал нужен союз с герцогством миланским. В дар я привёз серебряную лиру в виде конской головы, которую я сам и изготовил. Лодовико сей дар понравился… В дипломатии я преуспел. Чего не скажешь о работе… Поначалу, писанием портретов занимался. Потом я с Моро сблизился, феерии стал ставить, попробовал себя в инженерии городской…
Третий гость: А как же «Тайная вечеря»? И правду ль говорят, Иисуса и Иуду писали с одного и того же человека, успевшего за время Вашей же работы  столь низко пасть, в злодея превратившись?
Леонардо: Я тоже слышал эту байку. Но, это же  - не так! Мерзавец ведь – понятен. Изобразить его – труда не составляет! Вон, Боттичелли, спросим у него. Сандро?
Сандро Боттичелли: Полностью согласен с Лео! Изображая лиходея достаточно ему нахмурить брови, иль сделать взгляд колюче-неприятным, нос увеличив заострить, а губы растянуть в ухмылке… А вот Героя… Нет-нет, шаблонно написать проблем здесь нет. А, вот чтобы поверили тебе, что перед нами Святость и Надёжность… Это сложный поиск через цепочку лиц, увиденных когда-то, пропущенных сквозь сердце, душой отобранных…
Леонардо: Спасибо, мессер Александро! Лучше и не скажешь. Действительно, с Иудой не было проблем: и взгляд, и руки, и мошна с деньгами… А вот, Иисус давался с болью, тяжело и трудно. Хотелось воплотить в сей образ и Радость, и Страданье, и Величье!.. Уж получилось ли? Не мне о том судить. Но в поисках лица Спасителя я много размышлял о том, что происходило после той Тайной Вечери. Позвольте, изложу, к чему пришёл я в ходе рассуждений…

Сцена 2.
Евангелистская.
Ночь в Гефсиманском саду. Иисус спускается с горы Елеонской  после беседы с Ангелом Божьим (левый край сцены). Справа -  Апостолы, несмотря на наказ Учителя бодрствовать, отдыхают, многие спят. От этой группы отделяется фигура Иуды, который спешит к Сыну Божьему.

Иисус: Что, Иуда?
Иуда: Учитель! Я…
Иисус: Не продолжай! Сие известно! Мне ведомо, что ты затеял. Следуй замыслу. Исход ведь предначертан…
Иуда: Но, больно мне! Предательство ведь это! Стыд жжет глаза, а деньги разъедают руки!
Иисус: Предписано Отцом моим, жертвуя собой, всем людям указать их Путь в Миру…
Тебя Апостолом я выбрал, поскольку верю, иль хочу лишь только верить, что меня ты выдав, и гнев-проклятья стойко вынесешь, и, пусть не здесь, продолжишь Слово Божие нести для человеков! Ни руки, ни глаза твои тут не причём! Душа твоя горит! А над душою я не властен. Ступай! Исполни! Тебя не осуждаю…
Иуда уходит. Ему на смену подходит к Учителю Апостол Симон (Пётр).
Симон: Ребе, о чём беседовал Ты с братом нашим?
Иисус: О Боге, о Жизни, о Любви, возможностях измены…
Симон: Учитель! Измена – это не про нас! Пусть трижды смерть мне угрожает – я не предам Тебя!
Иисус: Послушай же, Симон! Ты – Пётр! Ты – камень, основанье Церкви нашей. Тот груз, что ляжет на тебя, - он не подъёмный, но – вынесешь… Ты справишься. И путь твой будет устлан колючками и острыми камнями, которые плоть твою едва ли нетронутой оставят . Но, даже ты, сегодня же, когда ещё не рассветёт, лишь трижды пропоёт петух, ты трижды отречёшься от меня!
Симон (испуганно): Нет, нет и нет…
Подходят к Апостолам. В это же время Иуда с римскими стражниками и толпой зевак
Приближается к ним же.
Иуда (шепчет начальнику стражников): Он – тот, кого я поцелую. (Обращаясь к Иисусу): Учитель…
Иисус (раскрывая объятья, шепчет Иуде): Смелее же! Целуй!
Иуда целует Сына Божьего в щеку и опускается на колени перед Спасителем, лбом касаясь земли, охватывая замком голову на затылке.  Стража хватает Иисуса, ро осо сцены(медленно). Апостолы, обескураженные происходящим, подавлено молчат. Некая старуха в лохмотьях из толпы зевак подходит к Симону.
Старуха: Не ты ли тот, который с Ним (указывает пальцем на уводимого Христа) повсюду был? Ведь точно – ты!
Симон: Нет-нет! Не я! Ты путаешь, старуха.
Раздаётся пение петуха за сценой.
Толпа, вместе с арестантом и стражей уходят в левый край сцены. Остаётся поверженный (на коленях) Иуда. Запаздывает за толпой Симон, к которому в богатой тоге обращается мужчина, явно преуспевающий купец.
Купец: Сдаётся мне, а я запоминаю лица, ты правая рука задержанного, то есть – смутьяна, мошенника и грешника притом!
Симон: Окстись! Путаешь ты меня  с кем-то…
Петух поёт второё раз.
На сцене остаются: Иуда (на коленях), опешивший Симон и молодая мать с младенцем в свёртке.
