Корчеватель. Глава 3-я Проиграть солнце до его вос

           фрагментарно обсценная лексика! 18+

            CAPITULO TERCERO. JUGAR EL SOL ANTES QUE SALGA   
            ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОИГРАТЬ СОЛНЦЕ ДО ЕГО ВОСХОДА^

               
       Видит: пар белесоватый
       И ползёт, и вьётся ватой,
       Да из чёрного куста

       Там и сям сочатся грозди
       И краснеют... точно гвозди
       После снятого Христа.^2
             

                —1 —
               
              Дорогие могилы связывают людей больше всего.^3
               
              Обрезанный лезвием горизонта полог неба провис от тяжести беременных грозою туч, — и навалился душной попоной, лишая всякого желания думать и, тем паче, шевелиться. Подполковник нервничал и злился. Злился, от того, что нервничал, — подобного за ним отродясь не водилось, а его всегдашнему спокойствию мог позавидовать любой из 8000 терракотовых воинов, что и поныне дожидаются своего часа в подземельях провинции Шэньси. Теперь же выходило, что как пресловутый Стенька Разин, размяк от бабы… Ну, коли чуток романтичнее: от нежданно вспыхнувшей заново первой любви. Собственно, на этом романтизму и пи*дец, поскольку дальше пошла такая проза жизни, что впору сериал на НТВ заказывать — ей-богу, их формат! А хуже всего, что обдало его всей этой нервозностью на ночь глядя и никак не отпускало, будто по армейке ведром ледяной воды с утреца — от чего глаз теперь не сомкнуть, похоже, до зари, попеременно ворочаясь, пердя и вздыхая. За настежь распахнутым окном, несмотря на глубокую, вязкую от жары ночь, творилась сущая филармоническая вакханалия: соловьи, солируя, заливались пуще отвязных джазменов в покуренных клубах на ихней 52-й стрит^4. Особенно выделялись двое, громкостью и вычурностью исполняемых партий. Похоже, здесь тоже водились свои Гиллеспи и Колтрейны. Под-ник резким ударом смял подушку и в -надцатый раз повернулся на бок — сей раз левый.
             Глаза, устало прикрытые редкой шторой подрагивающих ресниц, продолжали видеть её: грудь, шею, губы, глаза… а голос! Бог мой, как же возбуждал её голос! Стоило, обхватив его за плечи, ей впиться в губы сочным, как райский плод, поцелуем и хрипло прошептать на ухо: «Не бойся, милый, кончай в меня», как он пролился так, что на минуту отнялась поясница. Они лежали, обнявшись и молчали. Изредка целовались. Капризно сморщив свой «анимешный» курносый носик, она проворковала: «Ужас, как курить охота! Никак ведь не брошу», — и он покладисто метнулся в круглосуточный, где купил нереально дорогой «Парламент» и бутылку минералки, да ещё пару распродажных бананов, трупными пятнами являвших давно минувшую зрелость. Подумав, добавил коробку апельсинового сока, — опять же, судя по цене, выжатого вручную и прямиком с Мадагаскара. Она с благодарной, немного распущенной улыбкой, приняла из его рук бокал с пахучим, цвета и запаха далёких отсель берегов, оранжем: «Какой же ты умница, Серенький!» (Потеху с отхлёбыванием из куцего, вроде соска с резьбой, горлышка, с обязательным обливанием, фырканьем и чахоточным кашлем, вопреки кинематографическим канонам, решил не затевать.) Шумно, с явным удовольствием отпила соку. После торопливо сорвала целлофан с сигаретной пачки, нервно щёлкнула кастаньетам зажигалки, прикурила и глубоко затянулась. «Ууух, кайфища!» — пробормотала, выпуская вычурное облачко дыма. Под-ник, прихлёбывая «Ессентуки № 14», молча смотрел на неё и улыбался. «Осуждаешь, а, Серенький?» «Да брось, ты барышня взрослая, самая решаешь, что тебе нужно». «И то верно!» — бросила она вдогонку очередному дымному завитку; поискала глазами пепельницу и, не найдя, просто утопила окурок в остатках сока на дне бокала. Сразу закурила 2-ю. Под-ник ждал. Он знавал немало провинциальных барышень и неплохо был осведомлён об их нравах: тяги к сериальному пафосу, увы, не сумели избежать и самые красивые из них. «Серёж, я ведь не зря сказала, что тебя мне Бог послал! Я сейчас в такой, сука, жопе… Прости!» — драматическая пауза последовала с неизбежностью меланхоличных осадков в осеннюю пору. Она вознамерилась было всплакнуть, благо 2-я сигарета оказалась докурена, но, похоже, решила, что рано. И продолжила: «Генку Силантьева помнишь?» — помнил ли он?! Да как, сука, забыть? — ведь тот был числом из тех злодейских, штучных обременений, что обязательно водились в каждой школе города — как домовые в домах купеческой постройки: пара-тройка сорвиголов, сиречь отпетых хулиганов, носителей стародавней, уже исчезающей бациллы «главшпанской» романтики, с обязательной кепкой-восьмиклинкой и финкой с наборной рукоятью, что удивительным образом оказывалась живуча и избирательно прилипчива с приснопамятных времён. Советская власть, отдать ей должное, прилежно, а главное, успешно вычищала сознание граждан на предмет криминальных шалостей посредством недвусмысленной суровости УК: решил х*йнёй пострадать? Твой выбор, дружок, но тогда уж не обессудь — ввалят, как мерину. Однако, понятно, сорняки водились — количеством небольшим, но паскудства изрядного, как без того? Они генетически, то бишь неразрывно были связаны с той самой «накипью людского котла», что неизбежно присутствовала во все времена и в любом сословном винегрете, именованная, ежли верить А. Ф. Кони, в самодержавную пору знатно преуспевшему на ниве судопроизводства, «спиридонами-поворотами»^5. Геннадий Андреевич Силантьев призваньем был как раз из этих. Невысокий, но коренастый, с крепкими плечами и кулаками-болванками, Силый (затем просто Сила), он числился настоящей грозой школы, с особенным удовольствием истязая тех, кому эволюция отказала в крепости духа — а таких находилось в достатке. Под-ник и сам пару раз попадал под «молотки» — самого Силого и его подручных — так проверяли на прочность, а поняв, что характер в наличии, нехотя, с презрительным сплёвыванием вместо многоточия, отстали. К концу 10-го класса Под-ник вовсю готовился к поступлению в училище и во дворе почти не показывался, ежедневно сподобляясь выполнять на турнике лютые «вдвэшные» нормативы и штудируя пособие по физике для поступающих в вузы, с которой было не ахти. Посему лишь факультативно был осведомлён о «подвигах» Силого — разумеется, сплошь криминального свойства. И надо ж так подгадать судьбе-злодейке, что аккурат в день зачисления Под-ника в училище, Силантьеву вынесли 1-й приговор в его жизни, — и, как показали дальнейшие события, отнюдь не последний. За банальный гоп-стоп с бонусовыми люлями (с поддатого мужика, предварительно отпинав, сняли ондатровую шапку и часы «Полёт»), ему и подельнику, столь же криминально одарённому сорванцу, отмеряли 4 года. И как ещё несовершеннолетних, отправили на «малолетку». Там Силый немедленно проявил себя «правильным пацаном», осел в авторитете, а будучи, по исполнении осемнадцати лет, переведённым на «взросляк», отменно состоялся в роли беспередельщика-вышибалы долгов — на большее мозгами не тянул… Правда, 2-я ходка пошла ему сильно на пользу в плане приобретения навыков вожака: откинувшись, незамедлительно сколотил банду отмороженных утырков и принялся кошмарить район, вовсю входя в роль всамделишного гангстера-пахана, благо времена подоспели подходящие — ё*аные 90-е…
             Тем временем она разминала 3-ю сигарету, обнюхивая и почти воркую с ней в предвкушеньи. Под-ник внутренне содрогнулся, представляя столь концентрированный удар никотина по гортани. А она, вскинув на него бесовские очи, бархатно проговорила: «Знаешь, я опять стихи писать начала, словно предвидела, что появится мой, только мой, слушатель — единственный и любимый!» Он снова содрогнулся, на сей раз от невыносимо мелодраматического посыла, патокой сочащегося из фразы. «И знаешь, получается неплохо», — продолжила она, щёлкая зажигалкой и вкусно затягиваясь, — так мне наш главный литературный критик сказал: мол, ясно видны отблески ахматовских страстей-пожаров!» О том, что, будучи приглашённой тем самым светилом здешнего литнебосклона в ресторан «Одинокий филин», имевшего репутацию места злачного, на приватный ужин в отдельной кабинке, где она покладисто отдрочила тому прямо за столом, решила не сообщать — вечер-то романтический, к чему портить? Развивая тему, она откинула голову оточенным перед зеркалом движением, этаким броском в прорубь через спину; экстатично, немного пугающе, закатила глаза и со странным подвывом, очевидно призванным усилить драматизм произносимого, начала декламировать: «Я надела тёмное платье И монашенки я скромней. Из слоновой кости распятье Над холодной постелью моей. Но огни небывалых оргий Прожигают моё забытье…»^6 — на этом месте Под-ник, необдуманно решивший отхлебнуть из бутылки, дабы хоть как-то потушить огонь тоскливого веселья от немедленно представившейся картины «небывалых оргий», шумно поперхнулся, аки морж, некстати разучившийся плавать, и громко, взахлёб, залаял-закашлялся. «Да ну тебя, Серый, такой момент испортил!» — с неожиданно визгливой злостью отметилась она, враз представ записной красоткой-провинциалкой, привыкшей к почитанью и восторгам, но не терпящей критики — никак! Он, как пресловутый морж ластой, в ответ замахал рукой: «Прости!», давясь от минералки, смеха и жалости к себе — похоже, его снова на*бали. И опять по-крупному. Сгрести бы жопу в горсть (свою, разумеется), да на ходы, чтоб ветер только в ушах посвистывал… Так нет, останется, выслушает всё внимательно, до конца и встрянет, ясень пень, по самые… Как уже было, кстати, — и с ней же. Глядя мимо неё на стену, он словно на экране с дурацким орнаментом, похожим на пропись двоеточий и запятых, без какого-либо напряга увидал себя молодым, честным и храбрым. И беззаветно в неё влюблённым.
               
                ИСТОРИЯ: «Synchroncity» & Мадера
               
                — P —
               
            Осенний ветер норовил спеленать ноги вялыми, но прилипчивыми объятьями палой листвы. Давно скрылся в небесах олимпийский Мишка, и мы уже 5-й год посильно просвещали немытых горных овце*бов, взамен получая гробы, а в скором будущем — героиновый траффик. Страна неуловимо менялась — как ни прискорбно, не в лучшую сторону. Призвав на помощь животноводческую аналогию, невольно тем самым отвесив полупоклон оруэлловской «Звероферме» (как же про те годы и без Pink Floyd?), признаем, что отчизна, подобно огромной свиноматке, опоросилась слишком уж большим потомством — аж 14-тью! — и они, истерзав вчистую сосцы, выпили мать практически досуха. Вдобавок, обленившиеся и обнаглевшие восточно-европейские сателлиты, отнюдь не отказываясь от кормящей длани, норовили вместо благодарности побольнее её цапнуть — в порядке, так сказать, обретения национального самосознания, хранившегося все памятные годы нацисткой оккупации в одном, весьма укромном, пахучем месте. Внутри же границ, к извечной славянской расхлябанности, что издревле почиталось едва ли не основой самобытности, прибавились вдруг какая-то разночинная словоохотливость и кухонного пошиба говорливость, сделав рефрен Высоцкого «Всё не так, ребята», горячо и повсеместно привечаемым. Это густо замесилось на сарказме травоядных и холопском почитании всего, на чём красовалось надпись «Made in…» — население разом, от мала до велика, единодушно сочло неоспоримым тезис «что мы, кроме галош и танков, ни хрена больше не умеем». Касательно внешних контуров стало нормой вполголоса сетовать на никчемность афганской затеи, с её слабо очерченными перспективами, зато вполне осязаемыми «мальчиками в цинке». Тем самым дипломированные сурки напрочь игнорировали непреложную истину, выпестованную веками, о том, что любая держава, если таковой она вольна предстать остальному, крайне, как правило, недружественному ей миру, за неприкосновенность своих рубежей должна быть готова платить высокую цену. Возведённый на пьедестал мещанский уют, покоившийся на трёх китах: кооперативная квартира, машина с гаражом и дача, под звон складируемого впрок разночинного хрусталя, воцарился в черепках сограждан, вытеснив на задворки все прочие «головоушибательные» чаяния, от поворотов сибирских рек до садов на Марсе. Размягчение мозгов, форсированное сортирного пошиба вольнодумством, незамедлительно проявилось и в музыке — в наиболее востребованной, т. н. «популярной» её части. На смену чеканным ритмам, в избытке представленных на ранних (следуя нумерации, до 5-го — иногда включительно, иногда нет) альбомах Deep Purple, Uriah Heep, Led Zeppelin, Black Sabbath, etc., чей аккомпанемент идеально соответствовал крепко сжатым челюстям мужественных покорителей Арктики и строителей БАМа, явилась лакейская ажитация «нью-вэйв», своим неуёмным бреньканьем услаждавшая слух новоявленных нигилистов в вельветовых «вранглерах» — все эти Blondie. Knack, Boomtown Rats и прочее говно. И конечно же, Police — те шли под номером 1-м, и спасу от них не было нигде! На дискотеках (термин «танцы» канул в Лету окончательно и безвозвратно), в новомодных барах с пахучими коктейлями, на посиделках с одноклассниками и винишком, везде крутили их, обязательно потряхивая в такт головами, добавляя порой экстатичное косоглазие. Мода на «новую волну», с опозданием на год, прибыла, как водится, из Петрополя — рассадника всего нового и тревожно-необычного. Под-ника, более прочих ценившего Rainbow и Pink Floyd, сей факт озадачил до крайности: ну что, скажите, в этом умеренно мелодичном стрекотании можно было расслышать? От чего-то саунд новомодных англичан напоминал кузнечиков, а их Под-ник не любил: сильно уж саранчу напоминали, которую он не любил пуще фашистов. На его вкус, отточенный брутальными аккордами тяжрока, слушалось это, как 100%-я муйня, — так он и высказался однажды на перемене в кругу взыскующих «свежака» одноклассников-меломанов, за что немедленно (правда, гневливым шепотком) был зачислен в ряды «колхозников-ретроградов».   
            И вскоре случилось так, что Марина Анатольевна, в ту пору «Маринка — зачётная чикса» или «смачная бикса», как величали её невротично вызревающие юнцы, обратила всё ж свой коралловый взор на невысокого, серьёзного и собранного «Серого», когда на уроке физры тот, на фоне болтавшихся сосисками на турнике одноклассников, образцово подтянулся 24 раза (личный рекорд — 27). Физрук Евгений Савельевич, отмеченный печатью на лике рано состарившейся души (не взяли по молодости в сборную) и обременённой излишествами печени, лишь озадаченно крякнул. Кашлянув старорежимно в кулак, молвил: «Удивил, Афанасьев, удивил… я уж думал, вы тут все подряд дохляки-вырожденцы — ан нет! На уроки мои можешь не ходить, годовую тебе вывожу пятёрку!» — гул удивления почище лаврового венка возлёг Под-нику на плечи. И тотчас он заприметил заинтересованный взгляд Маринки — и снова готов был взлететь на перекладину, чтобы сдохнуть там на 45-м иль 48-м разе… Спустя лишь один учебный день, совершая эффектный променад на перемене с невзрачной подружкой-оруженосцем, Маринка чуть отпустила ейный локоток и, игнорируя жалостливый взгляд брошенной собачки, поровнявшись с Под-ником, нежно проворковала: «Серёженька (он тотчас подумал, что упадёт и больше не встанет), я слышала, ты музыкой вроде увлекаешься... (вздох ангела) Пласт «Полис» не достанешь записать? Очень меня этим обяжешь». Разумеется, произнесть что-то вроде «да на эту лажу жалко время тратить» или хрестоматийное «видал я их в гробу, в белых тапочках», Под-ник и не помыслил. Напротив, судорожно кивнув головой, словно та начала отделяться под ножом гильотины, он с шершавой сиплостью, не выходя из образа «серьёзного парня», скупо молвил: «Попробую, раз просишь». И столько стародавней, рыцарской отваги и готовности напороться на вражеский меч было в хриплой интонации парня, что Маринка, чутьём созревающей роковой красотки распознавшая готовность на всё ради неё, взмахом пушистых ресниц благословила его…   
               
