Архиепископ Финляндский

             – Владыко святый, приехали! – в третий раз, теперь погромче, произнес извозчик. Архиепископ Никанор наконец открыл глаза. Второй день он был в пути. Нет, архиерей не просто путешествовал, он усердно трудился на духовном поприще. Уже третий год он возглавлял Уфимскую епархию, уже третий год наводил порядок на кафедре и в приходах, вел активную миссионерскую деятельность.
             Из Уфы он выехал днем ранее и успел обозреть приход Березовки, затем село Енгалыш, потом Никольское-Романовку и наконец Андреевку-Шмитова, где и заночевал. Правда, выспаться ему не удалось – половину ночи он писал подробный отчет о результатах ревизии. Впечатления его были полны печали – в приходах он обнаружил беспорядок и равнодушие причта к своему делу.
             Утром он прибыл в Ишлы, а проверив дела там, доехал до Толбазов. Вполне отработав и в том приходе, он выдвинулся в сторону села Месели. Разумеется, утомленный дорогой, отсутствием сна и усердным трудом он задремал в экипаже под русские, полные сердечной тоски песни извозчика.
             Ехал архиепископ, конечно, не один. В двух тарантасах, движущихся в колонне, умещалась и его свита: келейник, два иподиакона и секретарь духовной консистории. Да ещё впереди ехала бричка со становым приставом, отвечавшим не только за правопорядок и безопасность в своем стане, но также и за состояние дорог. Пристав Пётр Александрович Левашёв любезно подсадил в свою повозку и отца Иоанна Андреева, настоятеля церкви села Петровского, который встретил их на границе своего 2-го благочиния для сопровождения и представления приходов.
             Когда гужевой транспорт остановился в Меселях, благочинный попросил не будить владыку и пошел в церковь – искать псаломщика и церковного старосту. Андреев решил не только дать главе епархии еще немного времени на отдых, но и постараться собрать народ для встречи высокого духовного лица. Ранее Никанор был раздосадован тем, что еще ни в одном селе его не встречала толпа прихожан, что лишь кое-где к экипажу выходил настоятель, даже без причта. А уж приходское попечительство он и вовсе нигде не увидел.
             Когда архиепископа разбудил извозчик у тарантаса уже стояли благочинный, церковный староста, псаломщик и трое случайно встреченных по пути крестьян. Андреев рассудил, что это уже лучше, чем ничего. Никанор слез с экипажа и люди поочередно подходили к нему, кланялись в пол, целовали руку и принимали благословление.
             Затем пошли в сторону Свято-Никольской деревянной церквушки. При приближении к храму зазвонили колокола, а у входа стоял мальчишка лет десяти с крестом в руках – его успел поставить туда церковный староста. Никанор поцеловал распятие, благословил отрока, затем прочитал входную молитву, совершил земной поклон, троекратное крестное знамение, и только потом вступил в храм. Там он подошел к храмовой иконе, поцеловал ее, поклонился на четыре стороны и направился к алтарю.
             Началась работа. Сразу же выяснилось, что из положенных по штату священника и двух псаломщиков на лицо только один псаломщик. Потому и встречал с крестом у входа в храм сын церковного старосты Сашка. Другой его сын, Семен, в этот момент как мог звонил в колокола. Владыку сей факт удивил и заинтересовал, ведь вышло у юнца совсем не дурно.
             Архиерей записывал все: село чувашское, большинство по-русски не говорит, хотя многие взрослые – понимают, язычников некрещенных нет, школа отсутствует. Затем церковный староста Влас Павлович представил владыке всю церковную утварь, ризницу, иконостасы, приходо-расходные книги, дал полный отчет по церковному кошельку и пожертвованиям. Когда сие было зафиксировано, он пригласил проверить чистоту и порядок на приходском кладбище. Никанор понял, что староста в этом приходе хваткий. Уже хорошо. В какой-то момент владыка даже осознал, что руководит всем тут именно этот мирянин, а не псаломщик. После чего пометил себе, что в это село надо срочно выделить священника.