Молодая мать: А, ты ведь тот, которого узнала! Ты – рядом был с тем самым, кто себя Учителем, Спасителем объявлял!  Я – верила Ему, я верила тебе… Ведь это так?
Симон: О, милое Созданье! Дай здравие тебе и плоду твоему, но ты ошиблась, прекрасное созданье! Я не знаком с тем, коего схватили…
В третий раз поёт петух. Симон (Пётр) падает на колени…
Симон(вскидывая руки к небу): Отец! Создатель! Прости! Ведь грешен я! Ослаб, что ль, духом я? Ведь Вера же при мне! (Встаёт) Учитель ! Всё понял я! Отныне – Пётр я! И жизнь свою я положу служенью Делу! Всю! И без остатка! Да, будет ТАК! (Уходит)    

Иуда медленно встаёт с колен. Вначале смотрит в сторону ушедшей толпы, в сторону уходяшего Симона-Петра.
Иуда: Я – слабость проявил! Я – предал то, во что я верил! Ну, как я мог? Да, просто, всё! Всё зависть глупая… Ну, ладно, тот Симон, он – явно, глыба, но… юный Иоанн,  но на Вечере был он рядом… а, я? Виновата ревность! Любовь к Учителю и привела к Греху! То – был порыв! Была лишь ревность… А, тридцать тех серебренников! Я в них нуждался? НЕТ! НЕТ! И, НЕТ! Учитель мне сказал, что: «правильно всё я ведь сделал»! А, правильно ль ПРЕДАТЬ? Предать Того, кто силы предаёт, дух укрепляет и Веру делает столь ясной и понятной? Иисус сказал:»Переступи себя, забудь и проповедуй дальше!» В иных краях? Но, сердце разъедает боль, душа растерзана вся – в клочья! Легко решиться на позор! А, смыть его? Вот  деньги за предательство (снимает с пояса хитона кошель с деньгами. Разбрасывает их по сцене)! Я- опустошён! Мне не понять себя! Другими ж я презрен… Как дальше жить? (Идёт в сторону Елеонской горы, на которой растёт большое ветвистое дерево) И стоит ль жизнь моя того, что б за неё держаться? (Достаёт из дорожной сумки верёвку, набрасывает и закрепляет на суку дерева, петлю одевает на шею) Прости- Народ! Спасибо, Господи, что был со мной, хоть кратко и не долго! Прости, Учитель! И – прощай! (Прыгает за гору, за сцену, скрываясь из виду)


Сцена 3
Вновь мастерская Леонардо во Флоренции. Присутствуют те же гости.

Леонардо: Такие мысли клубятся в разуме моём… Но, это – мысли вслух, предмет для размышленья. К дискуссии, пока, я не готов. А о Флоренции, её истории, совсем недавней, поговорить, послушать вас – хочу! О Савонароле… Его мне проповеди слушать приходилось дважды, когда я по делам семейным Цветочный город посещал. Фра (брат) Джироламо меня увлёк, поразил и вдохновил…А искренность, с которой он вещал с амвона! Вязь речи праведника проникала в душу! И лишь потом (я только про себя, моё лишь восприятие!) ты понимаешь, что всё здесь, как-то, через чур…Пресыщенность вдруг возникает, осадок сомнения где-то в подсознании остаётся… Иль, может я не прав?
Первый гость: Что до меня, то я в душе всегда был если не «бешенным», то «серым» - точно! Хотя проповеди фра слушал с удовольствием. Со многим был согласен, но « юная христовая инквизиция» – напрягала! Старался  «не шуметь»… В «костры тщеславия», признаюсь, носил лишь только мусор… Уж очень не хотелось вторжения безумствующих подростков…
Леонардо: Я преклоняюсь пред проповедческим Даром фра Джероламо! Из уст его с амвона лился только мёд… Но! Я не могу понять, КАК скромный служитель Церкви ( а ведь Так себя обозначал!), будучи призван к одру Великолепного Лоренцо, ИСПОВЕДОВАЛ (!), но грехи – не отпустил! Как можно уходящего унизить? Того, кто славно и разумно руководил любимым нами городом! И, более того, конкретно он позвал Савонаролу в Сан-Марко, в монастырь флорентийский…Не понимаю! Ответ один – Гордыня!
Никколо Макиавелли: В те годы, будучи я юн, но уже служа для пользы Города на мелких должностях, признаюсь, я о фра совсем не думал…И , понимание той катастрофы, в которую втянул нас сей Доминиканец пришло тогда лишь,  когда сам Папа его от Господа взял и отлучил!