                — O —

            Под-ник точно знал, к кому обратиться. В доме напротив проживал некто Женька-Пират, личность многосторонняя и интересная, поскольку по роду занятий был фарцовщиком средней руки, по-старорежимному — прощелыгой. Прозвище своё Женёк заработал лет в 12, когда, будучи обычным шалопаем со «Скобы», в компании таких же оболтусов, о прохладной тишине коридоров Академии наук даже во сне не помышлявших, шлялся по стройкам, коих в пору застоя водилось в достатке — то очередной Дом какого-нибудь творчества возводили, то бассейн, а то, глядишь, и целый новый микрорайон. Там они страдали всякой фигнёй, в топе списке которой значилось взрывание карбида, водившегося на стройке в количестве достаточном, — главное, было знать, где стырить вовремя, когда сварщики похмелялись иль обедали. Суть процесса была изысканно проста, но чертовски эффективна: в бутылку, желательно «бомбу» из-под вина объёмом 0,8 л., заливалось воды в треть, запихивалось по максимуму салфеток предусмотрительно стыренных в школьной столовке, но так, чтоб нижние воды не касались, а с самого верху укладывалось несколько кусочков опасно вонявшего грядущим приключением карбида. Бутылка закупоривалась и переворачивалась вверх дном, удерживаемая по бокам двумя заранее припасёнными кирпичами. Далее требовалось делать ноги по максимуму, на зависть кенийским спринтерам. А вот с этим у Женька однажды случилась заминка: он не вовремя споткнулся, а вскочив на ноги снова, не удержался и обернулся глянуть на «боеприпас» — тут-то и рвануло. На его долю досталось всего 2 осколка, но и того хватило с избытком: 1-й расхреначил щёку чуть ли не до кости, а 2-й ударил точно в правый глаз, и тот вытек ещё до приезда «скорой». Вот так Женёк, обзаведясь шикарным шрамом на полрожи и чёрной повязкой, стал Пиратом — ни дать, ни взять, юнга с корсарского брига после знатного абордажа. Никогда не унывавший, ценивший забористую шутку, лёгкий на ногу и прирождённый аферюга, получив пожизненную 3-ю группу инвалидности, а в 18 «белый билет», Женёк быстро осознал, что Родине он на х*й не нужен, а посему угрём проскользнул, а затем уверенно обосновался в самой гуще петропольской фарцы, промышляя всем, что было наиболее дорого в ту пору советскому гражданину: импортной аппаратурой, фирменными «пластами», заграничным шмотьём и отечественными, но крайне востребованными книгами — от Стругацких Брозерс до Мориса Дрюона. Вопреки намечавшемуся во внешности стереотипу, в музыке Женёк жаловал не стародавних The Pirates, а забористых, дюже востребованных тогда Foreigner, равно как и в литературе вместо Стивенсона отдавал предпочтение Роджеру Желязны, уверенно входившего в моду у избранных. Категорически исключив нытьё касательно собственного увечья, как занятия заведомо безрезультативного, Пират пил жизнь из полного стакана: летом гонял на байдарке по Ладоге; демонстративно скинув футболку в «облипон» (чёрная, с белой надписью по диагонали BAD CO.^7), возносился на дворовый турник, весь перевитый жгутами мышц и сухожилий, берясь хреначить невесть сколько раз подъём переворотом, а зимой носился на лыжах по «Финке», положив на мороз и вьюгу. Кстати, на турнике он и заприметил Под-ника, с явным одобрением глядя на «мелкого», упрямо преодолевающего земное притяжение и слабость мышц, снизойдя (а был он старше лет на 6, не меньше), до доброжелательного: «Гуд, малой, вери гуд! Верной дорогой шагаешь, камрад!»
             Удивительно, но в личной жизни Пират слыл отнюдь не монахом: выспренние «бальзаковки» с Петроградки, навещавшие его «флэтуху» на предмет обзаведенья бархатными жилетками, ботфортами до колен и поэзией Серебряного века, находили внешность толкача «интригующе-порочной» и вовсю с ним флиртовали. А доведённые до отчаяния и муаровых галлюцинацией ограниченной дееспособностью супругов в постели, с «рафаэлевским» всплескиванием ухоженных дланей отдавались ему после пары стопок «Амаретто» на роскошном «траходроме» (ГДР-овская двуспальная тахта), где с изумлением узнавали, что секс, оказывается, может длиться куда более 3-х минут, а особо взыскующие умудрялись впервые в жизни кончить — с веером брызг и воплями наслаждения — прям, как в куртуазных романах…     А ныне, обрастя финансовым жирком удачных коммерций и приобретя барственную снисходительность во взгляде, Женёк предпочитал, а порой, серчая, настаивал, чтоб дворовая шпана субординацию блюла и именовала его по имени-отчеству: Евгением Станиславовичем, не иначе; кроме того, посредством частоты запинаний при произнесении отчества выяснялась лингвистическая полноценность собеседника. И за Полис обращаться следовало к нему, великому и ужасному — единственному на районе владельцу оригиналов наимоднейших «свежаков». О том, что подобные Пирату персонажи изготавливались не без скромного посредничества потусторонних сил, Под-ник, в силу слабости эзотерических познаний (вернее, полного отсутствия таковых), даже не подозревал. Заслышав просительные интонации той искренности и силы, за которыми скрывается готовность на всё, Пират алчно сверкнул единственным глазом. 2-й, будь он целым под повязкой, надо полагать, сверкнул бы тоже, но его там не было. Выслушав просьбу полностью, не перебивая, Женёк кровожадно (сущий пират, ей богу!) ухмыльнулся: «Пооо-лиссс… паанимаю, чётким чиксам положняк заходит!» — продемонстрировал он, вслед за оскалом, уверенное знание конъектуры сегодняшнего дня. — Но свободных пластов нема, разлетаются, как чебуреки лохам на Невском!» Под-ник, разочарованный столь быстрым отказом, еле слышно пробормотал: «Да мне бы всего на день, девчонке перекатать!» «Оба на, всего-то на день! Секи, юнат: на пару часов ухватить пиплам за счастье, а тебе на целый день нулёвый пласт? Нее, камрад, надобно чего-нибудь достойное взамен предложить… душу, например!» Под-ник, юмора не оценив (а был ли то юмор вообще?), замолчал, сосредоточенно изучая затейливые локоны синтетических шнурков на кроссах собеседника. Пора было отваливать. Но тут, шурша раздвигаемой листвой, явился змей: «Короче, есть, в принципе, вариант… а ты уже сам решай, — Пират выдержал роскошную, не единожды апробированную паузу, и продолжил: малёха криминала, признаю, но всех дел — на шухере постоять. И всё.» — радушно распахнутый капкан дожидался согласного кивка сурка-Серёги. «Ага, годится. Вижу, малой ты правильный! — и далее с воодушевлением опытного искусителя продолжил: Посечёшь поляну, полчаса на атасе, пока хлопцы тихонько Дом творчества обнесут, — и аллез, свою чиксу наповал уложишь, нулёвый «Синхронсити» тебе призом, их последний альбом, хрен где достанешь, а ты — оба-на, как Эмиль Кио зайца из цилиндра!»
             Эхо роскошного предложения неторопливо съёживалось в воздухе, щекоча ноздри запахом озона, настолько заманчиво всё прозвучало. И под занавес Пират грамотно подытожил: «Короче, чё без толку тереть, время тратить… Завтра вечерком часам к семи подгребай ко мне на флэт… если тебе действительно пласт нужен». Безупречно взятая в финале «ля» прояснила: аудиенция окончена, далее — милости просим на эшафот.
               
                — L —
            
              К указанному часу Под-ник, конечно, явился. Супротив ожидания, серой в подъезде не воняло, а лифт не падал бесконечно в преисподнюю, как в фильме, где Де Ниро катал яйца, а Микки Рурку вырезали сердце^8, напротив, вполне бодренько устремился на 5-й этаж. Аккуратно тронутый звонок заливистой трелью продублировал незабвенных «Песняров» — «Где же моя, темноглазая, где, в Вологде-де-де…» — вполне ожидалось, что явится мужик в косоворотке, со связкою баранок на шее и предложит испить чаю. Вместо этого, после трёхкратного щёлканья запоров, в распахнутой двери обозначился сам хозяин — в отпадном вельветовом жакете, в тон ему вельветовой наглазной повязке, а за ним, в сумерках прихожей, полукругом, замерла троица, весьма заметная на районе своим отчаянным пох*измом: Игнат, Гога и Вован. Все трое были примерно одних годов, одинаково «пацанских» воззрений на жизнь, — в следствие чего с судьбами, объединёнными столь уныло-предсказуемым криминальным знаменателем, что не годились даже для завалящего киносценария на НТВ, где подобных, что карасей в пруду — не протолкнуться. Пират сделал широкий замах рукой, что вкупе с кривой ухмылкой означало, похоже, приглашение в клуб избранных, на деле бывших обыкновенными городскими отщепенцами, чьё единственное призвание — уплотнить вскорости ряды питерских маргиналов, с непременным укладыванием их убогих формуляров в братскую могилу картотеки местного РОВД. Подле хозяйских ног, текуче изгибаясь, тёрлась кошка, окрасом, позаимствованным у черепахи, в надежде получить ещё одну порцию куриных потрохов. Но нетерпеливый полупинок хозяина обнулил все её чаяния, и, недовольно мяукнув, она прыжком взметнулась ему на руки, а оттуда, с какой-то потусторонней грацией, перебралась и улеглась на плечи. Пират незамедлительно стал похож на венецианского доджа в мантии с воротником черепаховой масти, в окружении верных клевретов, готовых на всё — подвиг иль подлость, неважно — лишь бы платили золотом. То, верно, сказывался Проспер Мериме с текстами, забитыми романтикой под завязку.
             После обязательных рукопожатий Пират взял слово, исчерпывающе кратко обрисовав задачу. Из сказанного выходило, что его давнему знакомому Михасю, известному на районе подвижнику в сфере культурного досуга/отдыха, сиречь танцев, а по-современному ежли — диск-жокею, организатору дискотек, для придания проводимым мероприятиям уровня, готового поспорить с ночными, раз в году, телеэфирами «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» с их блестками, зеркальными шарами и разноцветием огней, до зарезу был нужен большой красный фонарь, потому что без световых эффектов нынче просто никак — при приглушённой люстре только колхозники потные под свою заезженную «Калифорнию» топчутся да обжимаются. Продвинутому студенчеству, помимо наимоднейших ритмов (тут оратор многозначительно кашлянул, давая понять, что с этим, благодаря его стараниям, проблем, ясен хрен, никаких), подавай ещё и размноженное мигание фонарей, разумеется, разноцветных. А с этим, бл*ха, заминка. Имевшиеся в наличии две вручную раскрашенные «противотуманки» и разнокалиберные ёлочные гирлянды, смотрелись, хрен ли там, отчётливо убого. В этом месте Гога, широченно улыбнувшись, не от того, что с рождения был смешливым, а для демонстрации слаженных из медицинского рондоля, весьма смахивающего даже вблизи на золото, 2-х коронок на резцах — «фикс», коли по-пацански, поскрёбывая черняво ощетинившийся подбородок (сказывали, в родне у него значились грузины с рынка), резонно вставил: «Так чё, по ходу, светофор сп*дим?» — компаньоны слаженно заржали, оценив масштаб предложения. Но додж ленивой дланью отмахнулся: уймись, убогий, — и продолжил. Так вот, требовался зачётный «светильник», мощный и тревожно-зовущий, аки маяк в бурю. И надо же, подходящий вариант сыскался, и не за семью морями, как в е*анутой сказке, а здесь, неподалёку, в Доме творчества инвалидов, коли точнее, в фотокружке, где эти бедолаги проявляли свои неказисты фотоэтюды под светом оного фонаря — охренительно-красного, чей магически-потусторонний свет, вкупе с хитами Блонди, Кнэк и Полис сделает дискачи Михася самыми заметными в сумерках петропольской ойкумены — в масштабах родной Петроградки, точно. Короче, делюга проще простого: выставить оконное стекло и вынести главный артефакт, остальное желательно не трогать, чтоб при последующей реализации не засветиться (какая игра слов!), ферштейн?
             Песочный хруст (то Гога опять поскрёб подбородок), выдал нешутейную работу мысли: «Лисн, Пайрэт! (Гога учился в мореходке на моториста портовых буксиров и мнил себя в будущем полноценным мореплавателем, для которого английский — 2-й родной, как бы), похоже, не на ту могилку ты присел поплакать (выдающая образность речевых оборотов досталась Гоге в наследство от дяди, родного брата матушки, известного на зонах, от Гатчины до Мордовии, сказителя, сделавшего из банального умения «тиснуть» рассказ вполне хлебную долю, позволявшую все 3 ходки вволю чифирить, не особо ломаться на работе и ужинать салом), убогих обносить — не пацанская это тема, мутноватая, что придонная соляра в баке!» Пират вспыхнул зло и резко: «Чего? Да ты хоть вкуриваешь, за чё втирать взялся? У них там, в мафии этой инвалидной, горбун за главного — чисто для справки. Так вот, мой дядька с ним разок в Пушкарскую баню попал, совпало просто. И как горбун трусняк снял, тихо стало, что в морге — у него ялдак чуть ли не до пола, а золупа с кулак, — дядька с тазиком так, ох*евший, и просидел, позабыв, зачем пришёл…».
             Воцарилось молчание — похоже, изумились все, включая кошку. «Ну, это может только у горбатых… у остальных х*и нормальные, поменьше», — неуверенно, просто предполагая, нарушил тишину Вован. Но идиотизма этой фразы хватило, чтобы сработать детонатором: Пират внезапно сморщился, как от съеденного целиком лимона, сверкнул единственным глазом на зависть искомому фонарю и гаркнул: «Харе, б*я, трепаться, — кошка, выгнувшись испуганной аркой, сиганула на пол, душевно деранув когтями хозяйские плечи. — Сука! Задача ясна? Так съ*бали по рабочим местам, пока я вас в окрошку, даунов, шинковать не начал!» — и повернулся, пылая праведным гневом, к стене, где угрожающе-тусклым перекрестием повисли два абордажных топора, — ну, или как их представлял себе слесарь с «Северо-Западного» завода Дементьев А. П., живший этажом ниже. Общественность распознала в интонациях всамделишную угрозу и бодро двинула на выход, а Под-ник мельком, но всё ж успел подивиться, насколько в этом городе всё пропитано вождизмом — по самые, мать их, Ростральные колонны…
               