             Владыко смерил взглядом Власа. Тот был одет в специальную форменную одежду для церковных старост, которую полагалось носить во время богослужений и по официальным поводам: кафтан особого покроя и фуражка, всё украшено галуном, бахромой и кистями. Лицом был светел, нравом уверен, речью прямолинеен. Архиерей даже вспомнил главный критерий выбора человека на должность старосты, что прописан в Уставе духовных консисторий: «отличнейший и достойнейший из прихожан».
             Пока архиепископ работал со старостой, псаломщик собирал по селу детишек. Никанор любил общаться именно с ними. И разве не главный это показатель? Ежели детки знают молитвы, символы и десятословие, то значит и родители их знают! Иначе кто ж их научил?
             Опрос показал, что никто ничего не знает. В переводчики владыко взял присутствующую тут же жену старосты. Уж женщину точно никто не инструктировал заранее, что и как должно быть. Да и как тут утаить? На чувашском звучал лишь вопрос, а ответ – молитвы – должны были знать на русском. Правда одна девочка попыталась прочесть «Отче наш», но вышло какое-то заклинание:
             «Отче, иже еси на небеси,
             Просветися на земли.
             Храни мою душу, скрепи мое сердце,
             Враг от меня откоснися.
             Нет ни лести, нет ни чести.
             На гробу два листочка лежат».
             От такого епископу аж поплохело. Благочинный же переминался с ноги на ногу, пытался сгладить углы, натягивал улыбку, объяснял, что это у них вроде какого-то заклятия или безобидного заговора, твердил, что дескать, «это же дети, что с них взять-то?».
             Затем Никанор просил ребят указать на иконах Спасителя. И в этом случае вышел конфуз – дети указывали наугад, кто на лик Николая Чудотворца, кто на Христа, кто на пророка Илью.
             Когда детей отпустили, псаломщик честно признался, что в церковь почти никто не ходит, что хоронят, не отпевая, что чуваши почитают свои языческие традиции. И обряды проводят свои. Рассказал, что в Куганаке вообще все чуваши некрещеные, более того, часть тамошних язычников отатарилась – перешла в магометанство. Отец Андреев сначала пытался оправдаться, но затем покаялся и признал свой недосмотр, признал, что просветительская работа в его благочинье не организована никак.
             Тут Никанора вдруг осенило, что не всех детей он опросил – за спиной у церковного старосты стояли два его сына. К его удивлению и удовольствию оба заговорили с ним по-русски. Семен и Александр знали и молитвы, и верно указали все иконы. Вот уж действительно: церковный староста Влас Ефимов был совсем не прост!
             После небольшого перерыва на отдых архиепископ совершил вечерню в этой маленькой деревянной церквушке. Оказалось, что сыновья старосты являлись еще и певчими на службах. Вот тут у Никанора замечания были. Не к Семену – он пел великолепно. Не зря именно ему доверили колокола. А вот Сашка, очевидно, не имел ни слуха, ни голоса. Владыко никогда не ошибался в этих вопросах – сам начинал когда-то певчим в могилёвском архиерейском хоре. Голоса Никанор любил и понимал. Он лично отбирал их для своей уфимской кафедральной капеллы.
             Окончив службу, архиепископ подозвал старосту и сказал, что хочет забрать Семена с собой в Уфу. Что мальчик способный, что он будет певчим в его хоре, что познает науки в духовном училище, по окончании которого поступит в Уфимскую семинарию, а затем станет священником. Поведал и о том, что сам начинал в хоре, что пути господни неисповедимы, что предел Семену определит лишь Создатель. На том и отправил Власа домой – думать до утра, толковать с женой и сыном.
             Епископ, не умиленный, в отличие от благочинного, полной неграмотностью детей, сел подробно записывать свои наблюдения. Быть может его душа не страдала бы так невозможно и так скорбно, если бы столь худо дело обстояло лишь в чувашских селениях. Но таково положение было и во многих русских приходах губернии. Страшился Никанор, что Господь отвернется от Святой земли русской, что потеряет Россия себя, что «падет она раненая и больная». И успеет ли Христос возложить на неё руки для исцеления? А если не успеет – то воскресит ли потом, уже погибшую?
             Однако переживания архиепископа не многие разделяли в Уфимской губернии. В особенности таковых было мало сред тех, кто находился непосредственно под его священноначалием. Активная деятельность Никанора будоражила и беспокоила клириков, привыкших к своей вполне сытой и размеренной жизни. Некоторые даже писали анонимные письма в Святейший Синод, в которых жаловались на архиерея как на «самолюбивого и гордого деспота, не слушающего никаких возражений, вспыльчивого до невероятности».