Сандро Боттичелли: Друзья! Признаюсь сразу, Савонарола – меня сломал! И дело ведь совсем не в том, что брат мой, совладелец дома нашего, был, да и есть, тот самый «плакса» - истовый сторонник «пророка»! Ведь я попал под обаяние монаха. Когда он говорил, что стыдно богатством хвастать, что пышные одежды и цацки разные, сие есть омерзительно и пошло… Ну, разве с этим ты поспоришь? И, ведь, народ, который так любил украшения и наряды на Проповедь вдруг стал являться серее серой мыши! Вдруг женщины, ВСЕ, стали внешне: ну, монашки! А, если золото блеснёт – то это только Крест на шее! Когда он говорил, что Душа людская сродни сосуду, который, если это есть хороший человек, елеем заполняется и,  неспешно испаряясь тот елей, благостью всех рядом наделяет! А тот, кто плох, так у того сосуд дыряв, наполнен нескончаемым злодейством, которым окруженье отравляет! Как тут спорить? Истинно! Но, когда с амвона он иконы стал порочить, с нами, с живописцами, бороться… «Вот, люди, посмотрите, пошёл святой Иероним! А эта падшая – святая Магдалина!», - вещал фра Джероламо. Ну, да, действительно, писали мы иконы и картины с живых людей, но наделяли, в меру силы Веры и Таланта, пусть не святостью, но духовностью уж точно! В «костер тщестлавия отнёс я наброски, рисунки, неудачные полотна… Нет, я не каюсь! Я очистился при этом…Но при «сожжении сует» сгорела моя страсть к античности. Сюжеты те, как птицы из гнезда, вдруг упорхнули, покинули мой разум. Сейчас в нём лишь Писание и Данте…
Второй гость: Сказать, что плохо было всё при Савонароле, я не могу. Беднейшим он простил долги, налог ввёл подоходный, не стало пьянства, распутства поубавилось, воровства, убийств… Но запрещать веселье, карнавалы?... Поверьте, страшно было, когда в костре горят и книги, и картины, и шахматы, и карты, нарядная одежда! До сей поры я   трепещу от ужаса, вспоминая, как в дом мой вторглись орды малолетней «христовой инквизиции». Срывали шторы, гобелены, картины, хватали, рвали книги… И всё – в костёр! Причём, вот эти же мальчишки, которые, казалось бы, без раздумий на смерть пойдут во славу фра Джероламо, в день казни в него и двух его соратников, швыряли  камни, пытались палками ударить по ногам!
Леонардо: Подростки! Разум их проклюнулся, но не устоялся. С одной здесь стороны самоуверенность и убеждённость во всезнайстве, а с другой податливость, покорность Лидеру, который их возглавит! Напомню вам, друзья, детские крестовые походы! Без малого уж триста лет прошло! Уверен я, что юными Этьеном и Никласом, стояли взрослые расчётливые манипуляторы. Чем всё закончилось? Печально… Конечно, я далёк от мысли, что наш проповедник зла хотел мальчишкам тем, но фанатичностью своей сумел их опьянить. Хмель выветрилась, а желание «творить дела», порой бесчинствовать – осталась.
Стук в дверь.
Леонардо: Салаи! Кто там? Отвори…
Сцена 4
Те же и Микеланджело.
Салаи: Мессер Микеланджело Буонарроти!
Входит Микеланджело
Микеланджело: Зашёл поприветствовать Вас, о глубокоуважаемый мессер Леонардо во Флоренции, на родной земле! Глубочайшее почтение и всей честной компании! Поклон Вам, Леонардо, и как Учёному, и как Творцу! (кланяется)
Леонардо: Спасибо, друг Микело! Проходи, садись!
Микеланджело: Нет, нет! Спасибо! Я на минутку! Изрядно занят.
Леонардо: Как жаль! О, как хотелось обсудить с тобой, То, что увидел я в Ватикане! Я про Пьету – плачущую Богоматерь над телом Сына - Богочеловека! Оживший и вновь застывший мрамор! Скульптура завораживает! И мне понятен скорбный, но столь молодой лик Богоматери! Дева Мария Свята и Непорочна и, потому, юна извечно! А, лик Спасителя?! Великие страдания вот-вот умершего Бого-человека видны на нём! А, в межреберье – след от копья  Лонгина! И, кажется, что медленно струиться кровь! Я – поражён! Я преклоняюсь  пред твоим талантом, мессер Буонарроти!
Микеланджело: От Вас услышать похвалу моей работе – дорого стоит! Огромное спасибо за добрые слова…
Леонардо: Замечу сразу! Слышал я от многих, что ты свои творенья не подписываешь? Ибо, как говорят, что утверждаешь Ты, что созданное тобой, как и любым Создателем, но не ремесленником – заслуга Бога! И. потому, автограф – не уместен! Но! Там он есть! Иль мне вот что-то недоступно?
Микеланджело: Был молод я! Гордился сей Работой… А, тут, прохаживаясь вокруг МОЕЙ чрез кровь и плоть прошедшей Пьеты, услышал обывателей рассказ, что это – явно, Имярек. Лео! Мне не стыдно, я обиду потопил в вине, а уж затем, и, будучи уж вовсе не в себе, оставил тот автограф. Поверьте, люди, я – не жалею! В тот самый миг казалось мне единственным и верным мной сказанным ответом!
Леонардо: Ты вновь Работой крупной занят? Я слышал, что отцы города предложили тебе глыбу мрамора, с которой пытались работать и мессер Ди Дуччо, ученик Донателло, и мессер Росселино. Опять ИДЕЯ создания Давида – символа Флоренции, стоит перед Тобой!  Каким, однако, храбрецом быть надо, дабы взяться за дважды уж отвергнутый камень! Хвалю и верю в Мастерство твоё! Ужель совсем не страшно? Ведь Ди Дуччо уж начал ноги герою создавать! А Росселино сражу же нашёл в той самой глыбе трещину… Хотя, прошло уж сорок лет!