                — I —
            
             На удивление, всё вышло аккуратно и тихо — никакого абордажу. Под-ник, подняв воротник болоньевой куртки и втянув голову в плечи, кляня себя за опрометчивое следование уличным канонам с их игнорированием головных уборов, под пронизывающим ветром тихо сожалел об оставленной на вешалке вязаной шапчонке. Улица, явно подыгрывая ночным татям, словно вымерла. Правда, нарисовался некий типок: прикурив, остановился и взялся таращиться на одиноко слонявшегося взад-вперёд под окнами ДК Под-ника, но тот вскинул голову, расправил плечи и вызывающе глянул на любопытствующего: мол, х*ля надо, земеля? Типок тотчас сгинул, ибо наверняка знал, чем Скоба отлична от прочих городских артерий — вслед за стукачами и пидорасами, тут особенно не жаловали чересчур любознательных, — превентивный «в табельник» значился вполне в духе здешних устоев, ежели не по делу зырить.
            Наконец, пыхтя и умеренно матерясь, из окна полезли компаньоны: Гога, спрыгнув на асфальт, бережно, как младенца из люльки, принял на поднятые руки тот самый фонарь, размером с приличный короб и шнуром-кабелем с вилкой, болтавшимся наподобие хвоста у гоголевского чёрта. Повернувшись к сторожевому, он вопросительно дёрнул щетиной и негромко спросил: «Как тут, тихо?» Под-ник непроизвольно ответил в тон фольклору потомка грузин: «Как на кладбище!» — сообщить о недавнем субъекте, что таращился, а потом бесследно исчез, ему и в голову не пришло. Следом приземлился Игнат, прямо с сеткой, набитой неведомой контрибуцией, а завершил десант Вован, премного довольный тем, что удачливо отыскал заныканный свежеотпечатанный тираж фотографий с голыми бабами — инвалиды тоже были не прочь подшабашить. Переходя улицу, Гога вполголоса, но нецензурно, отчитывал Вована за излишнюю инициативность, привнося в слышанные вроде бы с детства фонемы дивные образность и музыкальность, что присущи лишь грузинам, которых угораздило родиться на берегах Невы. Заодно, находясь позади, он норовил пнуть оппонента побольнее, находя вербальное воздействие очевидно недостаточным. Вован, не сбавляя шагу, уворачивался, изящно виляя задом, — выглядело комично, что и говорить. «Бременские музыканты, да и только», — мелькнуло в голове у замыкавшего шествие Под-ника, начинавшего томиться предчувствием не самого свежего толка. Тут Гога обернулся, блеснул в конусе уличного фонаря псевдозолотыми зубами и махнул ему: сваливай, на сегодня аллез!
             Как и было обещано, Под-ник заполучил Полис до следующего вечера. Диск оказался действительно новым, с яркой, поразительно чёткой полиграфией, обморочно пахнувшей чем-то пряным и сочно нездешним. В довесок альбому он запасся бутылкой настоящей крымской «Мадеры», стоявшей у бабки в платяному шкафу для какого-то, видимо, совсем уж изрядного случая. Но Под-ник вполне резонно решил, что у основательно тронутой временем старухи, начинавшей заговариваться и молчать невпопад, пережившей комсомольские стройки 30-х и эвакуацию в 42-м, всё лучшее давно случилось, а вот у него только начиналось, — и мадеру попросту сп*здил. А всё потому, что Маринка, оттопырив нижнюю губку на манер, подсмотренный в «Советском экране» у Констанции Бонасьё^, озвучила пожелание: хочу, говорит, пригубить того самого вина, что на оргиях рекой лилось… Уже в пору нежного девичества в ней намечалась порочная тяга к богемной фривольности — со всей сопутствующей атрибутикой. Хорошо хоть, о кокаине тогда слыхом не слыхивали, а то бы и его затребовала, как пить дать! Пришлось бы, с физиономией, в «зебру» раскрашенной, как у Шварца в «Хищнике», в Колумбию смотаться. У самого же Под-ника к мадере отношение было настороженно-неприязненное. Во-первых, цена (он глянул в отделе «Марочные вина»): 5 руб. 40 коп. — это ж в лёгкую целый ящик охренительно вкусного лимонада «Крем-сода», желтоватого, типа шампанского и дразняще-шипучего, сладкими иголочками выстилавшего горло после основательного глотка! Во-вторых, из наспех прочитанного (пока родаки не отобрали, как преждевременный для подростка, — да вы, родители, видели б мой стояк по утрам!) романа В. Пикуля «Нечистая сила», он узнал, что Григорий Распутин из вин более всего жаловал «мадерцу», так он его именовал. И засело в голове это словцо, отдающее каким-то потным вожделением и влажными, похотливыми губами развратного старика, а от того ещё более противного. Отец, кстати, истовый поклонник Салтыкова-Щедрина, проштудировавший все 10 (!) томов его собрания сочинений, Пикуля настоящим писателем считать отказывался наотрез, иронично величая «бойкописцем», — почему, хрен его знает…
             Целых четверть часа Маринка разглядывала конверт пластинки, ахая и восторгаясь: «Ух ты, Серенький, да он прям новый!» — «Да, пласт нулёвый, еле выпросил на запись. Но Пират чутка меня уважает, поэтому на день дал», — на чём зиждилось внезапное уважение кондового районного барыги, Под-ник распространяться не стал — ни к чему… Уверенно заправив ленту в зажим катушки, он нажал паузу и режим «запись», чтобы настроить стрелочный индикатор магнитофона «Астра-209», что родаки подарили Маринке на 16 лет. Довеском к паспорту, значит. «На 19-й писать будешь? — повернувшись к девушке, спросил он. — А на какой лучше? — Ну, с пласта на 19-й скорости сам бог велел, — рассудительно ответствовал Под-ник. Изящно кивнув точёным подбородком (в точности, как у глазастой медсестры из японского порно-комикса, что за рубль брался в аренду и под которой дрочилось до изнеможения), она согласилась: валяй!» Шла 3-я песня (хрень полная, ежели на чистоту!), и Под-ник кашлянув, интригующе приподнял пакет. «Чего там, Серенький?» Увидав бутылку всамделишней «Мадеры», Маринка вспыхнула охренительно шедшим ей румянцем (а что, скажите, ей не шло?) и всплеснула руками: «Ах, Серёженька, ты прям Д’Артаньян!» — Под-ник внутренне сморщился: далась ей эта челядь гасконская! Резвой ланью девушка метнулась на кухню, громыхнула в 2 аккорда выдвижным ящиком, и вернулась, сияя, как жрица с вынутым сердцем в руке, только то был штопор. «На, открывай, а я фужеры достану!» Под-ник, поняв, что как в песне Высоцкого, «не удалось отвертеться», задумчиво принял инструментарий в руки. «Слушай, тут ещё нож нужен, верхушку срезать (разок видел, как отец на очередном застолье откупоривал подаренное грузинское вино)!» «Ага!» — снова вихрь из ног и джинсовой юбки, те же два аккорда «выдвинули-задвинули», и омертвело тупой, не в пример точенными отцом в их доме, ножик оказался в его руке, — тотчас охнуло что-то в груди от секундного ощущения тепла её пальцев.
             Провозился он долго. Маринка сначала исполнила номер «из кабаре», как она это назвала, аккомпанируя себе слегка ударяемыми друг о друга бокалам и довольно вульгарно виляя бёдрами; Под-ник поморщился опять — увиденное откровенно смутило своей низкосортностью, но тут она присела на палас рядом с ним, выдыхающим чертовское напряжение по-самурайски, через нос, и поворковала: «Ну скоро, Серенький?» — он немедленно возликовал и выдернул треклятую пробку — чпок! Тотчас пошла волна терпкого, сладкого винного аромата — ощутимо пахнуло корчмой. Невозмутимо держа локоть на излёте, он наполнил бокалы. Маринкины глаза, ликующе, сверкали в предвкушении возлияния, как обязательной увертюры к оргии — что это такое на самом деле, она представляла себе слабо, но кровь будоражило почище поцелуев «взасос» с Олегом Куприяновым, старше её на 3 года и учившимся в техникуме на машиниста тепловоза, красавчика и распи*дяя, владельца мотоцикла «Чезет-350», что делало его недосягаемым для большинства пацанов по части успеха средь прежде времени созревших девиц. Отпив, Под-ник сморщился уже явно — ему откровенно «не зашло», а вот Маринка осушила фужер, не отрываясь: «Ещё, сударь!» — отважно подставляя посуду для новой порции «Мадеры», — и загрезилось Под-нику, что предстоящие часа полтора будут наверняка, самыми счастливыми в его жизни, наполненные любовным томлением, голубиным воркованием и нежными лобзаниями, предваряющими нечто совсем уж невыносимо прекрасное… В общем, всем тем, что с лихвою отыщется в любом романе Оноре де Бальзака, начиная со страницы этак 50-й…                Плёнка, давно закончившись, сучила ракордом, аки дворняжка хвостом, постукивая по крышке лентопротяжки — автостоп на долбанной «Астре» скончался, не успев себя толком проявить. Но щёлканье это слышалось где-то вдалеке, метрономным фоном оттеняя бухающее барабаном-бочкой сердце, готовое смять своим напором сдерживающие его рёбра, — так невыносимо чувственно и прекрасно оказалось попробовать на вкус её губы! Он скользил своими по их атласу, забывая всё, даже дышать, — вдыхал, упиваясь, тревожный и порочный запах сформировавшейся барышни, употребившей, к тому же, больше полбутылки основательно креплёного… Упругая девичья грудь, прижимаясь, волновала до судорог, и он позволил себе нежно взять её «щепотью», но тут Маринка оттолкнула его, асинхронно махая руками. «Отвалиии, целуешься, иик, как школьник… ох, бл**ь…» — коварная «Мадера» начала действовать, и девушка пьянела на глазах. Дёрнув плечами в рвотном рефлексе, она зажала рот рукой и рванула в ванную… Маринкин подъезд он покидал в изрядном смятении чувств, поминутно чертыхаясь: попеременно нести нежно прижимаемый подмышкой дорогущий «пласт», а в другой руке пакет с опорожненной винной тарой оказалось сущим геморроем. Кроме того, впервые обозначилась неслабая изжога.          
               
                — C —
            
             Безымянным товарняком, проносившемся мимо полустанка, минуло 2 недели, и происшедшее стало забываться. Не забылось только внезапно перекосившееся лицо Маринки, когда, улыбчиво отозвав его «на пару словечек» на следующий после «записи» день, она впилась ему в ладонь острыми коготками и злобно прошипела в лицо, натурально, как змея: «О том, что у меня был, никому ни слова, понял? Ни слова! А то порчу наведу, я умею…» — Под-ник испуганно отшатнулся, поражённый такой метаморфозой, а Маринка… она за секунду стала прежней мультяшной красоткой: кокетливо поправив локон, мило улыбнулась и проворковала: «Пока, Серёжа!». Один плюс: у Под-ника слегка прибавилось авторитета на районе — ровно настолько, чтобы взгляд Силого стал удивлённо-настороженным, а его шакалы-приспешники о «наездах» напрочь позабыли. Ну, а далее всё случилось, как случается в пьесах непритязательного свойства — внезапно, подобно сорвавшемуся куску льда с крыши. История с кражей фонаря потихоньку стала терять свои строгие, в клеточку, криминальные контуры, как вдруг первым «замели» Гогу: его вывели из подъезда под испуганный шёпот соседских тёток, в ореоле блеска рондолевых коронок и, как ему казалось, грядущей тюремной славы. На деле же, всего лишь через 2 года, когда он схлопочет реальный срок за кражу аккумуляторов с портового склада, его прирежут на ростовской зоне за какой-то «косяк» те самые грузины, чьим землячеством он так воодушевлялся все младые годы. Вована повязали классически, тормознув рядом на ментовском УАЗике и предложив подвезти — ну, как тут не вспомнить драматичное слюновыделение г-на Шевчука: «…чёрные фары у соседних ворот, лютики, наручники, порванный рот…»?! А у Игната вышел сущий бенефис — за ним пришли прямо в школу. И ша на этом, баста. По Под-никову душу никто не являлся. Он ходил бледный, как тень отца Гамлета, суровей обычного в разы, нервно оглядываясь и разве только не шепча: «O, horrible! O, horrible! Most horrible!»^10 Ему чудилось перешёптывание вслед и пристальные взгляды в спину, словно минимум половина школы почитала его за сексота, — ёб**ый же по башке, разве оно того стоило?! 
             А всё обстояло предельно просто: тот самый, припозднившийся по причине грубого отказа ему в интиме сокурсницей, студентик «электротехнического», которого Под-ник заприметил во время «акции», оказался действительно стукачом по призванию — подобное имеет место в жизни сплошь и рядом, просто большинство из вас не в курсе; да ещё и изрядным говнюком в придачу. Потому не стал окончательно ретироваться под суровым взглядом Под-ника, не сулившим ничего, кроме знатных люлей, а притаившись в тени раскорячившейся липы, покуривая по-филерски «в рукав», дождался явления из окна всей ватаги, знатно потешив свою интуицию: не зря ведь почуял, что дело здесь нечисто! И сохранил в памяти сей факт до нужного момента, а тот не заставил себя долго ждать: по Скобе метнулся слух, что какие-то «конченные» обнесли фотостудию в Доме творчества инвалидов, — и тем теперь голых баб не под чем печатать — никак! — вовсю негодовали скобелевские эротоманы. И в подкатившую, в полном соответствии с календарём субботу, упырь отправился в родной техникум на дискотеку, проводимую — так уж судьбе стало угодно — уже знакомым читателю Михасем. Увлечённо отталкивая себя от пола левой ногой, одновременно заводя за спину вычурно согнутую правую руку, что в подобных местах вполне считалось танцем, он заприметил пылавший, аки драконий глаз за спиной ди-джея, внушительных размеров красный фонарь. Да и трудно было бы его не заметить: средь трёх ёлочных гирлянд, мигавших вразнобой, двух «противотуманок», упрямо таращившихся зоновскими прожекторами, + десятка крашенных вручную 150-тиватных лампочек, фонарь сверкал подобно алмазу Кохи-Нор в короне английской королевы. Упырь замер — понимание причинно-следственных связей в советских школах прививалось сызмальства и навсегда, поэтому легко сопоставив виденное тем поздним вечером и сейчас, он едва дождался ретивого топота сокурсников под маршевую “Don’t Bring Me Down” от ELO, чтобы в припадке исполнения гражданского долга рвануть к телефону-автомату на улице, аккурат напротив техникума. С бьющимся пионерским барабаном сердцем, он набрал вожделенные «02» и в течении 5 минут прилежно излагал дежурному райотдела все известные явки, пароли и клички. А вот Под-ника он просто не знал, потому и не выдал. Троица подельников на допросах держалась достойно: явно не борзели, босоту из себя изображая (кроме Гоги, разумеется, тот поупражнялся в сказительстве Садко на зависть, гуслей не хватало!) и лишнего не болтали — суровая уличная выучка давала о себе знать. Поэтому добиться признания о краже изъятого у артистично изумлённого Михася (купил, г-не начальники, поздним вечером в проходном дворе за «чирик» у нерусей… да кого опознаю? — чурки они и есть чурки, весь аул на один рыльник!) к тому времени фонаря, у милиции никак не получилось, пацаны держались стойко, да ещё родители понабежали. Получив, в качестве напутствия, клятвенное заверение участкового, что для них «долбо*бов, зона вскорости буде дом родной», и он, забегая вперёд, оказался удивительно точен в своих прогнозах, все трое вернулись к обычной жизни. В школе Под-ника демонстративно игнорировали, но через 2 дня шепелявый пятиклассник из семьи потомственных сидельцев вальяжно зашёл в класс, скривил блатняцкую рожу и с ленивым выделением слюны процедил Под-нику, прилежно читавшему даже на перемене: «За гаражами сёня, фраер… не опаздывай!».