             С рассветом владыко засобирался в дорогу. Ему предстояло осмотреть еще пятнадцать приходов – отдыхать было некогда. Чтобы не таскать с собой мальчишку десять дней по всей губернии, он велел псаломщику отвезти Семена в Уфу. Выдал ему восемь рублей на дорогу и вручил бумагу – распоряжение на кафедру. В тот день родители видели Семена в последний раз. Но они, как и прочие односельчане, были уверены, что он станет архиепископом, раз уж Никанор – архиепископ и так же начинал певчим. Лишь некоторые в том сомневались.
             А старший сын Власа Ефимова – Сашка – остался при отце. Учился у него деловой хватке и хозяйствованию. Вырос, возмужал. Со временем принял у родителя и пост церковного старосты – должность многоплановую, требующую грамотности и ума, предусматривающую выполнения функций и эконома, и бухгалтера, и казначея, а иногда даже полицейского. Под его руководством церковные дела пошли в гору.
             Развивал Александр и свой двор, считался в селе зажиточным и влиятельным. Конечно, женился. Старшего своего сынишку Ивана старался всегда брать с собой – чтобы тот у него всему учился. Помнил Александр как его наставлял отец, понимал, что только благодаря той науке, помноженной на труд, он теперь занимал столь высокое положение в селе. Как-то раз он даже заставил Ваньку выучить изречение, зачем-то выписанное из книги настоятелем на отдельный драный листочек. Клочок бумаги тот батюшка бросил в ризнице, и уже более не вспоминал о нём никогда. Вот и забрал тот черновик староста, чтобы обучать грамоте сына. «Начало мудрости – страх Господень. Лишь глупцы презирают мудрость и наставление» – Александр не очень понимал смысл этих слов, но нравились они ему, даже несколько страшили.
             И вот случилось однажды, что вызвал церковного старосту к себе священник по какому-то хозяйственному делу. Александр Власович по обыкновению взял с собой сына.
             – Батюшка, посылали?
             – Войди! Вон, там, пока на скамье присядь. А это кто? Опять Ваньку с собой таскаешь. Ну, бог с ним, пусть заходит тоже. Хоть он у тебя и озорник!
             Посреди горницы стоял стол, за которым сидел отец Алексий и вкушал то, что бог послал. Вокруг него хлопотала попадья, то подавая ему приборы, булочки или огурчики, то забирая у него ненужную более посуду. У двери к стене была приставлена лавка, на которую и сели старший и младший Ефимовы.
             Батюшка объяснял старосте, рассказывал, что и как надо сделать, почему именно так, а не иначе, и что в результате должно получиться. Объяснение выходило невнятным, сбивчивым и долгим. Все потому, что Алексий при этом что-то постоянно жевал, тут же раздавал домашние указания жене, да периодические грозил пальцем Ваньке, когда тот вдруг начинал шаркать ногами о половицы.
             Когда суть дела была изложена, батюшка велел старосте идти исполнять, однако уже в дверях остановил его:
             – Александр, постой! Вспомнил, я же на той неделе, когда был в Уфе, брата твоего видел – Семёна!
             Ефимов поднял брови.
             – Всё забываю тебе рассказать. Просил всем кланяться. Недавно принял постриг. Так что больше он не отец Симеон, теперь он иеромонах Савва.
             Влас начал было говорить что-то про архиепископа, но был перебит:
             – Какой архиепископ? Да побойся бога! Смешные вы люди! Простой иерей он! Ой нет, теперь уже иеромонах – перешел же в черное духовенство. Хочет просить благословления его преосвященства епископа Дионисия – отправиться в Финляндию! Вот же забавный! Проповедовать, миссионерствовать! Да это всё владыко Дионисий, благослови его господь, это он всё своими проповедями людям на кафедре спокойного жития не дает. До Уфимской епархии возглавлял Якутскую. Там миссионерствовал он яро и страстно. Переводы писания делал на их язык, крестил всех налево и направо. Вот и Симеон, то есть теперь иеромонах Савва, решил крестить корелов и вепсов, да переводить Евангеле на их речь. Видать, у них и будет архиепископом! Да, не хмурься, шучу я, шучу! Просто, вот эта новая Финская епархия, бывшее викариатство питерское, все никак не может набрать штат, все пишут запросы в другие епархии. Ищут страждущих духовного подвига. А я что? Я поддерживаю! Молиться буду за них! Бог в помощь!