Микеланджело: Нет! Нисколько! Когда я материал увидел, я сразу распознал в нём нечто близкое, родное, и мне открылось виденье творенья… В уме я вижу статую уж сотворённой! Осталось лишь от глыбы лишнее отсечь!
Но, немного о другом… Входя, я слышал разговор о Савонароле… Когда он начал властвовать, я убежал из города. Был юн…
Первый гость: Да, и сейчас – не старый!
Микеланджело (продолжая): Был юн, и строгий аскетизм фра меня пугал! А неприятие его Искусства пугали и вовсе уж втройне! А ныне ежедневно, в свободную минуту, перечитываю Джероламо и … Данте Алигьери! Поверьте мне, Церковь, пусть не скоро, пусть не всё, признает значимость Савонаролы! Прости, если что не так! Прощаюсь! Работа ждёт!
Леонардо: Жаль! Держать не смеем. До свиданья!
Микеланджело уходит.
Вновь стук в дверь.
Леонардо: Ужели он решил вернуться?
Салаи: К нам пожаловал мессер Франческо дель Джокондо!
Сцена 5.
Входит Джокондо.
Джокондо: Приветствую я всех! А Вас, мессер Да Винчи, с почтением особым. Я – ваш сосед… И, да, торгую шёлком… Рискнул зайти к Вам с просьбой… Дело в том, что уже с полгода, как моя супруга, монна Лиза разрешилась от бремени долгожданным наследником… Могу ли я просить Вас, мессер, портрет её писать? Пусть, небольшой…
Леонардо(благосклонно): Ну, что ж, мессер Франческо, вы – ныне первый мой заказчик! Сочту за честь! И, кстати, завтра, вроде, будет пасмурно. Прекрасный день для работы! Пусть завтра же приходит! Сразу же начнём!
Конец первой части

Часть вторая
Сцена 1
Мастерская Леонардо на следующий день. По стенам развешаны схемы механизмов, задуманных да Винчи, карты, планы. В центре большой плакат с изображением Витрувианского человека. Стук в дверь. Салаи идёт открывать.
Салаи: Мессер! К Вам несравненная монна Лиза дель Джоконда! (в поклоне пропускает даму в мастерскую)
Входит молодая женщина 25-30 лет
Леонардо: Рад видеть Вас! Сочту за честь писать портрет Ваш! Садитесь в кресло. Вот так (поправляет кресло). Мне важно рассмотреть Вас, чтоб разместить видение моё на доску картины. Вы ж не против?
Монна Лиза: Когда б была я против, ужель была б я здесь? Спасибо, что согласье дали на написание портрета!
Леонардо: Признаюсь сразу, портретов не писал я уж пару лет. Всё больше занят был я  инженерными проблемами, в походах постоянно, а там – не до картин! И потому я согласился на просьбу Вашего супруга, что руки уж соскучились по живописи…
Монна Лиза: Мессер, позволите спросить? ( Леонардо кивает) Муж мне сказал, что видеть Вы меня хотели именно сегодня потому, что день ненастным обещает быть… Дождя сейчас, наверное, пока, нет, но пасмурно… Всё дело в солнце? Что бы его лучи ни меня, не Вас не отвлекали?
Леонардо: Приятно видеть Даму, что мыслит быстро и разумно! Действительно! Ведь солнце отвлекает, к неге призывает, работать не даёт ни мне, ни, в данном случае, и Вам!
Позвольте мне заметить: Вы хороши, прелестны, а улыбаетесь – ну, просто сказка!
Монна Лиза (смущаясь): Вы мне льстите!
Леонардо: Нисколько… Чтоб Вы освоились, чтоб напряженье снять, пройдите по мастерской. Не скрою, вижу я, как Вас карты-схемы-чертежи заинтриговали. А я за Вами буду наблюдать, исследовать…
Женщина встаёт с кресла медленно обходит мастерскую. Останавливается у Витрувианского человека.
Монна Лиза: Это Ваше виденье пропорций Витрувия?
Леонардо (удивлённо): Вы ЭТО знаете? (в сторону) Откуда? Я поражён!
Монна Лиза: Да, Витрувий – римский архитектор, который и с анатомией знаком был. Утверждал, что тело человека на пропорции возможно разложить. И, судя по рисунку, Вы с ним согласны. Но, всматриваясь в него, я вижу не только Гимн пропорциям чудесным…
Леонардо: Да, да, что, интересно, нашли Вы в этой схеме?
Монна Лиза: Пропорции, пропорции! Всё это так прекрасно! Сие – есть Божий промысел! Ведь, что человек, что здание, возведённое во славу Бога, но и для Людей или служению Господу, не сможет ведь стоять без неких, мне не известных, но, Богом данных правил, иль пропорций, но, Главное же мне видится в том, что в Квадрат Вы погрузили Земного Человека! Не мудрено, что Центр его находится в паху ( А чем ещё мужлан обычный может мыслить?) А, тот, что в круге – сие духовное отображенье человека! Недаром Центр в пупке! Весь смысл в Рожденьи, иль перерожденьи! Мы – Божьи твари! О! Боже, мессер, я – забылась!... (снова усаживается в кресло)
Леонардо: Нет-нет, слушать Вас – отрада!
