Условность Часть 2

  2
  Зашёл он в свой кабинет. Кабинет был обширен — всё это досталось ему от папы, горе-дурака. Книги на полках с обеих сторон, большой угловой стол с множеством потайных задвижек, огромные картины русских художников, старый комод с подзолоченной посудой и окно во всю стену с видом на сад. Теперь всё это принадлежало ему. Впрочем, отец его не был человеком особенно важным в семье. Держался надменно, будто царь, но стоило появиться матушке — и Сергей Александрович Лаврентьев превращался в маленького несчастного тушканчика. А Марью он любил до беспамятства. Души в ней не чаял. Как-то раз, после тяжёлой, словно гиря, ссоры Сергей Александрович вдруг переменился. Ходил по поместью тихо, будто ничего и не случилось, часто запирался у себя и просил не тревожить его — мол, работы невпроворот. Вёл он себя как старый кот, который чувствует приближение смерти и заранее ищет тёмное укромное место. Голос его стал вялым и печальным, словно после долгой пьянки. Глаза опухли как пельмени, волосы вечно торчали кучерявыми хохолками, а весь вид сделался каким-то небрежным и потухшим. И вот прошло уже три дня, а он всё ещё сидел в своём кабинете. Весь дом запереживал и всполошился. Не вытерпев пятого дня, слуга Герасим, с двумя руками толщиной почти со ствол дерева, выбил дверь в его кабинет. Как только выбил он эту кедровую дверь, в нос ударил резкий запах гнили. Вонь была невыносима, аж весь дом насквозь пропах. Месяц потом окуривали травами комнаты, меняли полы, жгли благовония, чтобы этот зловонный запах свести на нет. Похороны прошли в тех кедровых чащах, недалеко от поместья. Мало людей пришло на похороны — пришли будто не по памяти, а потому что обязанность притащила. Брошенным, словно ненужный котёнок, оказался Сергей Александрович. Даже Марья, его любимый ангел во плоти, от него отвернулась. Священник суетливо зачитал молитву перед могилой и, едва закрыв книгу, отступил в сторону. Люди перекрестились и тут же начали расходиться. Никто не задержался, чтобы почтить память усопшего.
  Всё это пережив заново в своём воображении, Павел невольно вздрогнул. Ходя торопливо и наворачивая круги по кабинету с серьёзным видом, он всё думал, кого пригласить на поминки матери.
У всех родственников то собака заболеет, то кошка рожает — иначе говоря, оправданий полный вагон. Иногда казалось, что они настолько не хотят сюда приходить, что их приходится не уговаривать, а платить деньгами. Стоило только предложить деньги, как они сразу начинали проситься в особняк, будто голуби на хлеб слетаются.
  Павел глубоко вздохнул, сел на диван, взял бумагу, сделал из неё конверты и начал строчить: «Дорогому человеку Ивану Васильевичу Лаврентьеву от дома Лаврентьевых. Приглашаем вас на...» Так изготовил он около тридцати приглашений. Приступая к тридцать первому, Павел вдруг поднялся и с лицом, будто говорящим: «Ну и бог с ним», направился в спальню. Держа в руке зажжённую свечу, долго шёл он по тёмным мрачным коридорам. Идя по этому лабиринту, который знал с пеленок, он рассматривал огромные портреты отцов и дедов.
Ничего уже не испытывал он к этим лицам. А ведь в детстве восхищался ими, чтил их за деяния, что привели род Лаврентьевых к величию. Теперь же это были лишь масляные краски на холсте да тяжёлые позолоченные рамы. Отворив дверь в спальню, Павел сразу плюхнулся на кровать. Даже обувь не снял. Медленно засыпал он, думая о завтрашнем дне. Как упал лицом в подушку, так и лежал, не двигаясь.