Запах вечности

Эту книгу написал пёс. Человек просто перевёл с
собачьего.
Горина Наталья


Бездна пахла озоном, железом и жареным мясом. Последнее,
впрочем, было ожидаемо: когда твой звездолет состоит из перера
ботанных консервных банок и сворованных с военной базы ионных
ускорителей, запах горелого мяса — это не симптом, а норма.
Пёс по кличке Хорт стоял на капитанском мостике, положив
тяжёлую, умную голову на пульт управления. Точнее, на кнопку ава
рийной разгермизации, которую его бывший хозяин, доктор Арка
дий Белов, заклеил пластырем после того, как щенок Хорт случайно
выдул в космос коллекцию любимых кактусов.
— Хорт, — раздался из динамиков усталый синтезированный
голос ИИ, названного бабой Катей. — Я зафиксировала учащённое
сердцебиение. Это страх? Или ты снова учуял синтетическую говя
дину в пищевом отсеке?
Хорт фыркнул. Страх? Глупости. Просто за иллюминатором, там,
где чёрная пустота медленно перетекала в фиолетовое марево туман
ности Грустного Кита, было что-то не так. Что-то, от чего шерсть на
загривке вставала дыбом, даже несмотря на инъекции антигравита
ционных транквилизаторов.
— Он чует, — прошептал доктор Белов, появляясь из тени
ремонтного люка. Аркадий был стар, сед и так же потрёпан, как
его корабль. Пятьдесят три года поисков «Гнозиса» — легендарной
базы, где, по слухам, располагался архив Истинного Смысла. Пять
десят три года, десять псов-компаньонов, и только Хорт остался.
Остальные умерли от старости, радиации или тоски.
— Близко, баба Катя? — спросил Белов. — Если считать «близко»
расстояние в полторы астрономические единицы, то да. Если счи
тать по-человечески — срать мы хотели такие расстояния.
Хорт коротко гавкнул. Он любил бабу Катю, даже если у неё не
было тела. У неё был характер. Как у той дворняги с мусорок Плу
тона, с которой Хорт когда-то дрался за кусок термостойкого поли
мера.

Доктор погладил Хорта за ухом. Ладонь пахла машинным мас
лом, страхом и безнадёжной любовью к ответу, которого, возможно,
не существовало.
— Что ты там чуешь, мальчик? — спросил он. — Или кого?
Хорт не мог ответить словами. Но если бы мог, он сказал бы так:
Я чую конец. И он пахнет как первая косточка, которую я зарыл во
дворе, когда был щенком. Он пахнет домом.
Но Хорт просто тявкнул и махнул хвостом, сбив с пульта кружку
с засохшим кофе.
Корабль вошёл в туманность, и реальность распустилась.
Стены рубки вдруг стали полупрозрачными. Звёзды заиграли
всеми цветами, включая те, которых не существует в природе Земли.
Запахи смешались в один гигантский аккорд: эвкалипт, грозовая
туча, ржавчина, вяленая рыба и запах женщины, которая гладила
Хорта по животу в прошлой жизни. Хозяев у Хорта было много.
Аркадий — последний, но не первый.
Баба Катя запищала тревожно: — Обнаружен объект! Нейтрон
ная структура, органическая, размером с с футбольный мяч. Это
«Гнозис». Он реален.
«Гнозис» не был станцией. Он был существом.
Посреди туманности, свернувшись калачиком, лежала огромная
псина. Размером с небольшую луну. Её шерсть переливалась галак
тиками, глаза были закрыты, а нос — влажный и чёрный как внезап
ная пустота — покоился на лапах, усеянных кратерами, напомина
ющими вулканы Ио.
— Святый угодник, — выдохнул Белов. — Собака.
Хорт замер. Он не залаял. Он не зарычал. Он узнал.
Запах этого существа был запахом всего сразу. Запахом первого
одноклеточного, выползшего на сушу. Запахом динозавра, который
умер, чтобы млекопитающие заняли его место. Запахом волка, кото
рый впервые не испугался человека. Запахом собаки, которая легла
у костра и заснула под звук племенной песни.
Баба Катя, надрывая процессор, озвучила данные: — Архив это
не архив. Это ядро. Оно излучает ответы на не заданные вопросы.
Доктор, я читаю прямую трансляцию: «Смысл жизни — это»