Мона Лиза: Сменю направленность речей! Супруг мой, Франческо лет несколько назад возил меня в Милан. Ему там важно было для солидности намерений его купеческих побед, продемонстрировать меня, как символ патриархального виденья экономических проблем!
Что делал там он, продавал иль покупал шёлк, сатин, иль нанку? Не знаю… Но, видеть удалось мне в монастыре Санта-Мария дель Грация «Тайную вечерю». Сказать, что была поражена – да, это – ни о чём! Подавлена, расплющена была увиденным! И это всё от счастья! Как только входишь в трапезную, то кажется, что ты являешься свидетелем «Вечери»! Картина словно оживает! Все! Все Апостолы живые! Обо всех и дня не хватит говорить! Но, вот юный Иоанн, не понимая слов Иисуса о предателе средь них, склонил главу к Петру, который рукой касаясь иоаннового плеча ему же что-то объясняет. Как страшно удивлён Филипп, а тот Фома, который вскоре неверующим станет, от возмущения, иль удивления указует вверх. Апостолы и сам Спаситель, все освещены, все, Иуды кроме. Тот – в тени, одной рукой сжимая мошну с деньгами, другою, роняя солонку, тянется к тому же самому ломтю, что и Христос. «Опустивший со Мной руку в блюдо, этот и предаст Меня!» (Матфей. Глава 25. 23) Но насколько прекрасен одухотворённый лик Спасителя!
А, длань его другая, левая, что к небу обращена! Сказав о будущей измене, покуда Ученики обдумывают услышанное, Бого-Человек говорит «взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: примите, ядите, сие есть Тело моё» (Марк, Глава 14, 22) То есть, трапеза включает в себя Таинство Евхаристии… (В смущении) Я увлеклась, мессер..
Леонардо: Отчего ж, мне радостно послушать! Впервые в жизни я из женских уст услышал столь мудрое сужденье! Вы, монна, достойный собеседник! Спасибо Вам! Открыли мне глаза на мудрость женскую, о коей я не знал, не ведал…
Монна Лиза: Не мудрено, мессер! А много ль Вы общались с женским полом? Кто вам позировал? И с вами кто общался? То были ведь иль падшие созданья, что существуют не мудрствуя лукаво, иль дамы света Высшего… Так те, порой и за людей в своём снобизме вас не считали. Кто вы для них, художники из гильдии Луки Святого. Да, те же, что ткачи, ну, в лучшем случае – ювелиры! О Вас лишь, мессер, молва судачить ещё и о как большом учёном, но вряд ли герцогиням-баронессам интересно! Ой, что-то много я наговорила ныне! Простите же… Для первого сеанса может хватит?
Леонардо: Как скажете, монна Лиза! И двери вам отныне всегда открыты, в хорошую погоду, иль в дурную! Речами Вы своими Вы согреете мне душу в холодную погоду, а сиянье Вашего ума всё осветит в любое время суток!
Монна Лиза: Приятно слышать лесть мужскую… А, не боитесь, что  я вот что-то перегрею, иль ослеплю? Всё-всё! Молчу и ухожу! До скорого свиданья!
Леонардо:  Жду Вас! Приходите!
Монна Лиза уходит.


Сцена 2
Прошло полтора года. Сентябрь 1504 года. Мастерская Леонардо.В правом углу сцены на треноге находится портрет Моны Лизы. Он, в возбуждённой задумчивости ходит из угла в угол. Стук в дверь.
Салаи (подходя к да Винчи, развязно): Твоя пришла! Нам удалиться? Погулять?
Леонардо кивает.
Салаи (в глубину комнаты): Батиста, пойдём со мной… Продукты кончились…
Уходит. Входит монна Лиза.

Монна Лиза: Приветствую тебя, бесценный мой! В волненьи ты? Случилось что?
Леонардо: Был на открытии памятника Давиду! Я – сражён! Буанарроти – Бог! Такое изваять! Подарок Городу великий! Казалось бы, у Донателло  он (Давид) прекрасен! Но вглядываясь в юношеское, женоподобное притом, красавца тело, понимаешь, что только Чудо помогло сразить Герою Голиафа… И шляпа ныне, на фоне нового, смотрится нелепо, как будто прячя взгляд, Давид и сам в содеянному не верит! А у Микеланджело Давид, хоть то же юн, он явно наделён и мощью, и умением, и силой! Да, он устал, но враг – повержен, он – у ног Героя! Как гениально скульптор воплатил Давидом Флоренции символику. Ведь Город наш всё так же юн и в окружении всё тех же Голиафов – великанов! Но, не сдаётся! И гордо развиваются над ним знамёна Торговли и Ремёсел, Искусства, наконец! Я – рад, я - счастлив лицезреть ТАКОЕ Совершенство!   …Пытался подойти, поздравить автора с Творением прекрасным! Куда там! Угрём взметнулся, отбежал, проклятья стал изрыгать в мой адрес! Да, что там, каменьями швыряться начал!
Монна Лиза: Должно быть, обознался? В роль вошёл? Себя почувствовал Давидом, ну, а тебя представил Голиафом? Головокруженье от успеха?