                — E —
 
             Все трое, покуривая, хмуро глазели на Под-ника, внезапно испытавшего лютую, просто наждачную сухость во рту. Отщёлкнув окурок, россыпью искр отметившийся на бетонной панели, Гога, демонстративно наматывая на руку ремень, подошёл вплотную: «Чёж ты, баклан уценённый, смолчал, что стрём про*бал, и нас запалили, как враги родную хату, а?» «Да посчитал, что это несущественно», — просипел Под-ник, с трудом волоча язык по пересохшему Сахарой рту. «Чё? Нес-у-… да ох**ть, ты излагаешь, Капица прям!» — Гога повернулся к корешам, дабы посмотреть, оценили ли те шутку — Вован с Игнатом с готовностью коней у кормушки заржали. Удовлетворённо хмыкнув, Гога с резкого оборота саданул Под-нику прямо в «солнышко». Били его по-уличному жёстко, умеючи насаживая по рёбрам добротными югославскими «коцами». Встав над поверженным, некогда подельником, Вован задумчиво предложил: «Может, обоссым чмыря?» «Нет, в обиженку загонять не станем… и так запомнит, если башка на плечах, а не муравьиная жопа!» — Гога ответствовал в неизменно образной манере. Подойдя, он наступил, явно воскрешая эпизод неведомого фильма, подошвой Под-нику на грудь и, глядя со снисхождением отужинавшего крокодила, подытожил: «Теперь, фраер, ты на районе никто… — и гаркнул для пущего эффекта: Нету тебя, понял?!» — тот отмолчался, подивившись неожиданной мысли: для поступления в училище появился дополнительный стимул.  Не спеша, в развалку, кампаньерос с достоинством удалились, оставив Под-ника, сплевывать кровавые сгустки и скрести в бессильной злобе гравий, собирая в горсти отчаяние и презрение к самому себе…
             Так он и проходил изгоем до конца учебного года — отвернулись все. А Маринка в его сторону даже ни разу не посмотрела. Вот так. А что Police? К майским праздникам их уже не вспоминали. Всем было подавай A-Ha и Joy Division.
              А теперь, стало быть, у них с Маринкой 2-й раунд…. Дымилась неведомо какая по счёту сигарета, допивались боржоми и сок, а Под-ник терпеливо вслушивался в сбивчиво и торопливо рассказываемую историю — банальную, печальную и скучную одновременно. По завершению в комнате воцарилась пауза — не без столь любезного ею драматизма. Её отлично б оттенил замковый треск восковых свечей, но их не было, зато за окном нервным тиком недофинансирования моргал уличный фонарь — и, против ожидания, не раздражал, а успокаивал. В порыве отчаяния, отчасти театрального, она прижалась к нему; тихо, роняя слово за словом, словно они были из стекла, спросила: «Всё же образуется, а, Серенький? Ты поможешь, и всё станет, как прежде?» — вот же, блин, иллюзионерка счастья! Нежным, почти отеческим жестом, в коем не было и намёка на недавнюю страсть, он погладил её по голове и неожиданно для самого себя ответил невесть как вспомнившейся цитатой: «Девочка моя, милая девочка, за райскими вратами давно уже распотрошили последнего единорога, ты же знаешь»^10. Она резко отстранилась, сомкнув брови с той анимешной капризностью, что всегда ей шла и не исчезла с годами, и с глухим, но отчётливым недовольством проговорила: «Никогда не понимала твой юмор!» «А это и не юмор вовсе, моя дорогая… Это правда, мать её, жизни, которая, не спрашивая ни у кого дозволенья, просто заявляет о себе! Ладно, будем думать, как тебя выручать… Сколько говоришь, Силый с тебя требует — 40 тыщ зелёных? Нехило…» — устало завершил он своё закланье. Определившись с его ролью агнца, они просто накинулись друг на друга, слившись во взаимостремлении плоти, — настолько упоительном, что Под-ник обрёл себя лишь под утро…
              И многое можно было бы начертать на сей счёт, натужно выдумывая и потно вожделея, но чего стоят все эти словеса рядом с исчерпывающим четверостишьем расстрелянного между делом испанца:
             «…И лучшей в мире дорогой,
             до первой утренней птицы,
             меня этой ночью мчала атласная кобылица…». ^ 12