Динамик зашёлся мерзким писком. Баба Катя не могла перевести.
Язык был старше времени.
— Высаживайся, Хорт, — сказал вдруг Белов. Голос его был спо
коен. — Скафандр настроен на твою физиологию. Иди. Я не могу.
Это место для тех, у кого четыре лапы и сердце больше, чем амби
ции.
Хорт посмотрел на хозяина. Человек плакал. Пятьдесят три года,
и в последний момент — осознание. Он не достоин. Он — тот, кто
искал ответ, тогда как надо было просто быть.
Хорт ткнулся мокрым носом в колено Аркадия, лизнул солёную
каплю и шагнул в шлюз.
Космос оказался не холодным. Он оказался мягким, как старое
одеяло, и пах лавандой, которой никогда не было на корабле. Хорт
побежал по пустоте. Лапы не нащупывали опоры, но он бежал. Он
бежал к огромной собаке, свернувшейся на краю всего.
Когда он коснулся её носа, мир взорвался тишиной.
Он понял.
Не головой — нет, у собак нет головы в том смысле, как у людей.
Он понял шкурой, хвостом, каждым волоском на спине.
Смысл жизни в том, чтобы искать. Не найти. Потому что то, что
найдено, перестаёт жить.
Всё, что создало эту гигантскую собаку — все цивилизации, все
боги, все люди, которые мучились вопросом «зачем?» — они оши
бались. Они думали, что ответ — это дверь, за которой покой. Но
ответ — это дорога.
Существо открыло глаза. В них не было мудрости. В них была
бесконечная, слепая, щенячья радость. «Гнозис» не хранил смысл.
«Гнозис» был вопросом, принявшим форму первого друга челове
чества.
— Ты ищешь? — спросил Хорт. Он не знал, как умеет говорить.
Просто слова сложились сами.
— Я жду, — ответила огромная собака. — Чтобы кто-то пришёл
и спросил меня. Ты спросил. Теперь беги обратно.
— Зачем?

— Чтобы рассказать хозяину. И пусть он снова ищет. И его внуки.
И крысы в трюме его корабля. И бактерии в конденсаторе. Поиск —
вот единственный закон. Остановка — смерть.
Хорт лизнул гиганта в нос. От этого прикосновения по туманно
сти прошла рябь, и один из кратеров на лапе существа зарос редким
зелёным мхом.
А потом Хорт бежал обратно.
В шлюзе его вырвало. Космическая болезнь? Нет. Он пытался
выдать словами то, что умещается только в нюх и в сердце.
— Ну? — Белов смотрел безумными глазами. — Ты видел? Ты
понял? Говори!
Хорт сел. Склонил голову набок. И гавкнул.
Несколько раз.
Гавк означал: «Мы никогда не узнаем. И это прекрасно. Пока ты
не знаешь — ты жив. Ты искал пятьдесят три года. Эти пятьдесят
три года и были смыслом. А не ответ».
Белов заплакал. Но теперь — другими слезами.
Баба Катя, перегрузившая все логические цепочки, вдруг выдала
на экран:
— Я вычислила. Вероятность наличия смысла у вселенной равна
вероятности того, что собака поймёт теорию струн. Иными словами
— смысл есть, просто вы не те инструменты берёте.
Хорт подошёл к миске. В ней было налито что-то отвратительное
— «рацион космонавта 47», но он съел. Потому что это тоже было
частью поиска.
Корабль развернулся. Туманность Грустного Кита осталась
позади. Хорт лёг на своё место под пультом, положил морду на лапы
и закрыл глаза.
За иллюминатором, в фиолетовой мгле, ему почудилось, что
огромная звездная собака пошевелила хвостом. Раз-другой. Неопре
делённо. Но радостно.
А где-то на окраине галактики, возможно, рождалась новая циви
лизация, и её первые астрономы, глядя в небо, видели странное
созвездие в форме кости. И ломали головы: зачем? Кто? Почему?
И это был правильный вопрос.