Леонардо (махнув рукой): Характер! Вот ведь, художник превеликий, а пособачиться по поводу иль без, извольте – нате, обедом не корми!  А началось с чего? Градоначальник наш, мессер Пьедро Содерини предложил вначале мне расписать стену палаты Собраний, Палаццо Веко. Я выбрал эпизод победного сражения 1440 года при Ангамари, где флорентийцы победили миланцев. А спустя несколько месяцев тот же Содерини предложил Микеланджело расписать там же противоположную стену…
Монна Лиза: Зачем? Что б вас рассорить?
Леонардо: Не думаю. По простоте душевной хотел он, видно, состязание устроить. Да, полагаю, хотел ускорить и мою работу. Я, ведь, чего греха таить, привык к неспешному труду… Так вот. Буонарроти выбрал битву 1364 года при Кашино, где Флоренция одержала победу над пизанцами. Но за основу взят сюжет не самой битвы, а момент купания воинов в реке Арно, когда их застаёт сигнал к началу сражения. Тела 18 солдат- атлетов, которые я увидел на картоне, - прекрасны! Это безусловно!
Монна Лиза: Леонардо! Я видела оба эскиза в Палаццо Веко. Твой – сама экспрессия! Враждующие всадники в водовороте битвы! И даже лошади активно агрессивны! Ёмко! Сильно! А, вот восемнадцать голых мужских тел, написанных, конечно же, блестяще, ну, это всё же перебор! Теряешь пониманье, смысл…
Лгонардо: Вот-вот, милейшее созданье, примерно так я Микео и сказал. Я обратил его вниманье, что статики в его изображеньи нет. Одна мощнейшая динамика, напор, движенье! Подходит ли такое количество героев для плоских стен? Сие мне показалось сомнительным, что я ему в глаза и высказал. Сказал ещё, что было б лучше, ежели поверхность была бы полукругом, иль плоское изображенье как-то сочеталось с объёмностью скульптуры. Что тут началось! Такие реки гнева и проклятий!... Тогда я ещё не знал, что накануне от него сбежал, прихватив все сбереженья «сердечный» ученик…
Монна Лиза : Флорентийская «болезнь» не обошла стороной и Буонарроти? Супруг мой тоже «болен» ею. И слышать приходилось мне, что и к Вам, мой друг любезный, нареканья были?   
Леонардо: Два месяца, которые в 1476 году мы с друзьями провели в заключении по обвинению в содомии, не скрою, стали тяжким испытанием… Всё могло закончится трагично! Здесь я должен объясниться. Ты была права, когда при первой нашей встрече указала на незнание моё женщин. Нет-нет, анатомически, физиологически и, как мне думалось, психологически вы были мне понятны. Более того, мой первый «случай» был с девушкой-натурщицей, торговавшей не только «вывеской», но и  -  «содержаньем». Мне не понравилось. Меж тем у тела были ведь потребности. Любовью это я назвать уж точно не могу! Но похоть, особо в молодости юной, застилает мозг! Вот и тогда, в нашу весёлую, да под хмельком, компанию из четырёх друзей попытался влиться смазливый  Сальтарелли, попеременно приставая к каждому. Тогда всё это не казалось, чем-то из ряда вон, тем более, что парень телом своим приторговывал. Секрета не было. А тут еще и без денег пристаёт! Потом, уже в узилище, мы поняли, что кем-то был подкуплен юноша! Нас тогда спасло то обстоятельство, что на суде автор, бросивший кляузу в «Уста истины» так и остался анонимом, а Сальтарелли, испугавшись, что его перестанут приглашать позировать, всё отрицал. Но урок я получил хороший! С тех пор всё личное ношу в себе! А из забавного: тогда, сидя в тюрьме, придумал приспособленье, что б отрывать решётки с окон!
Монна Лиза: Ну, а Салаи? Не знаю, в курсе ль ты того, что сей красавчик не хуже петушка в курятнике, слишком близко знаком с молоденькими служанками в округе?
Леонардо: С Салаи – сложно… Он у меня с десятилетнего возраста… Воришка и пройдоха, плут, проказник, но ведь красив! И профиль греческий, и фигура, и вьющаяся шевелюра1 Натурщик изумительный! Что до любви, то до тебя, моё прекрасное созданье, я не знаком был с этим чувством! Мне же казалось, что я всё понял, и чувства через формулу смогу постичь! О, как же я ошибся! И как я рад ошибке этой! Судьба свела меня с Тобой! Всё закружилось! Я смог постичь Любовь! Любовь к Тебе! И вот, когда портрет твой практически закончен, когда его ты заберёшь… как мне дальше жить? Жить без Тебя? А на Портрете – Ты! Ты улыбаешься лишь мне, и всё… всё-всё обо мне Ты знаешь… Ты видишь сущность и стремления мои… И мне – не больно! Мне – не страшно! Я рад раскрыться пред Тобой… Придумал я, чтобы объёмность передать, плавный переход красок, светотени, как будто в мареве, в тумане. Твоё изображенье живо и любимо!