             Минуту стояла тишина.
             – Хотя, что я тебе рассказываю? Ты же не понял сейчас и половины!
             Еще помолчали. Батюшка жевал.
             – Ступай!
             Ефимовы молча шли со двора священника в сторону церкви, где всем хозяйством управлял и заведовал Александр Власович. Ваня долго не решался заговорить, чувствуя напряжение отца, хотя совсем не понимал причин перемены настроения. В итоге мальчик собрался и спросил-таки:
             – Тять, а чего это отец Алексий курочку ест? Ведь пост-то великий! Я уж две недели мяска не пробовал, а он не брезгует. Как же так? Можно и мне нынче курочку отведать?
             – Видишь, вон, у церкви твоя Мавруня стоит? Заждалась уж подружка. Вот и беги к ней, не отвлекай меня от дел! – выдал погрузившийся в размышления отец, не настроенный сейчас на вразумление неокрепшего сознания.
             У храма действительно стояла соседская девчушка. Ваня подошел к Мавре, дети перекинулись несколькими словами и убежали вниз по улице. Однажды эта крепкая дружба выльется в нечто большее.
             На поставленный сыном вопрос Александр позже так и не ответил – упустил это дело из памяти. Да и мало ли что дети спрашивают ежедневно? Если на всё начнешь отвечать, так и дня целого не хватит! Но Иван ответил себе сам. До конца жизни он будет вспоминать тот эпизод, объясняя свой атеизм в том числе и этим детским впечатлением.
             А новость про Семёна, который якобы уехал в княжество Финляндское, бывшее тогда частью Российской империи, быстро разлетелась по селу. Не часто земляк, простой крестьянин из чуваш, поднимается так высоко, переходит в более статусное сословие – священническое. Потому и судачили, что нынче Семен – архиепископ Финляндский.
             Со временем разговоры эти стихли и про Семёна позабыли. Однако в начале нового века, в десятом году, вновь вспомнили, когда в результате пожара в селе сгорела почти сотня домов, а вместе с ними и церковь. Бабки тогда твердили, что храм погиб в огне не просто так, что это кара Господня, что грядёт большая беда, и что отвернулся от них «меселинский заступник их – Симеон Финляндский».
             Для Александра же это означало лишь то, что многолетние труды отца, а затем и его собственные, были уничтожены. Да и бог с ней, с церковью – пострадал и двор Ефимова. Пришлось начинать все с нуля.
             На строительство нового храма приход конечно смог что-то собрать, но основные, самые значительные средства тогда пожертвовал помещик Карташов. Однако молва упряма, и нашлись такие, кто говаривал, что дескать сей вклад прислан из Финляндии. И ничего не сделаешь – слухами земля полнится!
             Так постепенно сладили и оснастили новую церквушку. Общими усилиями односельчан, обустроились да обжились и погорельцы.
             Но прошло всего несколько лет и стало ясно, что и не беда это была вовсе, а лишь горе. Наступил семнадцатый год, а за ним и восемнадцатый. Вот тогда-то пришла настоящая беда. Такая беда, от которой не может спасти ни один «заступник», ни один «архиерей». Тем более, что их самих, иереев всех мастей, тогда спасать требовалось – гонения начались на церковь. А в двадцать девятом году клирикам вовсе стало худо – объявили «безбожную пятилетку» и начали рушить храмы. Многие тогда ночами молились так, как никогда прежде в жизни: со слезами на глазах о спасении святой земли русской. Всех богов вспомнили: и авраамических, и верховных чувашских, и сильнейших славянских.