Хорт зевнул, щёлкнув зубами, и сквозь сон подумал то, что не мог
выговорить никогда: Если бы я знал всё, я бы умер от скуки. А так
— есть запахи. Есть хозяин. Есть завтрашнее утро, когда я проснусь
и в очередной раз попытаюсь понять, зачем баба Катя спрятала мою
любимую погремушку в реакторный отсек.
Вот мой смысл. Ищи, Хорт. Ищи.
Корабль летел в никуда. И это было идеальное направление. Про
шло два года после встречи со Звёздным Хортом.
Часть вторая. Те, кто остались
Корабль «Поплавок» (прежнее гордое имя «Искатель» было уте
ряно вместе с правым обтекателем во время аварии на астероидном
поле пояса Койпера) теперь летел не к цели. Он летел от.
Аркадий Белов забросил навигацию. Он сидел в кресле, уставив
шись в одну точку, и перебирал чётки, сделанные из гаек. Прошло
два года с тех пор, как Хорт принёс с туманности ответ, который
нельзя было перевести. Два года, как доктор понял главное: искать
больше нечего. А без поиска человек — просто мясо с тоской.
— Баба Катя, — сказал Белов хрипло. — Есть где-нибудь что
нибудь?
— В каком смысле «что-нибудь»? — уточнил ИИ голосом устав
шей библиотекарши. — В галактическом масштабе — да, есть всё. В
масштабе твоей депрессии — нет, ничего нет. Даже аптечки пусты.
Ты забыл пополнить запасы транквилизаторов. Два года как.
— Я не про таблетки. Я про загадку. Тайну. Вопрос без ответа.
Баба Катя помолчала. Загудели вентиляторы охлаждения — она
просчитывала варианты.
— Ты хочешь, чтобы я солгала? Могу. Скажу, что за следующим
поворотом чёрной дыры скрывается чайная церемония атлантов.
Или что радиосигнал с Андромеды расшифровывается как рецепт
бессмертного борща. Но правда в том, доктор, что Хорт прав.
Хорт, дремавший в углу на груде грязных комбинезонов, поднял
одно ухо. Он не спал. Он вообще почти не спал в последнее время.
Потому что за два года его собственный нос начал улавливать нечто
странное.

Тонкий запах. Как будто вселенная трескается по швам. И из тре
щин сочится скука.
Да, скука имела запах. Запах пыли на книжной полке, которую
никто не открывал сто лет. Запах забытой игрушки под диваном.
Запах звёзд, которые устали гореть.
— Баба Катя, — вдруг сказал Хорт.
Все замерли. Потому что Хорт не умел говорить. Вернее, не умел
раньше.
— Я не понял, — произнесла баба Катя. — Ты издал звук, похо
жий на «бабкатя», или мне перегрелись нейронные сети?
— Я сказал «баба Катя», — повторил Хорт. Голос у него был низ
ким, ворчливым, как у старого таксы, которая пережила всех врагов.
— И я не знаю, как это делаю. Наверное, с тех пор как я коснулся
носа того большого пса что-то во мне переключилось. Я слышу
мысли. И могу их облекать в слова. Только это трудно. Как зарыть
кость лапой, у которой нет когтей.
Аркадий Белов медленно повернулся. Его лицо, заросшее седой
щетиной до самых глаз, выражало не удивление, а дикую, первобыт
ную радость.
— Ты заговорил, — прошептал он. — Пёс заговорил. Это это
чудо.
— Это не чудо, — проворчал Хорт. — Это побочный эффект. Слу
шай меня, Аркадий. Ты всё не так понял. Смысл жизни не в том,
чтобы искать. Смысл жизни в том, чтобы кому-то было тебя искать.
Доктор моргнул.
— Что?
— Та большая собака, — Хорт почесал за ухом задней лапой, и
этот жест был таким человеческим по своей нелепости, что Белов
чуть не засмеялся. — Она не ждала тебя. Она ждала меня. Понима
ешь? Человек не был нужен. Потому что цивилизация подошла к
пределу. Вы, люди, нашли почти всё. И когда вы найдёте последний
ответ — вы умрёте. От скуки. От того, что не останется вопросов. А
собаки мы никогда ничего не ищем до конца. Для нас каждый новый
день — это запах. И если вы, люди, хотите жить вечно — вы должны