Монна Лиза: Мой милый Гений, мой Герой! Да, просто – МОЙ Мужчина! А, может быть, сорвёмся мы с тобой, да и уедем мы от мира? Супруг мой – уж давно и не супруг, ему лишь мальчики и интересны…. Я же, зная все его «проказы», весьма уверенна и в деньгах, и в не преследовании нас… А мы поселемся в глуши иль горных Альпах, или на малом острове на море. Мне – трудно без тебя! Прости меня, Любовь моя, прости!
Леонардо: Любимая! Познал я счастье быть влюблённым – лишь благодаря тебе …  Но, ты пойми, что для меня Работа – это люди, которым я хоть что-то передам. Да, я творю неспешно, но с людьми и для людей! Пусть буду не всегда понятен, но – я стремлюсь улучшить этот мир! А, жить изгоем, где-то там… Увольте, это не приемлю! Но быть с Тобою рядом, тепло Твоё, дыхание ловить со страстью!... Как сладостно мечтать об этом… Но ведь, увы, лишь только с горестью мечтать…
Монна Лиза: Ты знаешь, милый, я ждала такового вот ответа. Хотя, чего греха таить, надеялась услышать я иное… Но, что скажешь ты, на то, что у меня под сердцем растёт  дитя Твоё!
Леонардо( то садится в кресло, то встаёт, садится на лавки): Любимая! Я не готов к такому вот развитию событий…Я слишком потрясён… Обдумать надобно…
Монна Лиза: Такой вот именно ответ я и ожидала! Боюсь, иного не услышу. Ты не волнуйся, сына, а мне чудится, что точно будет сын, я и рожу и воспитаю достойным продолжателем тебя, пусть даже и без флёра гениальности… Беременность моя становиться, увы, заметной… Ну, что ж, уеду я в деревню без тебя. А мой портрет, оплаченный супругом, пусть будет с тобою рядом до конца! Любовь мою к тебе не погасить, ни уничтожить! Прощай, мой дорогой!
Уходит.
Часть 3.
Сцена 1
1518 год. Июнь. Франция. Замок Клу-Люссе близ Амбуаза на берегу Луары.
Рядом с Леонардо его ученик Франческо Мельци, слуга Батиста да Вилланис.
Леонардо 66 лет, правая рука парализована после инсульта, пишет и работает только левой. По середины  залы висит изображение Джоконды, а на мольберте -  Иоанн Креститель.
Леонардо: Франческо! Когда Салаи с нами был, ты, явно, с ним не дружен был! Порой, до драки доходило… А тут, мне пишет он, ссылаясь на тебя о напастях моих… Вы, что же в переписке? Подружились?
ФМ: И, да, и, нет. Быть может расстоянье разгладило морщины наших разногласий? Он парень броский, его сужденья возникают прежде самого… Но, в целом, несмотря на всю безбашенность свою, он - добрый малый, вас любит, переживает… И вести о тебе, Учитель, ему важны, не безразличны!
Леонардо: Боюсь я за него! Характер разбитной и авантюрный! Ох, я боюсь, что пропадёт ведь он без нас. Но! Дело сделано. Он прав, пора ему семейным становиться…
Батиста (смотрит в окно): Мессер! К нам следует Его Величество со свитой!
Леонардо: Ну, замок-то его! Мы – гости здесь. Поди – встречай!
Сцена 2
Входит король Франции Франциск 1, граф де Триз, секретарь, слуга.
Его появление встречают с поклоном.
Франциск: Учитель, здравствуй!
Леонардо: Доброго Вам дня, mon sir!
Франциск: Вот, прогуливаясь, решил тебя, мессер, проведать! И благодарность высказать за ту феерию, что подарил нам три денька тому назад! Мы все – в восторге! Шумно, празднично, научно! Вот ведь! Учёный и в веселье способы найдёт, что б просвещеньем заниматься! Твои огромные шары (тряпичные они ли, что ли?) вылетая из мортир сбивали с ног, вреда не причиняя! А, тот шатёр со звёздами, с луною на иссиня-чёрном «небе» – куполе шатра! Когда же ночь пришла, слилось всё воедино: и звёзды, что созданы тобой, и те, что сотворил Господь! Да, красота! И музыка прекрасна, и представленье выше всех похвал! Как рад, как счастлив я, что у меня службе Гений: Главный во Французском королевстве Архитектор, Художник, Инженер – прекрасный и премудрый Леонардо! Навеки твой я ученик! (осматривается) Работаешь над Иоанном?
Леонардо: Mon Sir! Пытаюсь. Правая рука со мной «не дружит». Хоть левую рукой пишу я без проблем, да, и работать ею можно, но твёрдости в ней нет!
Франциск: Нет правости у левой? (Смеётся)
Леонардо: Да, мой Король! Всё так!
Франциск: Милый Леонардо! Влечёт и дразнит глядящая, ну прямо в душу, вот эта улыбающаяся флорентийка! (указывает на «Джоконду»)
Франческо Мельци (неожиданно): Джоконда… (И смущённо умолкает)
Франциск: Что-что? Не понял…
Леонардо: Простите, мой Король! По-итальянски: «улыбающаяся женщина» - Джоконда!
Франциск (растягивая слово): Джоконда… Её улыбка завораживает, а взгляд её ведь неотступно следует за мной…  Хочу купить я сей портрет!
Леонардо: Пока я жив, она со мной! А вот расстанусь с бренным миром – оставлю Вам, mon Sir!