             В тот год храм в Меселях закрыли. Нет, Александр Власович не тогда лишился своего поста – к тому времени он уже более десяти лет не занимал его по возрасту. Не относился он больше и к категории «отличнейших и достойнейших из прихожан». Теперь он был в числе «неблагонадёжных» – как бывший сотрудник церкви, чуть ли не как царский чиновник. Однако, не мог он тогда предположить, что впереди его ждёт раскулачивание, ссылка на пять лет, а после неё – расстрел. Тогда Александр думал о брате: «Как же там Семён? Ему же, как церковнику, совсем худо!».
             А Семен Власович, к тому моменту повидавший многое, и много, где побывавший (хотя и не в Финляндии), в двадцать девятом году переживёт сильнейшие в своей жизни душевные потрясения. Притом он мог бы назвать даже конкретную минуту, когда его терзания достигли апогея. Тогда они приобрели по-настоящему переломный характер, и из смятения и ошеломления перешли в духовное просветление и трепетное благоговение.
             В тот судьбоносный для него день, 29 ноября, игумен Савва читал молитву, стоя на коленях посреди храма Воскресения Христова на крови. Молился он вслух, в полный голос, периодически срываясь в рыдания. Но его молитву никто не слышал. По крайне мере на земле. По храму разлетался оглушительный грохот, все бегали и кричали. Страшный шум был оттого, что забаррикадированные двери храма ломали одуревшие от вседозволенности вчерашние его прихожане – решением Ленинградского обкома ВКП(б)это святое место должно было быть ликвидировано.
             Кто-то положил руку на плечо молящегося, поднял его с колен и повёл за собой. Через пару минут вдруг стало значительно тише, отчего Савва пришел в себя. Дверь в алтарную ризницу отсекла некоторую часть шума. Перед игуменом стоял архиепископ Димитрий и смотрел прямо ему в глаза – тяжело и решительно.
             – Савва, ты знаешь, что такое «In pectore»?
             – Ваше Преосвященство, конечно!
             – Ранние христиане в первые века нашей эры не раз прибегали к этому, нередко это применялось и позже, и в новое время, в тех странах, где на проповедников шли гонения, где грозила им гибель неминуемая. Так вот, тёмные времена настали вновь, Савва! Вновь общины будут скрыто вести духовную жизнь, а иначе – заключение или смерть.
             – Что мне сделать, владыко?
             – На колени!
             Игумен упал на пол.
             – Митрополит Иосиф и я, мы тайно рукоположили уже более пятнадцати епископов. Они продолжат Дело Христово. Эти пастыри уже направляются инкогнито в разные губернии. Светлые времена ещё придут, но пока нас ждет лишь Тьма. Ты выбран мною еще одним тайным епископом – «In pectore».
             – Владыко, я же лишь старый игумен! Да притом не руководил обителью, а сан получил за долгие годы службы! – задрожал Савва.
             – Потому и есть надежда! Всех моих ближайших самых видных последователей арестуют в течение нескольких дней. Часть их уже в темнице. А ты – тот, о ком никто не вспомнит. Да и кто сказал, что простой иеромонах менее достоин Царствия Божия нежели патриарх? Чувствую я, что мы уже на пороге Второго пришествия, и ты хорошо знаешь, что «многие же первые будут последними, и последние первыми».
             – Владыко, но для хиротонии необходимо не менее двух епископов!
             – Это «Inpectore», друг мой, тут достаточно одного. В этом и смысл – сохранить тайну.
             Архиепископ возложил руки на седую голову игумена и начал читать молитвы. Они даже не подошли к Святому Престолу – счет шел на минуты. В те годы тайно рукополагали во епископов, пресвитеров и дьяконов не только на квартирах и в загородных домах, но даже и в тюрьмах.
             – Назначаю тебя епископом Выборгским и Финляндским. Владыка Серафим арестован – ты займешь его место. На кафедру ту сел лжеепископ Герман, который сотрудничает с финскими властями. Большинство священников и истинно воцерковлённых людей его не приняли. Им нужен тайный руководитель, тот, кто будет нести им свет истинной веры. Этим человеком станешь ты, Савва. Ты организуешь подпольную сеть приходов.
             Владыко Димитрий снял с пальца большой епископский перстень – золотой, украшенный аметистом, с монограммой «IС ХС» – и протянул его Савве.