                — 2 —
               
                Good for mothing! ^13
             
            Раздумывал он совсем недолго. Забил в поисковик свою «Хонду-Интегра» 98-го и с радостным, сродни освежёванной от фольги лоторейки удивлением узнал, что стоит она ой как недешёво! Столь же ретиво занёс данные автомобиля на «Автосейл.ру» и к утру получил аж два предложения о встрече. 1-е, от горбоносого Алика, отмёл сразу — 100%-е кидалово, + со смертельным исходом, как пить дать. А вот 2-е, под ником «Знаток», что называется, взывало. Да и обитал «Знаток» в Петрополе, что ничуть не удивляло. Отправив Маринке смс «Поехал в Петропль за деньгами. Держись, я обязательно всё решу», он с утра торопливо, приличия ради, надкусил оладий, отхлебнул какао и поднявшись со скрипучего табурета, направился в прихожку. Обуваясь, непроизвольно запрокинул голову: мать молча стояла рядом, изучая собирающегося сына. «Всё мам, дела зовут… Возможно, скоро заскачу, но не обещаю!» Она распахнула свои удивительно красивые, даже сейчас, старческой прозрачности глаза и, поджав нижнюю губу, что с детства распознавалось как очевидное им недовольство, обронила: «И не обещай, коли сомневаешься! Дверь за собой захлопни посильнее», — и повернулась — прощание свершилось. Под-ник с облегчение выдохнул на лестничной клетке, покидая квартиру, очень, очень давно переставшую быть отчим домом…
            Из Петрополя он будто и не уезжал, город продолжал жить вызывающе-весело, хорошеть и хвастливо тучнеть, как купец от нечаянной, но изрядной маржи. Дорогу, услужливым занавесом открывавшую неказистые провинциальные виды, с поникшими подсолнухами и воронами, судя по бессмысленному гвалту, потерявшими смысл жизни, осилил за каких-то 4 часа с четвертью — рекорд, однако. Надкусывая кремированное куриное тельце, забинтованное в красочный пергамент KFC, быстро забил в навигатор адрес парковки, где встречался с покупателем «Хонды» — это оказалось на Василеостровском — туда и поехал.
            Рычание движка, форсированного на совесть, предварило появление «Знатока», — и на стоянку ворвался, с обязательным, пугающим заносом задка, штатовский «Мустанг» — прямиком из 60-х, если судить по винтажной зеркальности его капота и крыльев, ибо нынешние автомойки максимум выдают неопрятный «селёдочный» блеск, не более, — а здесь елозили/натирали вручную, и не один час. Водитель оказался подстать: в аляповатой гавайской рубахе нараспах, небесного колера джинсах и мокасинах, свидетельствовавших, что в дельте Амазонки ещё водятся питоны. Под-ник кивнул и отошёл от «Хонды» на пару шагов, давая знатоку насладиться первым впечатлением. Тот взмахом сорвал с переносицы «капли» Рэй Бан, обнажив немигающие, воспалённые зрачки ночного сторожа и тихо присвистнул: «Опа! Да неужели?!» Неуловимо касаясь, он прошёлся вдоль правой стороны автомобиля и танцующим шагом вернулся обратно. Ткнул пальцем в капот: «Там то, что я думаю?» Под-ник невозмутимо ответил: «Откуда мне знать ваши мысли, сударь? Откройте и увидите!» Бережно отворив дверцу, «гаваец» нагнулся, чтобы отомкнуть замок крышки капота; выпрямившись, сделал три шага почти строевым и резко обернулся, лицезрея сверкание хромированного блока. «Да твою ж маму! — и схватил горстью собственную промежность, — бл*ха, у меня аж стояк!» Под-ник чуть поморщился. «Понял, с натурализмом чутка борщенул… соррян, батя!» И следом: «Тэээкс, уважаемый…» — расслабленная развязность махом исчезла и перед Под-ником явился обычный петропольский хищник 1-й лиги — с очевидным замахом на высшую. «Несуразности блеять не стану — себя и вас не уважать. Реальная цена этого самурая — 45 косинских зеленью, коли налом. Но… что-то мне подсказывает, с документами не всё гладко, так?» «Их вообще нет», — невозмутимо ответствовал Под-ник. «Опаньки… а хотя бы в общих чертах поясните, откуда она у вас?» «Легко: из гаража Борова, я у него начальником охраны тогда числился. А когда там всё к еб*ням посыпалось из-за его недоразвитой лобной доли, оседлал эту лошадку и ноги, в провинцию! А сейчас вот деньги срочно нужны, но там за такой раритет реальной цены не получишь, вот я сюда и наведался». «М-да, слыхивал я ту историю… так Боров-то упокоился, знаете?» «Знаю. И ещё знаю: наследников у него нет, это точно». «Слушайте, вы ж понимаете, человек ведь взрослый, без аусвайсов ценник сразу вполовину, так уж устроено…» «Четвертак, вот что меня устроит хоть как-то», — Под-ник с трудом погасил изжогу разочарования — он ожидал гораздо большего. «Хммм… оки, оки фром маскоки… Ладно, четвертак, только из уважения к возрасту и видимым заслугам, сударь! И главное: какие-нибудь засады с движком, подвеской?» «Никаких, всё в норме». «Тогда по рукам!» — и «гаваец», светясь от счастья, полез в багажник, где запросто стояла дорожная сумка, с пачками американских банкнот доверху. У Под-ника заныли оба предплечья: треснуть пижона по затылку и все проблемы наперёд оплачены! Но «гаваец», словно почуяв флюиды охватившего Под-ника искушения, белозубо обернулся через плечо: «Не испытывайте судьбу, милейший… Вас через час отыщут, максимум через два. И растворят в ванне с кислотой — так у нас в конторе заведено». На том и расстались, договорившись, что к 20. 00 Под-ник подгонит машину «вот сюда».
             Две с 1/2 банковских пачки долларов приятно тяжелили руку, но не настолько, чтобы считать вопрос решённым — оставалось достать почти столько же. Со вздохом усталого мерина (вот она, возрастная самокритичность!) Под-ник засунул деньги в рюкзак, поглубже. Чтобы там не думалось и не представлялось, а добыть нужную сумму за считанные дни можно было лишь одним способом — подрядиться вальнуть кого-нибудь, что называется, «на глушняк». Не сказать, что осознание данного факта далось легко, но как в недалёком прошлом профессиональный военный, он вполне обошёлся без всей этой толстовщины-достоевщины и проч. Будем честны: подполковник в отставке Афанасьев С. А. не выпрыгнул в немом отчаянии из автомобиля, чтобы мелодраматично осесть подле, и, плюхнувшись на зад, обхватить голову руками, пытаясь разрешить неразрешаемое, явив тем самым 100%-й кинематографический канон, нет. Под-ник просто стоял на обочине, барабаня пальцами по рулю, не совсем в такт звучащему пиратскому, но со знанием дела скомпилированному сборнику группы Rainbow “Ballads” (как раз, весьма подходяще Грэм Боннет надрывно интонировал ''Learn to live either climb above my head|Got no shame, got no pride|If you need affection, don’t knock on my door…” / Учусь жить, пытаясь прыгнуть выше головы, без стыда, без гордости. Если тебе нужны ласки, не стучись ко мне…/англ., пер. автора) ^14, одновременно жалея, что бросил курить. Принимая за аксиому, что в жизни, особенно его, регулярно возникала необходимость убить, чтобы самому не быть убитым, к началу следующей песни (“Temple Of the King”) успокоил себя мыслью о том, что это обязательно будет сановный мздоимец, чьи нечистые дела взывали (причём, давно) к тождественному мщению.
             Итак, иного варианта не находилось, хоть пятки в кровь чеши, и Под-ник с привычным уже вздохом (не часто ли?) взялся за телефон. Сеня-Аллигатор значился в списке, как и положено, на букву «С». Крайне неприятный тип, виденный лишь однажды, с типично бандитской рожей и идиотской шляпой из крокодильей кожи, странным изводом вывихнутых от кровавой вседозволенности 90-х мозгов почитаемой за самый верх дизайнерского шика, с прикушенной в углу рта спичкой, он, помнится, лениво протянул мощную лапу с двумя знатными «гайками» на перстах, когда покойных Боров исчерпывающе представил его: «Сеня. Сиживали вместе… а нынче главный в городе диспетчер по части «глуховых» заказов: кого, когда и за сколько, — и далее, со смешком, призванным оценить шутку, — так что, если кто достанет, теперь знаешь, к кому обратиться!» — и оба бывших сокамерника от души рассмеялись. Тогда у Под-ника просто легло на подкорку, как ненужная вещица на полке в «Бюро находок», где складывалось всё однажды виденное и слышанное, до поры, когда могло пригодится. После 3-х гудков, вместо обычного «Алло» или «Слушаю», в трубке раздалось сдержанно-кровожадное: «Откуда номер, землячок? Не с тем шалить взялся…». Пришлось, представившись в напоминательном ключе, очень сжато изложить суть просьбы, умеренно налегая на факт наличия 3-х войн за плечами, а передвигаюсь на своих двоих, что, само собой, свидетельствовало в пользу нужной квалификации. Трубка помолчала, пережёвывая информацию вместе со спичкой, а после ответила: «Вот ведь судьба… как шулер, стиры мечет… кто б знал? Запоминай адрес, а я туда отзвонюсь, скажешь, от меня. Если не возьмёшься, больше не звони — я ни х*я не бюро добрых услуг. Всё, служивый, бывай».
             Основательно сложенная из цвета запёкшейся крови кирпича в середине прошлого века, не позже, двухэтажка темнела посередь безупречного каре клёнов и лип. Отличная дверь, прочностью своей исключавшая надобность в дуболомах подле неё, неброско мигала огоньком домкома. Под-ник только коснулся кнопки «вызов», как тотчас, будто сидели и ждали, металлический голос безучастно спросил: «Вы к кому?» «Я от Сени…» — электрозамок отзывчиво щёлкнул: «Входите!». За дверью 3 здоровяка, молча и без околичностей, грамотно, включая ощупывание щиколоток, обыскали его. Тот, что ростом остальных повыше и, похоже, чином, ткнул пальцем в коридор, уходивший налево: «2-й этаж!». Под-ник осторожно, начиная ощущать напряжённую торжественность момента, ступил на лестницу, широкую и основательную — странно, что без ковровой дорожки. Всё здешнее убранство заявляло о наличии вкуса и денег: перила, панели, а следом двери неведомых кабинетов матово светились идеально зашкуренным палисандром, — или чем там сильные мира сего от прочих людишек отгораживаются. Гравюры на стенах внушительного формата, все сплошь на средневековые темы: рыцари, смерть с косой, замки и нечисть всякая… Смахивает на Дюрера или Доре — те вроде в подобной жути изрядными спецами были. Пока Под-ник любовался на графические изыски, 4-я по счёту дверь отворилась, и навстречу ему явился высокий, седовласый мужчина возрастом под 60, — слегка, может быть, полноватый, но отменного кроя костюм нивелировал сей изъян почти до полной незаметности. Радушно улыбнувшись безупречным, в унисон костюму, прикусом, мужик сочно, по-дикторски, пробаритонил: «А вот и вы, Сергей Анатольевич… как нельзя, сударь, кстати!» и, придерживая дверь, сделал приглашающий жест, грамотно избежав ненужного рукопожатия. Под-ник успел, заходя, зацепиться глазами за табличку: «Скоробогатов Арнольд Владленович Зам. директора по чему-то там…» — значицца, Арнольд, — эва оно как!
             Кабинет ожидаемо продолжил соответствовать высоко задранной планке хорошо оплаченного консерватизма. Циклопический письменный стол из минимум столетием заморенного дуба занимал добрую его треть. На столешнице чернел красавец-монитор, самое малое в 25 дюймов, а охлаждавшие процессор Мак вентиляторы мощностью и размахом лопастей готовы были посоперничать с промышленными собратьями, не иначе. Малахитовый стакан в виде усечённого, идеально отполированного конуса, пестовал десяток разномастных, но одинаково безупречно заточенных карандашей, а заодно сторожил стопку бумаг убористого шрифта. С ближнего к гостю, фронтального края стола, красовалась поделка из дерева, выполненная с большим умением, чем сразу обратила на себя внимание. Сверкающее металлической гладью озерцо, вытянутое птичьим пером, являло выползшего из него наполовину Чудо-Юдо, с чешуёй и клыками. А по берегам, окаймлявшим водоём, расселась разная нечисть: леший, Баба-Яга с метлой наперевес, пучеглазый водяной и русалка, с порочной грудью навыпуск. Работал мастер, что и говорить! — разглядывать поделку хотелось бесконечно… «Присаживайтесь», — хозяин вновь продемонстрировал жест более указующий, нежели гостеприимный, но Под-нику было пофиг на подобные нюансы. Он с удовольствием уселся в одно из трёх приземистых, основательных кресел, сделанных, что называется, на века: толстенная натур кожа не своею смертью павшего бизона, швы в палец толщиной, точёные золотистой ниткой, чертовски удобные подлокотники с накладками из необычного, в тёмных разводах, дерева, — сидел бы час, ногой болтая, и не надоело! Усаживаясь, он с удовольствием поёрзал, устраивая 5-ю точку поудобней; хозяин с видимым умилением наблюдал за тазобедренными пассажами гостя. Столь нарочитым стремлением к комфорту Под-ник, пока ещё не признаваясь себе, стремился избыть то смутное, но прочно обосновавшееся в затылочной части чувство, что исстари тревожностью зовётся — не то, блин, время и точняк, не то место! Бросив ещё один взгляд на занятную поделку, он выпрямил спину, давая понять, что внимание — его 2-е имя. Перехватив интерес во взгляде гостя, Арнольд довольно спросил: «Понравилось?», на что визитёр без промедления кивнул. «Один из наших ммм… сотрудников делал, талант прям к подобному имеет, как считаете?» «Да безусловно!» — Под-ник ничуть не слукавил. «Мда… это ведь не просто безделица, а нож для бумаги!» — торжественно провозгласил Арнольд и потянул «чудо-юдо» за голову к себе. Действительно, это оказалось пускай не слишком удобной, но рукояткой, а «озерцо» — зеркально отполированным клинком. «Здорово!» — не удержался Под-ник, заодно отметив, как Арнольд держит нож — уверенно и правильно, отнюдь не впервой. «Может, готовить любит на досуге?»  «Сергей Анатольевич, чаю, кофе… просто воды?»  Гость отрицательно мотнул головой, подкрепив коротким движением ладони — не надо! «Отлично, тогда к делу… Что ж, редкий случай, когда мы принимаем соискателя (нынче это так зовётся?) прямо с улицы, но поскольку вы по протекции Семёна Андреевича (кого, блин? А-а, Сени…), с которым мы сотрудничаем давно и плодотворно (тааак, а здесь бы поподробнее!), то пригласить вас сочли вполне возможным. Но по-быстренькому пробили, уж не обессудьте! (пауза, с проникновенным заглядыванием в глаза) Должен заметить, ваш послужной список впечатлил многих, а среди нас хватает людей, так сказать, бывалых… И для данного случая вы, похоже, отлично подходите, он ведь не столь прост, как кажется на первый взгляд… но, отсюда и гонорар, в разы более высокий, нежели обычные расценки для разовой акции». Под-ник не шелохнулся, чем вызвал следующий, ещё более содержательный спич: «К сути дела. Неделю назад зверски убили наших сотрудников, семейную пару — мать и сына. При жизни они занимались среднего объёма негоциями для нас, крайне успешно, так что потеря весьма ощутима. Ко всему, похищено изрядное количество товара и довольно большая сумма выручки за предыдущий». «Наркота?» — Под-ник счёл нужным подать голос. Арнольд сморщился, словно был уличён в почёсывании бубенцов под столом: «Ну, коли вам угодно столь прямолинейно, извольте: да. Но мы предпочитаем оперировать категориями естественного отбора, никем пока не отменённого (где-то я подобную хрень уже слышал!). Единственное, в условиях современной цивилизации слегка инспирированного по силе и направлению. Достанет мозгов искушения примитивного кайфа избежать — молодец, живи и размножайся. А нет — так какой смысл в дальнейшем обременении общества? — всё одно, рано или поздно споткнётся… Да и души несмышлёнышей идут токмо оптом, недорого», — добавил он со странной ухмылкой…
             Под-ник молча подивился, насколько же чуйка его не обманула: происходящее с ним теперь не нравилось вовсе. Во-первых, ему не понравился наниматель. Понятно, что когда вы подряжаетесь вальнуть кого-либо на заказ, меньше всего стоит заботиться о симпатиях и удовлетворении собственных предпочтений: сунули файлик с фото и краткой справкой — всё, иди, делай! Но нет, здесь было другое. Арнольд никак не классифицировался: холёное лицо, дорогущие очки в еле заметной оправе, руки ухоженные, без синих перстней, — точно не блатной и не бандос тем более… а кто тогда? Для «конторского» чересчур начитан — вон, Ницше томик, Кьеркегор «Страх и трепет» с закладками, — да кто из тех павлинов в кардиганах из павшей верблюжатины подобное читать возьмётся?! Но вскоре стал обговаривать детали заказа столь основательно и точно, благодушно при том интонируя, что становилось ясно: обсуждать прерывание чьей-то жизни в приказном порядке ему не впервой — и это настораживало, а если откровенно: ох*еть как напрягало! Арнольд, меж тем, продолжил: «Ваша задача, Сергей Александрович, вполне очевидна: устранить вот этого вот субъекта», — и протянул собеседнику старомодную папку с вихрастыми завязками. Под-ник, учтиво приняв, раскрыл её немедля: поверх нескольких абзацев биографического, надо полагать, свойства была прикреплена фотография 9х12. С неё смотрело ниочёмистое, совершенно невыразительное лицо, — увидишь такое в толпе, через секунду забудешь. Физиономия типичного петропольского «white trash’евца», завсегдатая унылых футбольных баров с их тотализаторами «по маленькой» и нарочито разухабистых пивных. Бабы нет, жильё внаём, работа… «5-чка», «Магнит» либо контора «Рога и копыта»… Как из таких убивцы выходят? «Вижу, вы немало удивлены… — Арнольд с удовольствием прокатал во рту согласные, — сами порядком удивились, насколько заурядный с виду наш злодей. Банальный электрик ЖЭКа, обычнейшая биография с обязательной отсидкой в 3 года за какую-то ерунду… правда, срочником воевал на Кавказе. И до сего момента никаких импульсов, а тут — нате, каков злыдень оказался! Наших, не побоюсь перестараться в оценках, едва ли не лучших сотрудников умертвил и ограбил, а они, к слову, всякого повидали и ко многому были готовы… вот так-с!» Под-ник осторожно прервал: «Хм, а это точно он? Вы как узнали, если всего неделя прошла, а он разгуливает на свободе? Стало быть, органы на него не вышли, а вы…». «Отлично, вот что значит аналитический ум старорежимного строевого офицера! Браво, Сергей Александрович! У них на квартире была тревожная кнопка, но поскольку мать давно обезножила, она с трудом добралась до неё, пока гопник сыном занимался… Понимая, что помощь вряд ли успеет, и её черёд скоро настанет, написала на клочке бумаги кличку, что услышала, и приметы злодея… а тот в это время убивал её сына! Потрясающая женщина, истинная мать!» — закончил он возвышенно и печально. Финальной фразы Под-ник, разумеется, не понял, но судя по пафосу в произношении, Арнольд отвесил комплимент убиенной тётке. «Что ж, приступайте. Дня 3-4 вам на рекогносцировку — так ведь у вас, военных это называется?» «Да пары дней хватит», —  легкомысленно отмахнулся Под-ник. «Вам решать… машину и оружие получите вот по этому адресу, запоминайте, — Арнольд повернул листок к подошедшему гостю, сообразившему, что у визита наступила заключительная фаза, но Под-ник не удержался и спросил, чётко целясь взглядом в переносицу Арнольда: «Что с вашим электриком не так? Вы явно мне не всё рассказали!» Вздох, искренний и тяжёлый, указал, что вопрос оказался не в бровь, а в глаз. Почесав там, куда Под-ник мысленно прикрепил мишень, Арнольд ответствовал, явно через силу: «Вновь отдаю должное ваше проницательности, уважаемый… Но мы сами лишь подозреваем и то в общих чертах. Но подозрения наши столь специфичны, что непосвящённый вряд ли поймёт, не обессудьте… Так что сами, выполняя заказ, всё и выясните заодно. Обязательно используйте наше оружие, Сергей Александрович — здесь чтобы никакой сторонней инициативы!»
            Следующим днём, стряхнув все сомнения и неясности, прилипшие к намеченному делу, как осенняя грязь к ботинку, Под-ник приступил к наблюдению с попутным обмозговыванием, как всё устроить и не попасться. Что при ближайшем рассмотрении оказалось не так-то легко. Во-первых, установившейся погоде, по здешнему обыкновению как нельзя лучше подходило определение «гнусная». Мелкий, холодный дождь то принимался за старое, то затихал, давая возможность гримасничающему солнцу выкатиться на кратковременный «бис». Во-вторых, и это было куда важнее, клиент пребывал в блаженном реноме тунеядца, что сразу исключило возможность подстеречь его в обязательные утренние, либо вечерние часы — соответственно на работу, или же по возвращению с таковой. Посему, проведённые за слежкой 2 дня пролетели быстро, а главное, впустую: объект если и покидал жилище, то лишь для визита в ближайшую «5-ку», откуда выходил со стандартным набором: бутылка хорошего красного, апельсины + красный перец и карбонат. Один раз добавился ржаной с семечками по прозвищу «Боярский». Системы в этих вылазках не виделось никакой; понятно, что главенствующим тут было простое желание — как в сортир. Под-ник, впервые в жизни подрядившийся убить кого-то не ради того, чтобы самому выжить, а за деньги, с удивлением не лучшего свойства вдруг понял, что зря бравировал перед Арнольдом — на деле оказывалось, устроить ликвидацию чисто и без лишнего шума совсем не просто — от словосочетания «очень даже»! Выскочить из машины, догнать и пальнуть в затылок прилюдно? Но похоже, всё сводилось именно к тому — исполнять клиента требовалось в ближайшие 2 дня, а заросших до состояния джунглей парков, где тот мог бы прогуливаться до идеальной полуночи, не наблюдалось. Он раздражённо покосился на заднее сиденье «Чингана», выданного ему в гаражной автомастерской на «Лосе», что отыскалась с немалым трудом, несмотря на подробный вроде бы адрес — там, спрятанный в обычный «озоновский» пакет, покоился — кто б поверил? — револьвер системы «Наган» 1929 года выпуска с самопальным глушителем, шедший с «Чинганом» в комплекте. Под-ник, стоит отметить, вполне достойно сьюморил, когда узрел этот «винтаж»: «Карамба! А чего не абордажный пистолет с фитилём?», на что здоровенный казах, бурят ли, а может, тунгус, криво ухмыльнулся: «Смешно, дядя». Решив отставить, не шибко начиная, скоморошью долю, сухо поинтересовался, давая степняку понять, что тот имеет дело с профи: «Где тут можно пальнуть пару-тройку раз на пробу?» Ухмылка стала ещё шире, что впрямую сказалось на глазах — они почти исчезли: «Охолони, дядя, ты ж вояка древний, не настрелялся? С трёх метров не промажешь, а вот пульки-то с начинкой, для верности, — одной зацепить хватит, чтоб через часок трупяшник образовался. Потому не расходуй без надобности!» Ленивая уверенность в голосе кочевника, что всё сказанное обсуждению не подлежит, подействовала на Под-ника, как удар током — голова судорожно, против воли, дёрнулась, поудобнее укладываясь на плаху. И без того дребезжащее под ложечкой чувство, что он лезет не туда, сменилось обречённой уверенностью увязшей в патоке мухи…
             Под-ник только свинтил с термоса крышку, как дверь подъезда распахнулась и Кармышев (а были сомнения, что это не он?) вышел в свет, на удивление собранный и деловитый. Глянув по сторонам, загнал «молнию» ветровки под самое горло, засунул руки в карманы, став удивительно похожим на скучающего футбольного фаната, и широким шагом направился по тротуару к выходу на проспект. Под-ник просто отшвырнул термос-обузу, торопясь завести машину. Вспотевший загривок свидетельствовал — всё точно случится сегодня. Так что зелёный чай «пуэр», с кладбищенски-земляным ароматом, может и обождать. Аккуратно выруливая на простор, он цепко держал спину явно спешащего куда-то объекта. Скоро показался перекрёсток, и Под-ник без напряга сообразил: как только после него он выкатится на свою, правую сторону, Кармышева тотчас потеряет — надо выходить. Едва припарковавшись, резво скинул левый рукав куртки и вытащил из пакета наган с самодельным подвесом; перекинул кожаную петлю через шею и влез в куртку обратно — надо же, оказалось даже удобно! После выскочил из машины чуть ли не прыжком, наверняка заставив неподалёку стоящего в задумчивости мужика обосраться, или, самое малое, захотеть. Глянув на тротуар, оценил свою расторопность: клиент уже сворачивал за угол, и Под-ник припустил за ним с резвостью, давно и почти им позабытой.
              Они шли уже не менее четверти часа, не останавливаясь, но и не убыстряясь. Что-то в походке объекта изменилось, чуть заметное, но очевидно странное: собранная и пружинистая, она больше подходила каманчи, вступившему на тропу войны, нежели умеренно выпивающему петропольскому отщепенцу, невесть с чего затеявшего игру в казаки-разбойники, всерьёз и с кровью. Кармышев с неуловимым изяществом огибал встречных прохожих и рекламные тумбы, нисколько не сбавляя темпа. «Заметил, что ли, упырь?» — тревожно взмок Под-ник, но никаких иных вариантов не оставалось, как только идти следом, стараясь не отстать. Слева, во внезапно открывшемся огромном прогале с неожиданно высоким бурьяном, показалось мрачное здание в 3 этажа, чей фасад был густо татуирован разноцветными граффити, что указывало на его давнюю заброшенность, охраняемую ветхим, не единожды поруганным ограждением. Сбоку различалась большая эстакада с разинутым зевлом внушительных ворот, — что-то похожее не депо — коли без рельсов, автобусное или троллейбусное. Объект резко свернул к чахлому, из двух горизонтально прибитых досок, заборчику; легко поднырнув под верхнюю, он прямо-таки просочился меж ними и зашагал к чернеющему входу. Не веря в удачу, столь редкую в прошлой жизни, но сегодня решившую-таки его навестить, Под-ник поспешил за ним.
             В гараже — а это, судя по смотровым ямам и замершим в ржавом оцепенении подъёмникам, был когда-то полноценный гараж, стояла нарочитая, выжидательная тишина. Под-ник по опыту знал, что хуже подобного нет: именно такая тишина имеет скверное свойство нарушаться гортанными воплями и залповой пальбой. Дыша через раз, он нежно, словно лаская, расстегнул куртку и аккуратно, практически беззвучно, достал револьвер и держа стволом вниз, опустил руку. Чётко, как в танцклассе (было в детстве далёком такое!), отмерял шаги, двигаясь боком — и раз, и два, и три… вслушиваясь в эту чёртову тишину, готовую взорваться в любой момент — и сердце, по мере тающих сил, пособляло: бух, бу-бух, бух… Справа загремела уроненная кем-то железка, и он моментально повернул туда корпус, выбрасывая руку с ё*аным наганом. А прилетело слева, точнёхонько в височную долю. Свет потух, будто задули — вуух!   
               