Франциск: Не будем о печальном! Я вот зашёл с оказией случайной… Тут, проезжая мимо нас посланник флорентийский, спешивший  в Генриху Восьмому в Англию, оставил нам письмо, где адресат проставлен: для тебя, великий Леонардо! Письмо давно в пути, а благоухает… Будто розы! Не перестаю дивиться вами, о, мессер! Письмо, конечно же, от женщины! (Секретарь передаёт письмо Королю, а тот отдаёт Леонардо) О, как же много вокруг тебя не только Творчества и Знаний, но и Тайн, премудрый Леонардо!
Леонардо: Спасибо, мой Король!
Король Франциск со свитой уходят
Сцена 3
В зале остаются только Леонардо и Франческо Мельци.
Франческо Мельци (указывая на письмо): Мессер, что это? От кого?
Леонардо: Ну, что тебе сказать, мой друг любезный…(Указывает здоровой рукой на портрет монны Лизы) От неё… Возьми письмо, читай…
Леонардо передаёт Мельци письмо. Садится в кресло. Франческо освобождает письмо от сургуча и разворачивает его, начинает читать…
Франческо Мельци: «Любезный, дорогой, единственно любимый!..»
Гаснет свет.
Сцена 4
Луч прожектора освещает пюпитр, за которым сидит монна Лиза и пишет письмо Леонарду да Винчи.
Монна Лиза: Любезный, дорогой, любимый! Нет! Единственно любимый Леонардо! Как ты? Ведь до меня доходят слухи о немощи твоей… Ужели так? Тебя за Гения считаю не только я, и, потому я верить не хочу, что Ты подвержен тем же всем невзгодам, что нас преследуют, простых и грешных. Надеюсь, Твой ум великий все хвори победит! Молю я Господа об этом!
Сама же я с детьми жила… Живу я в горном городишке средь Альп. Наверное, сей город схож с Твоей родною Винчи… Здесь хорошо, и дышится легко, и суета всех войн до нас не долетает! Да, что там! Нас и чума обходит стороной!Мой старший, мой Франческо, последний год со мной. Мой мнимый муж, его отец с началом года нового хочет приучать к делам торговым… Ох, лишь бы он мальчишку моего ничем плохим не соблазнил! Франческо, парень умный, считает хорошо, но мягкий он, без стержня… Не знаю уж в кого…
А наш же сын… Он, тоже, – Леонардо! Вот он, напротив: упорен, стоек, всегда, везде он должен победить… Глаза его и волосы – Твои! Когда его я глажу по головке, иль в очи светлые смотрю – передо мною Ты! А, впрочем, Ты со мною вечно: и в снах моих, и в мыслях, и в делах!
Наш Лео премудростями, как Ты, не блещет, но разумом он быстр, находчив и догадлив. Душою добр, не зол и зла не помнит. Пока, мечтает постигать он медицину в Болонье. Я отговаривать не буду… Пусть, как и Ты, но лишь скромней, по своему, народу он послужит!
Что до меня… Живу я прошлым… Воспоминаю о Тебе! О нас! О той минутке Счастья, что связывала нас! Любимый! Не болей А, коли заболеешь, отбрось Ты хвори, сотвори машину, механизму, иль как их там…, да, против их: болезней, хворей и нвзгод!
По прежнему, Люблю! По прежнему, Твоя!
Гаснет свет. Монна Лиза исчезает.
Сцена 5.
Вновь замок Клу-Люссе. Леонардо и Франческо Мельци.
Франческо Мельци (Держит в руках письмо. Он потрясён): Мессер! Учитель!..
Леонардо: Это боль моя! Но, это же и солнце, что спряталось внутри, что греет, когда душа и мысли мёрзнут: что освещает мрак! Какое-то, пусть краткое, мгновенье я был любим, и я – любил!
Всю жизнь мечтал я о полёте, я птиц, их крылья прилежно изучал… Я строил механизмы, аппараты, чтобы взлететь, парить, кружится над землею… Создать подобное устройсво мне не удалось…
Но, я – летал! Летал, когда был рядом с Лизой! Когда дыханье наше было обще, на двоих; когда сплетенье тел становилось вдруг воздушно-лёгким, и виделся нам Мир, земной и сущностный, каким-то мелким!.. Но, видишь ли, любовь я, вдруг отверг. Я струсил, испугался… Подумал, я тогда, что останься я в любви, то миссия моя земная пострадает, что вы – ученики (тебя тогда, по правде, не было ещё) сиротами останетесь, а я … Я – сгину без работы, без общения с людьми, без науки, без инженерных разработок, без творчества…
И, уж теперь, уж пережив разрыв, и думая, что любовь осталась в прошлом, понимаю, что предал я не только Лизу, но и себя… Гордыня победила!
Нет, милый мой Франческо, Любовь не спуд, не тормоз, не смиренье! Любовь – источник вдохновенья, луч, указывающий движенья направленье, отрада для ума и тела!
Да, Вера твёрдость духу придаёт и заставляет нас стремиться вперёд и вверх, что б познавать неведомое, скрытое, иное…
Надежда же укрепляет нашу Веру, пестует Любовь!
Но, главное – Любовь! Там, где Любовь – там Жизнь! И это – на века!
Занавес