стать как мы. Забыть слово «зачем». Оставить только «где кость?»
и «кто идёт?».
Баба Катя выдала долгий, сложный звук, имитирующий вздох.
— Он прав, — сказала она нехотя. — Я проанализировала исто
рию человечества. Величайшие открытия были сделаны по ошибке.
Величайшие смыслы рождались из глупости. Вы никогда не были
рациональны, доктор. Вы были импульсивны. Как собаки, которые
гонятся за собственным хвостом и делают вид, что это великая охота.
Аркадий встал. Ноги его дрожали. Пятьдесят три года поисков,
два года депрессии, и вот — пёс, которого он подобрал щенком на
помойке космопорта Титана, объясняет ему устройство счастья.
— Значит, — сказал доктор медленно, — мне нужно перестать
искать?
— Нет, — рыкнул Хорт. — Ты глухой, что ли? Нужно искать не
то. Ты искал смысл. Найди теперь что-нибудь глупое. Например,
почему баба Катя каждое утро запускает диагностику систем именно
в 6:47, а не в 6:48. Или сколько пятен на левом ухе Звёздного Хорта.
Или куда делась та самая синтетическая говядина, которую ты обе
щал мне две недели назад.
— Я съел её, — признался Аркадий виновато. — В прошлый при
ступ тоски.
Хорт вздохнул. Тяжело. С облегчением.
— Вот видишь. У тебя уже есть тайна. Раскрой её. Почему ты
украл еду у собаки? Какой в этом глубинный, метафизический под
текст? Иди, думай. А я пока посплю.
Пёс свернулся калачиком, сунул нос под хвост и мгновенно засо
пел.
Баба Катя отключила свет в рубке, оставив только аварийную
подсветку гирляндой, которую Хорт когда-то притащил с заброшен
ной станции (он любил, когда огоньки мигали). Аркадий сидел в
темноте, смотрел на звёзды и пытался понять: украл ли он говядину
потому, что был голоден, или потому, что подсознательно хотел,
чтобы Хорт на него обиделся. Потому что обида — это тоже связь.
А связь — это жизнь.

За иллюминатором, в глубоком космосе, промелькнула комета. И
Аркадию на мгновение почудилось, что в её хвосте — две точки,
похожие на весёлые собачьи глаза.
— Кажется, — прошептал он бабе Кате, — я снова хочу искать.
— Знаю, — ответил ИИ. — Я уже проложила курс к случай
ной координате. Никто там никогда не был. Вероятность найти хоть
что-то — ноль целых две десятых процента. Идеальное место для
надежды.
Хорт во сне дёрнул лапой. Ему снилось, что он гонится за зайцем,
а заяц — это чёрная дыра, а чёрная дыра смеётся. И это был лучший
сон за всю его собачью жизнь.
А в двух парсеках от них, свернувшись калачиком, Звёздный Хорт
приоткрыл один глаз, посмотрел в сторону удаляющегося корабля и
зевнул. Из его пасти вылетела новая галактика — маленькая, горя
чая, пахнущая свежеиспечённым хлебом.
Беги, — подумал он. — Беги, Хорт. И пусть хозяин бежит за
тобой. И так — пока вселенная не научится наконец главному.
Главному — что не нужно знать ответ. Нужно любить вопрос.
И Звёздный Хорт снова закрыл глаза. На миллиард лет.
Корабль «Поплавок» летел в никуда. На борту старый человек,
говорящий пёс и искусственный интеллект с характером дворняги
спорили о том, что лучше: варёная колбаса или сырокопчёная, и
заодно пытались понять, почему гравитация в четвёртом отсеке
иногда переворачивается на сто восемьдесят градусов ровно в тот
момент, когда Хорт писает в угол.
Вопросов было больше, чем ответов.
И это был единственный правильный способ существовать.