                — 3 —
               
                Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля! ^14
       
              Сознание возвращалось туго, осторожно ступая, словно опасаясь, что его снова спугнут ударом кованой железки. Острая, звенящая боль предлагалась неотъемлемым бонусом процессу обретения себя заново. «Давненько так славно не вырубали!» — Под-ник попробовал усмехнуться, но спазмированные мышцы выдали лишь крайне болезненную отдачу в ушибленную сторону головы, и он решил далее быть невозмутимым, как Будда — здоровее выйдет. Сквозь комариный звон в ушах послышались шаги, и сбоку показался объект — Вениамин Кармышев, собственнолично, премного довольный, судя по широченной улыбке, таким мастерским «выключением» внезапно нарисовавшегося по его душу ассасина. «Очухался?.. Водички?» — сука, само радушие, вот же бл*дский потрох! Под-ник хрустнул шеей из стороны в сторону: обойдусь. «Гуд, солждиа бой, гуд», при этом он задумчиво крутил оброненный Под-ком наган; заглянул даже с торца в глушитель. «Ты часом, не фанат Чарльза Бронсона^15? Тот таким вот шпалером по Нью-Йорку плохих парней гонял… и по годам подходишь!» — с отчётливой язвительностью заключил, засовывая револьвер за пояс.    Под-ник встряхнул головой: странная штука, пристально разглядеть противника, надёжно заполонив его в фокус, никак не получалось. Мешала непонятная размытость и двойственность картинки, тут же исчезавшая, стоило немного отвести взгляд. Что, блин, за напасть? То выглядывал обыкновенный городской лузер, с залысинами и пузцом, то вдруг мерещился настоящий хищник, безжалостный и брутальный, с мышцами в камень и членом, надо полагать, подстать. Фонетика им произносимого также напрягала: раскатистое «р» частило, аки дробь по жестяной кровле, как у иноземца, почти идеально выучившегося говорить по-русски — почти. И всё это был он — тот самый клиент, которого заказали. Меж тем Кармышев молча пробуравил Под-ника практически насквозь (до физического ощущения, что тебя сверлят по живому) взглядом ставших неожиданно тёмными, как твердосплавы, глаз и глухо, неприязненно, без малейшего намёка на минутной давности радушие, спросил: «Хрен ли ты за мной увязался, дядя? Заказали?» Под-ник, вдруг смертельно уставший от этого балагана, в который влез супротив всех своих предчувствий, от чесавшихся пяток до дыбом вставшей макушки, покладисто кивнул. «Ясно. Небось, упыри с Остроженки, 13 «бис»?» Настал момент удивиться Под-нику, с раздражением отметив лёгкость, с коей его вычислили и всё прознали! «Сечёшь тему… откуда?» «Про Арнольда-то? Так он главный злыдень у нас на Петроградке, хотя в ихней иерархии всего лишь среднее звено, вроде римского примипила, ага… и сколько же нечесть родимая за меня зарядила?» «20 тыс. зеленью, плюс бонус за срочность». «Опа, ты у нас, стало быть, из особо нуждающихся… а кредит взять, стало быть, не судьба? Чего ж сразу человека подряжаться жизни лишать, тем паче, тебе ни разу не знакомого? Нехорошо, сударь, ой как нехорошо!» «Да по х*ю! — голос Под-ника внезапно приобрёл звонкую уверенность того, кому примерили петлю на шею, — я тебе скажу со всей пролетарской прямотой: обычных людей за такие бабки не заказывают! А кто из вас перед кем виноватей, мне без разницы… вы для меня, что пауки в банке — все на один манер. Одного взять, да прихлопнуть — с хрена ли нет-то? А мне деньги да зарезу и срочно! 1-я любовь, самая, что ни на есть, настоящая — знакомо такое?! — к злодею встряла, надо выручать… Да ты и сам недавно людей порешил на раз-два, чего ж негодуешь, товарищ?» Кармышев продемонстрировал искренне удивление, собрав лоб в баянные меха: «Лю-ю-ю-дей? А, это ты про мамашу с сынком? Поверь, амиго, никакие они не люди — ни разу, камрад!» Тут Под-ник сморщился от боли, что струбциной стянула висок: «Сука…»
             Уже не предлагая, Веня откупорил бутылку с минералкой — причём, довольно необычно, держа за пробку, крутнул саму бутылку два раза. И за тех же 2 вдоха-глотка шумно, как поршень в насосе, осушил её чуть ли не полностью. Глядя на Под-ника с лукавой, почти отеческой укоризной, вздохнул: «Заставил ты меня понервничать… вот сахарок, похоже, и поднялся!» «Да х*й там плавал! — с молниеносно вспыхнувшей злостью подумал Под-ник, — сахар у тебя, как у коня, впрочем, как у всё остальное, по ходу!» Кармышев вытащил из кармана портсигар, взгромоздился на сложенные друг на друга 4 истёртые «зиловские покрышки» и принялся отстукивать на нём что-то из Хачатуряна. Еле справившись с темой из последнего действия балета «Гаяне», отщёлкнул крышку и протянул его Под-нику: «Может, закуришь?» Под-ник машинально взял протянутую сигарету, не делая попыток перехватить руку, вывернуть и далее броском… — потому что точно знал: бесполезно, не сдюжит. Так же без ненужной суеты прикурил от щёлкнувшей под носом зажигалки — странной, облезлой и старой, похоже, ещё имперской, безбожно вонявшей бензином. Пряный дым ниндзей скользнул по гортани и пушистым котом развалился в лёгких — как там и был! Стало легко, а суетное бытие уже ничуть не обременяло — к хренам бы возню всю эту! «И сколько же тебе, амиго, нужно, чтобы женщину твою спасти?» «15 тыщ зелёных… но это без счётчика, а без него, похоже, не обойдётся». «Ого, реально барышня твоя встряла… и людишки, надо понимать, злые, старого помола?» «Ага, натюрлих из 90-х, всё старинке — утюг, цепью к батарее, а под занавес — ТТ в морду!» «Да уж… Давай-ка сейчас всё окончательно обсудим: со мной у тебя без вариантов. Ещё раз за моей спиной отсветишь, сломаю шею, веришь? — Под-ник, нехотя признавая суровую правду жизни, о которой намедни сам Маринке с воодушевленьем излагал, кивнул. — Вот и славно, с пунктом 1-м разобрались… Слушай, а тебе, по ходу, по хрену, на кого работать, главное, гонорар чтоб был повесомей, так? Так пошли ко мне в помогалы, шалман с нечестью один разгромить надо бы, в пару рук тяжко, а в четыре куда как сподручней, ты, похоже, рэйнджер знатный. Деньгами не обижу — 20-ку твою гарантирую, половину сейчас авансом… нет? А, аванса не надо — что ж, уважаю. Тогда десятка премиальных, как всё сработаем. Ну, по рукам, амиго?» Знать бы Под-нику, что «шалман с нечестью» была отнюдь не фигура речи, не поспешил бы он со столь вверительным рукопожатием, но, как уж вышло… Веня, меж тем, с наслаждением драпировал произносимое, выпускаемым изо рта сизыми кольцами дымом: «А теперь внимательно, хермано… Шансов дать заднюю после согласия у тебя не будет — без обсуждений. Но тебе бабки нужны, как воздух, а это со времён Авраама самый мощный мотиватор для любого… Так вот, есть одна матёрая сквалыга — Матильдой кличут, раньше, говаривали, ещё при Горбатом, деньги ссужала под проценты, лютые до ох*енья! На том и поднялась, хотя её дважды порешить пытались, — раз студентик, отчаявшийся от долгов, топором, да только ключицу разрубил, интеллигент слюнявый, а вот во 2-й — хату вчистую обнесли, а её саму на простыне к люстре, уходя, подвесили, — так сорвалась, как только тати ретировались, прикинь?!  А сегодня она главная на Петроградке по зелью. На «Рубике» у неё 2-уровневая квартира — ну, обычные «трёшки», просто одна под другой, на двух этажах выкупили и лестницу прорубили через потолок. Вот там-то, компаньеро, мы и разживёмся — ты баблом, а я дурью…» «Тебе она зачем, так торчишь жёстко?» «Нее.. в Неву спущу, разумеется. Сотню-другую молодняка спасём, будет чем у Господа отбрехиваться, когда на том свете прижмут…» «Мдаа… — Под-ник удивлённо мотнул головой, — не ожидал, честно, что ты такой идеалист! В одиночку решил с петропольской наркомафией  бодаться?» «А х*ля нет?» «Наивняк чукотский… тебя же давно вычислили, сам знаешь, и заказали. Теперь и меня до кучи с тобой, малахольным». «Очкуешь, дядя? А, по-честному ежли? «Да ни хрена! Всё одно, конец для всех уготован… Господь Бог ведь не военкомат, призовёт — х*й от мажешься!» «Ну да, и то верно… не поспоришь! А расскажи-ка, друже, под ещё одну сигаретку, про вашу с Арнольдом беседу, раз припомнилось», — и снова щёлкнул крышкой портсигара. Нежась в клубах гармонии с миром, Под-ник подробно, без купюр, изложил, всё что слышал и видел. И про предчувствия свои тоже, ибо не понравился ему Арнольд до крестцовых позвонков. Выслушав не перебивая, Кармышев подытожил: «Аллез на сегодня. Отоспишься нынче у меня, а завтра за артиллерией двинем, без неё никак. Матильдину цитадель абреки круглосуточно сторожат, договориться не выйдет, токмо в расход. Сдюжешь?» «Б*я, у меня три войны за плечами, так что давай без викторины для школьников, лады?» «Лады… лады-ладушки, соджиа-бой! А что юморишь, ценю. Так, в разбег, через час на этом адресе, запоминай и не опаздывай!» — и ткнул Под-нику смартфон в лицо, после чего справно, будто на пружинах, сиганул в темноту.
            Спалось Под-нику спокойно и крепко, как всякому ренегату, сделавшему, наконец, выбор между виселицей и плахой. На кухне, уверяя, что начавшийся день очевидно удастся, бренчало вечнозелёными «битлами» радио; шкворчала, вызывая в желудке почти родовые схватки, знатная жарёха из 6-ти яиц с частым орнаментом колбасы кружочками, и в добавок, умопомрачительно пахло свежесваренным, отчётливо недурственным, кофе. Заслышав за спиной шаги, Веня обернулся свежевыбритым оскалом: — Выспался? — На удивление, да. И совесть, странное дело, совсем не мешала! — А это от того, что правильную сторону выбрал, — абсолютно серьёзно ответствовал Кармышев, разливая из турки по чашкам ароматную жидкость. — Слушай, чешется спросить… — Не сейчас. Садись, ешь и внимай. После трапезы едем за стволами, к Костику-Индейцу. — Почему индейцу? — На Гойко Митича похож, просто в ноль. Только поседел сильно после Кавказа. — А стволы у него откуда? — Да отовсюду: ворованные со складов, от копателей винтаж, большей частью рухлядь, годная токмо на стене висеть, но иногда стоящие вещи выскакивают; от прежних хозяев, что упокоились или надолго присели… да мало ли? Твоя задача — грамотно определить качество товара. По х*ю внешний вид, главное, чтобы работали, как часы и не подвели в нужный момент. Для этого ты и едешь. Смогёшь? — Да чего ж нет… Погляжу: явные косяки сборки сразу проявятся по звуку ходя затвора и спуска. — А, это как в фильме «Хороший, плохой, злой» он револьвер из запчастей собирал? — Ну, типа того… — Ладно, кинуть нас не должны, человек он с репутацией, но ты шпалер свой древний захвати на всяк случай. Слухай, а чего упыри скрохоборничали, суки? Не «Глок», не «Беретту», блин, ТТ на край, а ствол времён Очакова и покоренья Крыма? — Вот тут ты зря, весьма продуманными хлопцами они себя проявили! Главный плюс револьвера — не остаётся гильз после пальбы, в барабане с собой стрелок их уносит. Патроны ведь на тебя заказные, как тот дятел ускоглазый мне растолковал, с отравленными пулями, — а это чёткий след к изготовителю… — С отравленными? Да ох*еть, это они меня, как дедушку Ленина Фани Каплан, пулями с ядом?! Вот же пидорасы, ничего святого! Хотя, у них-то откуда… На последней фразе Под-ник приподнял было бровь, но Кармышев уже запихнул в рот неслабый кусок яичницы и, пережёвывая, прикрыл глаза в блаженной истоме, — требовалось поспешать, пока всё не слопал.
             На неброском, землистого колера «вольво-универсал» (умеют же шведы еб*натский цвет отыскать!) они заехали во двор-колодец, встав чётко напротив нужного дома. С балкона 2-го этажа на них пытливо взирал всамделишный Гойко Митич — с орлиным профилем, накаченной грудью банками и пронзительным, как две стрелы дуплетом, взглядом чёрных глаз. Индеец с деланным равнодушием курил, не забывая тщательно сканировать дворовое пространство. Сочтя всё удовлетворительно-спокойным, он еле заметно махнул рукой — коммон, делавары! Или кто там ещё… В квартире было сумрачно, тихо и ожидаемо пахло ружейной смазкой. На низком, метра два с лишком в длину столе рядочкам замерли, строго по ранжиру, разнообразные стволы: от ещё советского, обшарпанного АК-47 до компактного, с компьютерную мышь, малокалиберного «браунинга». «Глядите, выбирайте… это образцы того, что в наличии. Количество треба уточнять», — глухо, чуть свистяще, хозяин прокомментировал свою немудрёную выставку-продажу. Опустив приветственную часть, с объятиями и хлопаньем по спине, как необязательную, сразу приступили к делу. Кармышев, понятно, тотчас ухватился за брутальный «Калаш»: — Сколько? — Да почти задаром. Сливы 7,62 запаришься искать. Их даже в Ульяновске перестали делать на тамошнем «патронном». Разочарованно вздохнув, Вениамин положил автомат обратно. — Чё, пострелять от души надумали, парни? Тогда АКСы, по 4 магазина к каждому, со склада, в смазке. Дорого. — Бабки не вопрос. Нужно, чтобы добротно и качественно. — О, слышу слова настоящего мужчины! — понять, говорит Костик серьёзно или стебётся, не представлялось возможным, по степени невозмутимости чела он мог потягаться с золочёной физиономией индейца с кофейной банки. Под-ник решил вернуть процесс в русло серьёзности и сухо осведомился: — Гранаты слезоточивые есть? — Опа, Скарамуш, банк решили хлопнуть? Или на пункте микрозаймов пока разомнётесь? — Индеец воочию подтверждал, что он с хохмой по жизни… Кармышев зевнул и свирепо, с наждачным хрустом, поскрёб подбородок:
             — Олег (оба, а Гойко-то в миру, оказывается, Олег!), давай сегодня без твоего мультипликационного юмора обойдёмся; ты им по армейке задолбал (а, вот вы где скорешились!), отвечай по существу! — Оки, друганелло… гранаты есть, но дорого — контрабанда, знаешь ли… Слышь, Скарамуш, вот гляжу на тебя и думаю: ты пластику лютую сделал, или в качалке так надулся? Вроде ты, а глянешь с ракурса другого — ни х*я не друг мой ситный, а? — в голосе Индейца прозвучало настороженное недоумение. — Выдохни, Гойко, гормоны пью, щитовидка у меня сдуваться начала, андестэнд? — Аааа, ясно теперь. Под-ник решил пособить Кармышеву слезть с ненужных расспросов: — Так, уважаемый. Два «Стечкина» обяз., и по паре магазинов к каждому. Есть такое? Индеец не удержался и снова расплылся керамикой в улыбке: — Ну, пацаны, вы точно Зимний решили опять штурмовать, не иначе!
             Спустя полчаса Веня невозмутимо отмусоливал из пачки сотенных «гринов» требуемую сумму, всю целиком, не торгуясь и не клянча скидку. В непроницаемых зрачках Индейца замерцало нечто вроде уважения: — Гляжу, Скарамуш, а пилюли, что пьёшь, тебе верняк на пользу… прям хочется и дальше столь же плодотворно общаться! Вениамин загнул уголок ближней купюры, глянул на давнего товарища и со спокойствием удава обронил: — Это вряд ли, амиго. Под-ник, придирчиво и со знанием дело проверивший всё, что они забирали, решил поинтересоваться: — Слушай, Константин, а не боязно такой арсенал держать чуть ли не в центре, в обычной квартире? В загородном поместье всяко надёжней бы было… Индеец пожевал нечто невидимое, сделав губы уточкой: — Ну, в принципе, посыл правильный. Конечно, за городом поспокойней, но клиенты ворчат — на въезде досмотр частый и в разы тщательней, чем у обычных ППС-ников в городе. А в этом бизнесе клиента всегда… — Мёртв! — гаркнул Кармышев и захохотал. Индеец сморщился: — Не понял? — Клиент всегда мёртв, сериал такой был, ещё тот гнусавый, что дуба дал… а, Володарский, озвучивал. В оригинале, правда, “Six feet under”, но так куда прикольнее! Костик снова продегустировал воздух: — Мда, Скарамуш, пилюльки твои, похоже, улётные до пи*деца просто!
             Рассчитавшись, Веня кивнул Под-нику: — Спускаемся за тарой! Тот недоумённо проследовал на выход. Из багажника Веня вытащил две большие, почти идеально прямоугольные сумки — с ними и вернулись. В них оказалась пара бутафорских колонок (вот же стервец смышлёный, восхитился Под-ник) JBL — пустых внутри, но с реалистично выполненными тарелками динамиков снаружи. В них тщательно запихали купленное: пару лёгких броников, больше для самоуспокоения, нежели для пользы (ну, если только от ножа!); два десантных АКС + 3 магазина к каждому; одну «Берету» и 2 «Стечкина» — тут Под-ник остался непреклонен, вознамерившись оплатить «своими», но Кармышев великодушно отказался. Прихватили, сочтя их нелишними, пару световых гранат — от слезоточивых благоразумно отказались — жди до полуночи, пока выветрится, либо в противогазе работай, а в нём со спины зайдут, х*й заметишь, пока не присунут (мнение Гойко)! Обозревая плотно набитую оружием (тщательно замотанным в старинные шторы) и амуницией «акустику», Индеец умильно заметил: — Вы, камрады, просто созданы для такой работы! И, приложив раскрытую ладонь ко рту, выдал на посошок 100%-е индейское вибрато: — Во-во-вол-во! — пи*дец, да и только!
               