             – Посох и панагия, как атрибуты и символ власти архиерея теперь опасны, потому дарую тебе лишь перстень. Это кольцо точно узнает архимандрит Павлин. Отправляйся к нему на Валаам. Он выполнит все твои указания, он все утроит – переправит тебя в Финляндию. Ничего не бойся, но знай точно: ты пропадешь, ты сгинешь, ты погибнешь. Это твой крест! Люди лишились царя и самодержавия, но нельзя лишать их Веры, а значит Надежды и Любви!
             Епископ Савва поцеловал поданный ему перстень, затем руки архиепископа Димитрия и встал. Последние несколько минут изменили его облик полностью и навсегда. Он стал спокоен, уверен и светел.
             Внутри южной апсиды, скрытой за иконостасом, невидимой для обычных прихожан, был предусмотрен отдельный изолированный служебный выход наружу. Но с той стороны уже тоже стояла толпа и эту дверь тоже пытались проломить.
             Владыко Савва перешел из южной апсиды в северную, в жертвенник, где за малозаметной дверью внутри толщи стены была прорублена скрытая от посторонних глаз узкая каменная лестница. Она вела вверх на уровень хоров, а затем еще выше – в подкровельное пространство. То пространство было огромно по площади и представляло собой лабиринт из балок, стропил и мостиков, на которых держится сложная система девяти куполов. Найти там человека даже для служителя храма явилось бы непростой задачей. Там и спрятался епископ Финляндский.
             В тот момент Савва знал, что толпа уже прорвалась в центральную часть храма, что учинён погром, что идут аресты. Он знал, что архиепископ Димитрий сам велел открыть двери – держать оборону смысла больше не было, ведь последний архиерей был избран. Имена других тайных епископов, которых рукоположил митрополит Иосиф, Димитрию были неизвестны. Как не известны были Иосифу имена архиереев, посвященных в высокий сан архиепископом Димитрием. Они лишь распределили между собой епархии, чтобы не случилось двоевластия. Притом оба понимали, что постановка даже троих епископов на одну кафедру на гарантировала бы, что хоть кто-то из них останется свободен или жив. Но верили.
             Через неделю, когда все стихло, владыко Савва посреди ночи спустился по той же узкой лестнице в алтарь. За это время трижды обыскивали пространство под кровлей, но его не нашли. Каждый раз для этого прибывала небольшая группа людей, воспринимающая поставленную задачу как возможность передохнуть, перекурить, а то и вовсе выспаться вволю. Обыск либо проводился формально, либо не проводился совсем.
             Спустившись, епископ даже в полутьме смог разглядеть, что алтарь и его апсиды разгромлены и разграблены. Горечь наполнила его сердце. Все двери в храм были заколочены и опечатаны. Он сошёл в подклет, отыскал там светскую одежду, веревку и длинную лестницу, с помощью которой послушники мыли арочные окна нижнего яруса центрального зала.
             Обессиленный архиерей еле дотащил лестницу к северной стороне залы и с трудом поставил ее к стене. Неделю он ничего не ел. Лишь молился – тем и был сыт с божьей помощью. Тело его было привычно к строгим постам и скудному монастырскому рациону. Взбираться по трёхметровой лестнице было тоже не ново – посетил он множество колоколен и звонниц. А вот спускаться уже за окном на веревке, обессиленному почти шестидесятилетнему человеку, было почти невозможно. В тот момент он чуть не упал, почти теряя сознание.
             Те ночи Ленинграда не были тихими и безмятежными – отовсюду долетали звуки выстрелов, грохот, крики и рыдания. Потому никто не обратил внимание на звук бьющегося стекла: окно не открывалось и епископу пришлось выбить его подсвечником. Никто не заметил и его спуск, и то, как он прошел в Михайловский сад.
             Двигаясь по тёмной аллее, Савва вдруг услышал тихий сдавленный стон и остановился. С трудом он разглядел фигуру женщины, свернувшийся калачиком на скамье под негорящим фонарем. Была она ранена, больна или обижена кем-то – епископ так и не понял: в тот момент, когда он только собрался подойти ближе и предложить свою помощь, его вдруг остановила молитва, которую, рыдая, бубнила женщина:
             «Отче, иже еси на небеси,
             Просветися на земли.
             Храни мою душу, скрепи мое сердце,
             Враг от меня откоснися.
             Нет ни лести, нет ни чести.
             На гробу два листочка лежат».