                — 4 —
               
                Кому венец? Мечу иль крику?^16        
               
               Затащив 2-ю, особенно тяжёлую колонку, компаньоны собрались на кухне погонять чайку. Включив мощный, замигавший синими огнями, что твой звездолёт, электрочайник «Тефаль», Кармышев замер, задумчиво потирая руки с видом фокусника, вытащившего из цилиндра внепланового зайца: — А? Сработали-то как? Что швейцарские часики, слаженно и чётко! Под-ник кивнул и удовлетворённо хмыкнул, давая понять, что доволен не меньше: действительно, закупка стволов посередь бела дня, почитай, чуть ли не в центре Петрополя, прошла на удивление гладко — не придерёшься! Прихлёбывая ароматный зелёный Creatlur с саусепом, для удобство заваренный прямо в чашках, компаньоны завели неспешную беседу, с облегчением стравливая за ней копившееся напряжения последних суток. Они, почти шагнувшие за рубеж, за котором кровь — много крови, неизбежно сближались, становясь, как флибустьеры для последней рубки, у мачты, спина к спине. Ведь в случае неудачи запросто можно было лишиться башки — причём, отнюдь не в фигуральном смысле… — Слушай, а по-тихому никак? Или с минимальными потерями? Выходят же они когда-нибудь ну… для закупок там… — Ага, по выходным, в театр. — Кармышев сурово сдвинул брови в вольтову дугу. — Нет, кровь должна пролиться… это самый действенный способ заставить бояться тебя на этих землях. Как там классик наш сказывал: «…бичи, темницы, топоры»^, вот топоры — это про нас! — Ясно. Под-ник вздохнул и сделал заключительный глоток, сочно-горький до дрожи. Потом, запрокинув голову, негромко, но очень недурно запел: «Мы одни плеть им, мы одни узда им…Мы всегда успеем, мы не опоооздаееем!» Кармышев, улыбнувшись, кивнул и подхватил: «Настал час заката, маятник качнёёётся, а без нас, ребятаа, драка не начнётся! А без нас, ребяаата, драка не случииится — надо ж нам когда-то с жизнью разлучиииится!» — пели они так упоённо и слаженно, будто всё беспризорное детство, на пару, дуэтом распевали по вокзалам дальнего следования. —Ух, душевно вышло! — чуть смущённо прокомментировал сей неожиданный экспромт Под-ник. — Угу, следуя канонам мировой «повесточки» о толерантности, сейчас мы должны слиться в суровом, страстно-небритом поцелуе. — Да ну на х*й? — искренне изумился такому повороту Под-ник и, хлопнув ладонью по столу, закатился неподдельным, раскатистым смехом. Всё, что душило его эти дни и терзало, вырвалось, взорвалось наконец приступом неудержимого хохота — хриплого и надсадного, но до краёв полного той давней, почти позабытой мальчишечьей искренности.
             Пока гость стравливал остатки приступа веселья, Веня, убрав чашки, тщательно вытер стол и снял с холодильника неприметный доселе синий файлик с листами формата А4, каждый из которых был пронумерован. И следуя нумерации, разложил их на столе — то оказался крупно распечатанный план стародавней, 50-х годов строения, «трёшки» — с охренительного метража кухней и прихожей, дополненного монументальным величием совмещённого с ванною сортира. — Вот, стало быть, такова наша дислокация… — Ага, туалет типа сортир, обозначенный на схеме буквами «Мэ» и «Жо», — с готовностью снова заржать, подхватил Под-ник, но Кармышев рыкнул: — Отставить стёб, служивый, пора главным вопросом заняться! Гляди: у них таких квартиры две, одна под другой, 3-й и 4-й этажи, соответственно. В обеих входные двери усиленные, вырвать можно только со стеной, так что без спросу войти не выйдет. Квартиры сообщаются между собой внутренней, самопальной лестницей. Нижняя квартира — деловая, там склад текущего товара, кухня охране выделена, в зале — продажа и расчёт. Верхняя — там офис Матильды, основной склад и, главное, сейф с бабками. Хотя они, полагаю, до того в неуязвимость свою поверили, что деньги сразу в дорожные сумки складывают, для отправки Арнольду… — А, вот кто главный! — Да ни хрена, он обычное среднее звено, но подать себя умеет, базару нет. — Слушай, а там что, экскурсии после Фонтанки и Исаакия проводят? Ты откуда так про планировку знаешь? Кармышев нехотя процедил: — Неделю назад пару тамошних оптовиков выцепил да расспросил неспешно. — А они не сболтнут кому не надо, про твой интерес внезапный? — Эти-то?.. И тут Под-ник впервые увидал, как эта страшная метаморфоза случается на самом деле. Венино лицо неуловимо, но жутковато изменилось: дёрнув заострившимся подбородком, втянув щёки и глядя совершенно палаческим взглядом, Кармышев закончил фразу: — Уже нет. В очередной раз в груди у Под-ника пугливо царапнула лапкой его неизменная чуйка: ох и встрял ты, парень, ох и встрял! Но, сохраняя невозмутимость, он спросил снова: — А что конкретно с охраной? Кто и сколько? — Гут, правильный вопрос. Абреки, числом не менее 4-х. Дикие и бесстрашные, как и положено детям гор. Их надо будет валить сразу наглухо, иначе после хлопот не оберёшься. — Чёрт, пальбой весь дом переполошим ведь?! — Они не твоя забота, я пойду снизу, типа новый оптовик. А ты больно накаченно выглядишь для торчка, поэтому двинешь через верхнюю квартиру… разумеется, стволы с глушаками, тут без вариантов. — А я как в верхнюю хату влезу? — Есть у меня одна мыслишка… как раз для тебя, спортивный ты наш! Кармышев смолк, а Под-ник с удовольствием потянулся, радостно ощущая себя в настоящем, прах его побери, мужском деле! Так они и просидели на кухне почитай, до утра, заваривая чай без счёта, выкуривая по очередной душистой сигарете и временами споря до хрипоты… А в окно на них таращилась глупая, распухшая луна, спокон веку берёгшая пуще всякой чести свой реверс, дивясь на непостижимое свойство людей проживать свои короткие жизни суетно и бестолково…
             Уже знакомое депо в свете привычно-сдержанного солнечного дня выглядело ни на йоту приветливее — всё та же зыбкая, трясинистая тишина, готовая в любую секунду вскипеть дьявольским хохотом злодея. Кармышев с видимым удовольствием, изгибаясь ящерицей, сбрасывающей хвост, скинул наплечную поклажу — внушительный «натовский» рюкзак, как шкаф, 4х-угольный и столь же огромный. Под-ник замер рядом безмолвным статистом, неспешно гадая, к чему этот визит по местам недавней «боевой славы». На траву легли странновато-серого отлива комбинезон с рифлёными плечами, наколенниками и прочим рельефом, гасящим удары; колобком выкатилась спецназовская сфера с забралом, а следом вывалился цветастый осьминог: альпинистская сбруя из верёвок с кучей карабинов и страховочного пояса, а завершил всё свёрнутый в тубус обычный чёрный танковый комбез. — Таак… — чувствуя недоброе, протянул Под-ник, — это зачем, позволь узнать? — Хорош целкой прикидываться! — Кармышев браво сплюнул. — Ты же хотел узнать, как в квартиру попадёшь? Вот сейчас не только узнаешь, но и попробуешь! С крыши спустишься, рейнджер ты наш невъ*бенный, и в окошко влетишь со своими «стечкинами» , аки Бэтмен… и — Kill’em all, let God sort’em out! Перевод знаешь? — Слыхивал… Всех в труху, стало быть… а Господь рассортирует! — Точно так, амиго, всех до одного — и никак иначе!
             Понадобилось высадить 4 окна (2 со стёклами, 2 без), чтобы в 5-е Под-ник влетел практически идеально — хоть кино снимай: чётко, как гимнаст, приземлившись на согнутые в коленях ноги, моментально отщёлкнул страховочный карабин и выхватил пистолеты из набедренных кабур — бэнг-бэнг! — как в пособии по вызволению заложников! Кармышев щёлкнул языком: — Детс райт, рэйнджер! Почти зачёт, там же не спецназ тебя встретит… а мохнорылые на расслабоне, их в жисть никто не трогал, поелику крыша лютая, похоже, из «конторских»… Так что минут 15-20 у нас на всё про всё имеется. Въезд во двор заблокируем — пикап подходящий есть на примете… Под-ник слушал вполуха, заодно разглядывая рукава армейского комбинезона, местами вспоротые осколками стекла, словно бритвой — ни хрена не сталинит, мать его! Но вот кевларовый, что под ним, оказался практически невредим. Кармышев, закончив тираду, терпеливо ждал обязательного вопроса. — Где раздобыл? — Ну, где раздобыл, там уже нет, логично ведь? Главное, чтобы ты цел остался, и руки твои, straight shooter ты наш! — А на хрена тогда танковый сверху напяливать? — Ну, в кевларе уж больно футуристично смотришься, как в «Марвеловских» боевиках — глядишь, детишки со всего района сбегутся за автографом… а так — типа промышленный альпинист! — возразить иль добавить оказалось нечего…
             В час пополудни Веня притарахтел, как и было обговорено, на пикапе «Митсубиси», прямиком из 90-х, самого их начала, — местами даже ржавом, но огромном, что Т-72, а именно это и требовалось. Раскорячив его точно по диагонали въезда под аркой, он включил «аварийку» и вылез, волоча сумку с арсеналом. Под-ник прибыл прямиком во двор на полчаса раньше и скучал в неприметной, старенькой «хонде», бросить которую предполагалось здесь же, безо всякого сожаления. Эвакуационная «вольво» дожидалась компаньонов на проспекте снаружи. У прилежно накаченного текилой слесаря местного ЖЭка (падок муниципальный служащий на халяву, ох и падок!), с которым «случайно» пересёкся возле «К&Б», Кармышев спёр универсальный ключ от подъездных домофонов; помочь же отпереть чердак должен был набор отмычек, законопослушно купленный на китайском сайте. Под-ник, поспешавший за ним с собственным рюкзаком, только дивился подобному уровню криминального профессионализма у обычного, вроде, электрика, — ой ли? Надвинув на нос бейсболки с логотипом неведомой «Техносилы», компаньоны без проблем нырнули в соседний с нужным, подъезд. — Тишина прям благолепная! Вот что значит богоугодное дело! Треба, однако, поспешать, друже! — Кармышев подмигнул и бодро двинул по широким, стёртым множеством шагов истории, ступенькам. За считанные минуты подобрав отмычку, он отпер замок, и они тихо, как привидения, влезли на чердак. Далее всё пошло в темпе вальса: раскрыли, чуть повозившись, окошко и намертво закрепили страховочный шнур. Под-ник экипирован был заокеанской нечисти на зависть, вот только без автомата, — решили, что уж больно драматично, коли за спиной болтаться будет, — заметит кто, верняк истерить начнёт и в полицию названивать! Кармышев выдохнул: — Так, я пошёл. Телефон держи наготове, как звякнет, начнёшь вылезать и спускаться, всё в темпе рок-н-ролла! И зависнешь, пока смска с гагаринским «Поехали!» не придёт, значит всё, понеслось! А я к ним в дверь пойду стучаться, как положено… Замолчав, Веня развернулся и, мягко ступая, направился к выходу, чтобы спустя 3 минуты предстать обычным наркобарыгой средней руки пред «очком» домофона квартиры Матильды.
             Под-ник, не мешкая, распахнул створки окна на максимум, осторожно глянул вниз — всё норм, у вставшего колом пикапа уже отсвечивали баба в ярком, содранном, похоже, живьём с какаду, прикиде, с неприметным мужиком; причём, баба, понятно гневливо верещала на тему «где это мудак, которых надобно вешать тут же, на дворовой липе, другим дебилам в назиданье!». Под следующий куплет «напокупали, нищеброды, корыт гнилых, суки» и далее в том же, праведным гневом приправленном стиле, Под-ник пристегнул к поясу карабин леера и вздохнув о тщете всего земного, что странным образом заполонило умы и чувства сограждан, надел сферу, не опуская забрало. Тотчас, словно ждал за углом, змеёныш Кармышев оживил одноразового «китайчонка» — и тот оранжево ощерился дисплеем. Значит, в подъезд его точно впустили. Под-ник встал на подоконник, стараясь дышать ровно, повернулся спиной и раскорячив ноги по-крабьи, чуток очкуя, хрен ли там, оттолкнулся. Тщательно храня натяжение троса, легко толкая себя в бездну, он понемногу стравливал канат, опускаясь всё ниже, попутно дивясь красоте накрывшего его неба. Вскоре он завис над кухонным окном 4-го этажа — оставалось просто ждать.
             Тем временем Кармышев убедительно канючил через дверь, выпрашивая себе скидку, ибо без того ни хрена ты не реальный барыга! Джигиты, блюдя традиции, через туже дверь, но с другой стороны, весело посылали визитёра на х*й. Веня понимал, что это всего лишь обязательное интро, ибо был в курсе относительно главной приметы у барыг: 1-й покупатель определяет, каким будет день в плане навара. Если «отщипнёт» немного, так и будут весь день крохи тискать. А вот ежли отоварится достойно, маржа попрёт, как пить дать! Поэтому предусмотрительно запасся пачкой «пятитысячных» для пущего антуража, которой отсветил пару раз для вящей убедительности. Начальственный окрик положил конец затянувшейся забаве, и Вене пообещали 3 г. сверху, коли возьмёт не меньше, чем на четыре европейских «штукаря». Тот, с трудом подавив торжествующие нотки, с пионерским пылом заверил, что возьмёт на пять, — и его впустили! Не стоит и пробовать, впадая в сочинительскую тщету, пытаться описать то изумление — от первичного, с дугой изгибающимися бровями, до полного, так сказать, обсёру, что испытали джигиты, когда обычный, разглядываемый всего минуту назад в видеокамеру домофона питерский чепушила, на их глазах превратился в свирепого мавра с пылающим истовой яростью взором, — и левой клешнёй намертво, аж до хрусту, защемил кадык тому, кто оказался ближе, а недрогнувшей правой всадил сверкающий лубочной полировкой Mercworx (то был предложенный бонус от Гойко, растроганного финансовой сговорчивостью давнего сослуживца, и Кармышев не заставил себя упрашивать, выбрав «Архангела»!), заточенный до бритвы, прямо в горло, по самую рукоятку!
             Да, и в тот момент, когда снизошедшие горцы гремели отпираемой дверью, Веня на ощупь тиснул кнопку отправки смс — и всё дальнейшее происходило под звон высаживаемого окна — то эффектно, мужику в шапчонке с ушками на зависть, явился, а вернее, влетел Под-ник. Сносно приземлившись, он рванул, к хренам собачьим, страховочный карабин и со сноровкой, сделавшей бы честь завсегдатаю салунов на Диком Западе, выхватил своих «стечкиных» из набедренных кабур. Обретая себя нового, несокрушимого и злого — «вящим жаром возгоря…»^19 — он заорал, счастливо забрызгивая исподнее стекло забрала: — Кабзда вам, басурмане! Полная, бл*ха, кабзда! — и принялся палить с обеих рук, как когда-то учили... И пусть из-под шлема донесся лишь плохо различимый рёв, этого хватило, чтоб мохнорылые ох*ели и замерев изумлёнными истуканами, прилежно словили предназначенные им пули. Снизу, вселяя уверенность, что всё, сука, сегодня удастся на славу, заплямкал, пытаясь сквозь кляп глушака наораться вволю, АКС — Кармышев, выдернув его из школярского рюкзака, методично и результативно подтверждал своё реноме когда-то лучшего стрелка в роте. Под-ник ловко отщёлкнул опустевшие обоймы, вернул одного «Стечкина» в кобуру, выдернул запасную и моментально перезарядился. Теперь оставалось только добивать. Внезапно вспомнив, как отец с только что освободившимся дядей (4 года за наезд со смертельным исходом), мрачно пьяные (дяде, мажору и любимчику всей родни, на зоне пришлось несладко), свирепо, словно бросая вызов судьбе-злодейке, пели, аккомпанируя на расхристанном вдрызг частыми переездами баяне «Ой, то не вечер», — он заорал, желая успеть попасть в терцию с ними, ушедшими давно и навсегда:
             — Мне-ее малым-мало спалооось, ой, да во сне-ее привиделооо-оось… — спокойно и уверенно, будто в тире, расстреливая мечущиеся, косматые тени... 
               
                — 5 —
               
             Кармышев, отдать ему должное, водить умел. Лихо миновав 3 перекрёстка под самый, что называется, «обрез» зелёного — причём, на 2-м он чуть было не принял на капот зазевавшегося хипстера, опрометчиво ступившего на «зебру» на жёлтый, — с обязательной бородою и в чудных наушниках-колоколах, задумчиво вкушавшего петропольские виды под завывания каких-нибудь непальских шаманов. Веня, не сбавляя скорости, только прорычал в такт двигателю «куда, пидрррота!» и промчался, едва не отдавив балбесу ноги. Лишь миновав 4 квартала, он выдохнул, сбросил скорость и перестроился в средний ряд. Откинувшись на подголовник, ткнул пальцем в панель, где синело: FM Stations. Тотчас барственный баритон пообещал охрененные скидки неизвестно на что, а следом уклонист Слава Бутусов, обсираясь в пацифистском задоре, заблажил: «…и втоптал меня в хаки!»^20. Переглянувшись, компаньоны, словно сговорившись, выдали в унисон: — Ох, артист! Ну и артист!^21 — и дружно заржали.            
               







Снизу заплямкал, пытаясь через кляп глушака наораться вволю, АКС — то Кармышев методично и результативно подтверждал своё, реноме когда-то учшего стрелка в роте.    
 Импересса моего лорда Совесть, видите  Гдели, не любит тешить себя арабскими сказками. Иннокентий Анненский  из статьи «Достоевский» 1905 «Не мудрено, что он надеется повалиться прямо в объятия божии на том свете.» Н. А. Добролюбов письмо к Н. И. Гречу (за подписью Анастасий Белинский). My part is ended on thy stage. Бен Джонсон «Труды» 1616, стих 4 «К миру» — Моя роль окончена на твоей сцене.      
       
     А я всё думал, кто ж тот Айвенго, что Маринке взялся пособлять? А тут глядь знакомые все лица! — Силый, глумливо собрав воедино морщины, в одной фразе выдал весь гуманитарный запас, почерпнутый из тюремных библиотек.            
 



Ко дню сегодняшнему Силый основательно поистаскался: три отсидки, в паузах между ними кокс, бухло и девки, — и если раньше он просто не отличался красотой, то теперь, сгорбившийся и поседевший, таская злое, обрюзглое лицо, напоминал пасквильный персонаж очередного, не особо удачного продолжения саги о похождениях гномов за кольцом.

Гудящим набатом в голове воцарился хаос из невыплаканных слёз и непрочитанных молитв, заполнив сознание, как битум, с липким избытком.

Под-ник понимал, что умрёт непросто. Упыри толк в пытках явно знавали, а за убиенного главаря спрос с него будет жестокий — со сдиранием кожи и прижиганием паяльной лампой… Легко вспрыгнув на парапет крыши, он на секунду обернулся, небрежно мазнув взглядом искажённые злобой рожи бандитов, спешивших к нему. Повернулся и за неимением коньяка, глотнул ветра. Раскинув руки, торопясь, чтоб не схватили, улыбаясь, прошептал: «Ну, Марина Анатольевна, похоже, скоро свидимся!» — и сделал шаг в пустоту.
                — 3 —
                Блаженны те, в чьих рукавах ветер…
«Ну что, положил аспида?» — саркастичный тон вкупе с сутенёрским прищуром давали понять, что прежний Казанцев вернулся: ироничный старпёр, битый жизнью и еденный молью, со старообрядческими позывами в устной речи. «Да хрен там! Мохнорылый из правильной волыны пальнул, еле увернулся… вот, пульку подобрал, глянь, мож бьётся где пистолетик-то?» (Волгин знал о склонности эксперта сумерничать с термосом чая с 1/5 коньяка на объём и печальными неграми в наушниках, шерстя базу на предмет совпадений, что не единожды давало оглушительный результат с раскрытием дел, дотоле считавшихся безнадёжными «глухарями»)  Казанцев довольно ухмыльнулся, принимая мятую от ударов по бетону пулю, жёстко при этом произнеся: «Обязательно, Костя, гляну… мы их, сук, из-под земли откопаем… и обратно зароем — навсегда!» — так быстро, а главное, незаметно, рядом с остывающим телом Оленьки, оба снова стали обычными петропольским сыскарями со стажем, чьё призванье — разгребать эту неизбывную кучу навоза, что с непостижимой иронией свыше зовётся жизнью. И без какой-либо позы иль нарочитой статичности замерли они часовыми в той самой погребальной тишине, когда душа упокоившейся, превозмогши, наконец, телесные путы, устремилась ввысь, подобно лучу света: «…И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских врат, Причастный тайнам, — плакал ребёнок, О том, что никто не придёт назад.»^
У нас, у русских, ведь как: высшая правда, высший судия, пред которым все меркнут. «Кто богу не грешен царю не виноват», — так вот, никак по-другому.
Казанцев сморщился, то ли от горечи водки, то ли собрался заплакать — оказалось, нечто среднее: выдав обязательно-сиплое «ключишница водку делала», он сгорбился, меланхолично жуя что-то невидимое, от чего сделался скорбным и старым. «А я помню, Костя, Оленьку в первый её день... свежесть, настоящая девичья свежесть! Думаю, ну что тебе, славная, посередь нас, упырей конченных, делать? Ну, и выдал для успокоенья из классика: Верный, говорю, выбор, барышня. Неделя этой жизни, барышня, научит вас больше, нежели семь томов мёртвой статистики!» Н. А. Добролюбов «Слухи» 
                — 3 —
Медный оклад заката, окаймив пейзаж, придал ему тусклый иконный лоск, навязчивый и отчасти фальшивый. В правом углу горизонта не хватало чахлой лампады.Под-ник закурил 2-ю, совершенно не задумываясь над тем, как легко он снова начал курить — будто и не было в помине 11-ти лет стоического воздержания от табака.   
…что слава Господня в том, чтобы скрыть, а человечья — сыскать. В. Набоков
Прошлое — единственный рай, из которого человек не может быть изгнан. Жан-Поль Рихтер.
Бога же с Свидригайловым не было давно — рано он его продал, и продешевил, должно быть. Тоже ведь и тут опыт нужен. И. Анненский «Искусство мысли»

Опрокинутые маяки нашей памяти, /обманывающие/ искажённым светом заливающие вымышленные ландшафты, — всё будет, да не так, совсем не так…
      Caesarem licet standem mori Цезарю дано показать, как надо умирать
Пускай умру — печали мало, одно страшит мой ум больной, чтобы и смерть не разыграла обидной шутки надо мной. Добролюбов
Несть человек, аще поживёт и не согрешит. Ты один кроме греха…
Citta dolente (итал.) — поэтическое обозначение ада, употребляется в значении «тюрьма»
Nolite flere, non est  mortus, sed dormit (лат.) — не плачьте — он не умер, он только спит.
Per la bocca de su herida  — кричать устами своей раны (исп. Поговорка)
The rest is silence — «дальнейшее /дальше/ — молчание /тишина)» — последние слова Гамлета
Я с ним знаком: то в самом деле перл… — Гамлет в пре. М. Лозинского               
Прям бусидо у Толстого: В человеке вообще нет ничего цельного. Он роковым образом осуждён на раздвоение: если в нём побеждает скот, то это нравственная смерть; если побеждает человеческое в лучшем смысле слова, то эта победа часто сопровождается таким презрением к самому себе и отчаянием за других, что почти неизбежна смерть, и притом очень часто от собственной руки. сказки Laboule “Contes poure entendre lebout…” сказки, которые следует слушать стоя
Христос имеет множество слуг, но мало последователей
…можно скорбеть, если к тому есть повод, лишь об оставшихся, а не об умерших
Толстой (из письма А. Ф. Кони) но считаю бесполезным и нехорошим учтиво просить о том, чтобы люди не ели других людей
Noblese oblige (Благородство/положение обязывает (фр.)
«Мама, это человек или нарочно?» Александр Николаевич Апухтин, болезненно тучный, с немой, нескончаемой драмой в глазах.

                Примечания:
                ^ испанская поговорка времён Конкисты;
                ^2 Иннокентий Анненский, из сонета "Конец осенней сказки";                ^3 Н. Гумилёв, эссе «Наследие акмеизма и символизма»; ^4 улица в Нью-Йорке, главное сосредоточие наиболее известных джазовых клубов 40-х-50-х гг. рошлого веке; ^5 так в царской России 19-го века называли воров-рецидивистов; ^6 стихи взяты из 4-го «американского» романа (пер. С. Ильина) В. Набокова «Пнин», где их читает бывшая жена главного героя; ^7 репринт дизайна конверта одноимённого дебютного альбома английской группы Bad Company от 1974 г.; ^8 безусловный киношедевр Алана Паркера, фильм «Сердце ангела»; ^9 имеется ввиду фото актрисы Ирины Алфёровой, сыгравшей Констанцию Буонасье в 3-хсерийном фильме режиссёра Юнгвальд-Хилькевича «Три мушкетёра», имевшем в СССР бешеный успех; ^10 «О, ужас, ужас, ужас!» — восклицает Призрак в «Гамлете»; ^11 Эдуард Веркин «Остров Сахалин»; ^12 Федерико Гарсиа Лорке, стихотворение «Неверная жена»; ^13 “Good for mothing!” — «Удачной /Доброй/ охоты на ночных мотыльков!» —  финальная строчка первого романа В. Набокова, написанного в Америке, разумеется, по-английски, “Bend Sinister”, и она довольно сложна для точного перевода на русский; автор предложил свой вариант. ^14 цитируется 2-й куплет песни группы Rainbow “Love’s No Friend” из альбома “Down To Earth” от 1979 г.; ^14 Николай Некрасов, стихотворение «Несчастные (Тяжёл мой крест…)» 1856 г.; ^15 американский киноактёр, наиболее известный ролью в фильме «Жажда смерти» 1974 г., где играет законопослушного архитектора, волею трагических событий ставшего безжалостным борцом с уличной преступностью; ^16 из стихотворения А. С. Пушкина «Бородинская годовщина» от 1831 г.; ^17 из стихотворения А. С. Пушкина «Поэт и толпа» от 1828 г. ^ 18 песня Александра Градского «Маятник качнётся» из российско-белорусского фильма «В августе 44-го», реж. Михаил Пташук, 2001 г.; ^19 «И вящим жаром возгоря, извлёк он саблю смертоносну…» — из стихотворения Ивана Дмитриева «Ермак»»; ^20 из песни группы Наутилус Помпилиус «Шар цвета хаки»; ^21 из советского мультфильма «Дед Мороз и лето» 1969 г.



 



©